Папье-маше

Контракт с мистером Сайнсом начинал действовать с Сингапура, и мысль об этом висела где-то фоном. Формально у него было ещё несколько свободных дней, но по ощущениям — всего пара вдохов, прежде чем его снова затянет в привычную воронку перелётов и паддока. На свой день рождения он решил просто исчезнуть из Монако. Келли с девочками изначально планировали приехать к нему сами — провести пару дней, поменять картинку, устроить что-то вроде небольшого семейного праздника у моря. Но чем ближе становилось тридцатое сентября, тем тяжелее было находиться в Монако. Квартира, в которой на каждом углу что-то напоминало о прошедшем лете. Маршруты, по которым он когда-то ходил не один. Даже вид из окна, который раньше успокаивал, теперь только давил. Когда Келли в очередной раз написала: «Мы можем приехать к тебе в понедельник», он почти сразу ответил: «Не надо. Я лучше сам к вам». Она пару раз переспросила, всё ли нормально, но спорить не стала. Единственный, кто ворчал вслух, был Дэн. — Ты серьёзно летишь в Париж именно в свой день рождения? — возмущался он в трубке, когда Макс собирал в чемодан самое необходимое. — Я, значит, честно держусь, не звал тебя пить на выходных, чтобы в знаменательный день нормально отметить, а ты берёшь и сваливаешь к своим девчонкам. — Именно, — отозвался Макс, даже не пытаясь сделать виноватый тон. Вытащил из шкафа свитер, на автомате бросил в сумку. — Мне нужно туда. Он не стал разворачивать, что «туда» означало в первую очередь к Лили. Что в голове это выглядело почти как детская схема: прилететь, увидеть дочку — и как будто кто-то выкрутит внутри громкость боли на минимум. Просто потому, что, когда он смотрел на её круглое лицо, всё остальное отходило куда-то на второй план. — Ладно, — вздохнул Дэн. — Но когда вернёшься — считай, ты мне должен. Макс только усмехнулся и отключился, оставшись в тишине спальни с наполовину собранной сумкой и чётким ощущением, что делал ровно то, что ему сейчас было нужно. Он коротко осмотрелся, подошёл к комоду, вытащил из ящика кожаную папку, где лежали лицензии, страховка и паспорт. От её вида возникло странное ощущение — она плотно ассоциировалась с полугодовыми путешествиями и сейчас, видимо, ввиду снова предстоящих поездок навеяла чувством почти что ностальгии. К тому же после расставания с Шарлем он к ней вообще даже не притрагивался. Из-за навалившейся работы времени летать даже во Францию не было, и до сего момента паспорт спокойно отдыхал без дела.  Пальцы перехватили документ, машинально пролистывая страницы, и из прозрачного кармана тихо выскользнул небольшой блестящий прямоугольник. Фотография ударилась о паркет и легла лицом вниз. Макс замер, хотя уже в тот момент очень чётко понимал, что именно там было. Он помнил, как убирал её внутрь, помнил, когда и зачем. И всё равно это ощущалось каким-то странным, отложенным сюрпризом: за всё время после расставания он ни разу её не доставал. Он нагнулся, поднял карточку, на секунду задержался, сжимая её между пальцами, и только потом перевернул. На него смотрел Шарль — тот самый, летний. Никакого напряжения, никаких недосказанностей, никакой дурацкой записки. Просто до безобразия счастливый человек посреди гостиной в номере отеля: растрёпанное гнездо волос, мягкий свет на коже от свечей и приглушённой лампы, глаза, смеющиеся так искренне, что в уголках собирались мелкие морщинки. Губы растянулись в такой открытой, ничем не сдержанной улыбке, что казалось, ещё секунда — и статичный кадр действительно засмеётся вслух. Где-то на заднем плане угадывался стол, за которым у них был романтический ужин, широкие окна, выходящие на их приватную террасу, где в темноте ночи подсвечивалась вода бассейна. По краю полароидного кадра шла знакомая белая рамка, на которой аккуратным почерком была написана дата и такое же ровное «Schatje». У него внутри всё судорожно сжалось. В груди стало тесно, в горле будто застрял воздух. Пальцы чуть сильнее сжали края фотографии, и всё равно уголок рта дрогнул. Губы сами по себе едва заметно дёрнулись — почти в ответ той улыбке на картинке. Хоть ему и было откровенно хреново, от этого счастливого выражения на фото не получалось не улыбнуться хотя бы на долю секунды. Он помнил тот день до деталей. Как Шарль решился сам устроить свидание и повёз в тот до нелепого красивый отель на скале с видом на море. Как вручил коробку с полароидом, объясняя про память, которая со временем всё искажала, и про кадры, которые останутся «навсегда». Как они собирались сделать снимок вдвоём, а Макс упрямо нацелил камеру на него одного, поймав именно этот момент — когда Шарль смеялся, чисто и до мурашек красиво. Как позже, уже дома, он убирал карточку в обложку паспорта, решив, что так она точно никуда не потеряется. Тогда это казалось очевидным: паспорт у него всегда был с собой, а значит, и Шарль будет. С тех пор всё перевернулось. Они расстались. Вместо разговора осталась записка, которую он до сих пор ненавидел всем своим существом. Макс до конца так и не понял, в какой момент всё пошло не туда и что именно вынудило Шарля совершить этот шаг. И на этой фотографии не было ни одной подсказки — только чистое, тёплое «до», от которого теперь болело сильнее всего. Он провёл большим пальцем по глянцевой поверхности, по линии скулы, по уголку рта. На секунду представил, как мог бы просто оставить снимок дома — засунуть в ящик тумбочки, спрятать в книге, убрать подальше, чтобы не цеплялся за глаза каждый раз, когда он потянется за документами. Рука автоматически дёрнулась к прикроватной тумбе, но остановилась на полпути. От одной мысли, что он оставит её здесь, а сам улетит без неё, внутри стало ещё паршивее. Как будто он сам, добровольно, выкидывал ту часть лета, которая, несмотря ни на что, оставалась для него самой живой. Макс коротко выдохнул, почти раздражённо, и вернул карточку обратно — туда же, под прозрачный карман обложки паспорта. Пальцами аккуратно выровнял, чтобы белая рамка снова чётко легла по краю. Захлопнул паспорт сильнее, чем было нужно, и сунул его в сумку, продолжая собираться и стараясь не думать о том, что теперь вместе с ним в Париж полетит и этот маленький, квадратный кусочек прошлого. Утренний рейс из Ниццы до Парижа был коротким, почти безликим. Аэропорт, привычная очередь на досмотр, пластиковый стаканчик с кофе, который он допил на ходу, пока объявляли посадку. Из иллюминатора открывался мягкий, выцветший сентябрь: облака, редкие просветы, кусочки земли, которые мелькали слишком быстро, чтобы успеть зацепиться взглядом. Париж встретил его прохладой и влажным воздухом. На стоянке такси пахло выхлопами и кофе из ближайшего киоска, где кто-то спешно докуривал сигарету. Машина мягко выбралась из аэропортовой зоны, и город постепенно стал вырастать вокруг: широкие бульвары, плотные ряды домов с балконами, первые золотые листья в кронах деревьев, цветастые вывески булочных. Макс ловил себя на том, что почти не думал — просто смотрел в окно, чувствуя, как с каждым километром чуть отпускало привычное монотонное напряжение последних недель. К дому Келли он подошёл с сумкой в руке и какой-то неловкой лёгкостью в груди. Под пальцем щёлкнула кнопка домофона, из динамика донёсся приглушённый звон. Несколько секунд — и следом раздался знакомый голос.  — Oui? — Это я, — сказал он, и было странно слышать, как просто это прозвучало. Дверь в подъезд щёлкнула, и уже на пороге квартиры его встретили быстрые шаги и звонкий голос Пи.  — Макси! Она буквально влетела в коридор, когда он едва открыл дверь квартиры, — босая, с растрёпанными волосами, в футболке с каким-то мультяшным принтом. Он автоматически присел, подхватил её на руки, почувствовал, как маленькие руки сжали его шею. Пахло детским шампунем, чем-то сладким и ванильным. За её плечом появилась Келли — с Лили на руках. И вот тут всё, ради чего он летел, случилось в одну секунду. Лили была всё такой же маленькой — мягкий комочек в бодике, немного встрёпанные волосики — тот самый чупчик смотрел куда-то вбок — серьёзные глаза, которые сначала смотрели настороженно, а потом узнали его и чуть прищурились, как перед улыбкой. Макс будто физически почувствовал, как тугой обруч, который последние недели сидел у него на груди, стал отпускать. Шум города за окнами, мысли о контракте, об операционных, о паддоке, о Шарле — всё это на мгновение просто выключилось. Осталась только она: тёплая, тяжёлая ровно настолько, насколько позволял её возраст, с крохотными пальчиками, которые тут же уцепились за его футболку. — Привет, — хрипло выдохнул он, осторожно забирая её у Келли. — Привет, малышка. Лили по-своему ответила: издала довольный звук, ткнулась лбом ему в подбородок и попыталась дотянуться до его носа. — С днём рождения, — мягко сказала Келли, чуть улыбнувшись. — Мы нарисовали тебе открытку. Ну, Пи рисовала, Лили помогала… как могла. На обувной тумбе действительно лежал лист бумаги с цветными каракулями, как положено, их семейством и чем-то, что отдалённо напоминало скальпель. Макс только кивнул, чувствуя, как ком поднялся к горлу — но на этот раз не от боли. До обеда они никуда не спешили. Келли возилась на кухне, откуда доносился запах кофе и чего-то запекающегося в духовке, Пи оккупировала гостиную: остановилась на ковре, вывалила туда половину своих игрушек и плюхнулась рядом, время от времени подбегая к ним с очередной важной просьбой «посмотри» или «помоги». Макс устроился на диване, посадил Лили к себе на колени. Та сосредоточенно пыталась поймать его пальцы, потом переключилась на яркую погремушку. Когда он чуть наклонял голову, она подражала ему, когда улыбался — её рот тоже растягивался в широкой, всё ещё наполовину беззубой улыбке. — Ты её избалуешь, — вполголоса бросила Келли, проходя мимо с кружками. В тоне не было ни осуждения, ни настоящего упрёка — только знакомое тёплое подшучивание. — Уже, — без тени стеснения согласился он. Всё происходило просто и по-домашнему — и от этого было особенно ценно. Макс то помогал Пи построить башню из кубиков, то вставал, чтобы поменять Лили подгузник, то подбрасывал старшую чуть выше, чем следовало, ловя её визг и звонкий смех. В какой-то момент Келли протянула ему тарелку с чем-то вроде пирога и сказала: — Если захочешь, вечером можем где-нибудь посидеть. Я нашла ресторан, где не будут коситься ни на нас, ни на детей. — Готов куда угодно, если девочки с нами, — честно ответил он и поймал себя на мысли, что давно не говорил так просто. Ближе к ужину они действительно выбрались в ресторан. Небольшой, с деревянными столами, широкими окнами и видом на улицу, по которой неспешно тянулся поток людей. Париж снаружи жил своей жизнью: кто-то торопился с бумажным стаканчиком кофе, кто-то неспешно вёл за руку ребёнка, кто-то ехал по велодорожке. Внутри было шумно, но по-домашнему: звенели бокалы, шуршали тарелки, смеялись за соседними столами. Им достался столик у окна. Пи торжественно уселась на стул, Лили посадили в детский стульчик рядом с Максом. Лили с удовольствием стучала ложкой по пластиковому подносу, периодически промахиваясь и попадая по его руке. Пи сосредоточенно рисовала узоры пальцем по запотевшему стеклу окна, рассказывая ему про новый кружок, про какого-то мальчика там, с которым она подружилась, про новую игрушку. Где-то между основным блюдом и десертом официант вдруг принёс маленький кусок торта с одной свечкой. Келли виновато улыбнулась.  — Только не начинай про излишнее внимание.  — Не буду, — мягко ответил Макс. Пи с азартом помогла задувать свечку, Лили восхищённо хлопнула ладошками, а потом смешно испугалась собственного хлопка. Макс поймал её очередной взгляд — прямой, чуть удивлённый — и понял, что за последнюю пару часов вообще не думал о том, как ему на самом деле было паршиво последнее время. Не потому, что всё вдруг магически исправилось, а потому что рядом была она, и этого было достаточно. По крайней мере сейчас.  После их тихого ужина они просто вышли гулять. Осенний Париж был мягким: не таким жарким, как летом, но ещё не промозглым. Возле набережной тянуло влажным воздухом от воды, пахло камнем, листвой и едва уловимым дымком от уличных киосков. Где-то вдалеке звучала музыка — кто-то играл на аккордеоне или саксофоне, звуки растворялись в общем шуме. Лили сидела в коляске, укутанная в лёгкий плед, и внимательно следила за всем вокруг, время от времени вскидывая глаза на него, словно проверяя, всё ли на месте. Пи шагала между ним и Келли, то хватаясь за его руку, то отпуская, чтобы подпрыгнуть или пробежать пару шагов вперёд, а потом вернуться. Они шли вдоль воды, мимо подсвеченных мостов, мимо скамеек, на которых кто-то обнимался, мимо туристов с камерами. Келли рассказывала про какую-то новую съёмку, про планы на ближайшие недели, про то, как Лили недавно впервые сказала целое предложение, он кивал, задавал вопросы, слушал. Но каждый раз, когда взгляд случайно падал на коляску и на маленькое лицо, выглядывающее из-под шапочки, всё остальное отступало. Контракт, Сингапур, мистер Сайнс. Паддок, в котором его скоро снова ждала работа. Имя, которое он старательно не произносил даже мысленно. Всё это было там, впереди, и никуда не делось. Но сегодня — в свой день рождения — он позволил себе роскошь думать только о том, что у него здесь и сейчас: тёплая тяжесть ручки Пи в ладони, мягкий стук колёс коляски по плитке, тихий голос Келли рядом и маленькая Лили, которая каждый раз, когда он наклонялся поближе, тянулась к нему и хватала за пальцы. Пока он смотрел на её щекастое лицо, мир снова становился терпимым. Они медленно шли вдоль набережной, лёгкий ветер с Сены шевелил край пледа в коляске, Лили жевала уголок, прикусив ткань мелкими зубами, Пи болтала о чём-то своём, попеременно прыгая то на одной ноге, то на другой и постоянно поглядывая то на Лили, то на Макса. Он ловил на себе её сияющий взгляд, отвечал ей улыбкой, чувствовал приятное тепло маленькой ладошки в своей руке — и всё остальное будто смещалось в фон. Париж вокруг жил привычной жизнью: где-то справа проезжали машины, по мосту над ними шла пара с мягким смехом, по другую сторону улицы кто-то фотографировал воду и подсвеченный мост. Макс всё это регистрировал лишь краем сознания. Центром вселенной оставалась коляска, Лили и её смешные детские словечки. Учитывая, насколько сильно его буквально коротило на Лили, Макс, наверное, вообще ничего бы не заметил, если бы не Пи. Из кармана её куртки что-то выскользнуло и мягко шлёпнулось на тротуар. Она резко дёрнулась назад, отпуская его руку, и с громким «ой!» почти плюхнулась на корточки, потянувшись за выпавшей вещью. Макс автоматически остановился, придержал коляску, Келли тоже затормозила в полшага, чуть разворачиваясь к дочери. — Осторожнее, — тихо напомнил он, держа коляску одной рукой и следя, чтобы та не откатилась. И в этот момент взял и всё-таки поднял взгляд вперёд и чуть в сторону — туда, где за проезжей частью тянулся противоположный тротуар. Он замер. Сердце сначала как-то глухо ухнуло вниз, словно провалилось под рёбра, а потом с громким рывком пошло вверх и забилось вдвое чаще. Воздух на секунду стал густым, как сироп. Просто потому, что там, на другой стороне улицы, посреди потока людей так же неподвижно застыл Шарль. Они буквально встретились взглядами. Шарль сделал полу-шаг вперёд, будто собирался идти, тут же словно споткнулся о собственный замысел, отступил назад, потом снова развернулся лицом по направлению к ним — и всё равно остановился. Будто у него разом отключили навигатор и вычистили любую мысль о том, куда он вообще шёл. Макс в первые пару секунд даже не смог сложить в голове простую конструкцию «он здесь». Мысли скачали обрывками: Франция, Париж, набережная, оно реально. В Монако, которое по ощущениям представляло собой одну большую деревню из двух улиц и трех поворотов, они за все эти недели ни разу не столкнулись — хотя жили буквально в десяти минутах друг от друга. Не встретились в супермаркете, не пересеклись в кафе, не разминулись на парковке. И вот он, Макс, уехал из Монако в другой город, в другую страну, чтобы здесь наконец выдохнуть, и — через дорогу, на случайной улице — стоял Шарль. Точно такой же растерянный, смотрящий прямо на него и на картинку вокруг: коляска, в которой сидела Лили, Келли рядом, Пи на корточках совсем рядышком. Макс почти физически почувствовал, как в груди что-то заскреблось. Он предельно ясно осознавал, как сейчас всё выглядело со стороны Шарля. Какое кино тот, скорее всего, видел перед глазами. Макс так и не рассказал ему ни о Келли, ни о Пи, и уж тем более — ни слова о Лили. Для Шарля всё это должно было выглядеть как сцена из другого, чужого фильма, в который его внезапно бросили без предупреждения. Но именно поэтому, видимо, он и зацепился взглядом не за шок в глазах Шарля, а за то, насколько тот был потерян. Совершенно по-настоящему, неумело. И Макс так и не понял, что сработало первым — привычка или какое-то отчаянное желание хоть как-то смягчить этот тупой удар правдой, — но рука сама приподнялась. Он махнул. Еле заметно, коротко, но совершенно однозначно — жестом «подойди». Келли это движение, похоже, тоже успела уловить. Она проследила за его взглядом, на долю секунды прищурилась, всматриваясь через дорогу, и уголки губ чуть поползли вверх. — Неужто твоя Шарлотта? — тихо, с едва слышной улыбкой бросила она. Макс дёрнулся, будто его ткнули чем-то острым. Он помнил, как однажды, в разговоре, вытащил это «Шарлотта» — имя, чтобы не называть настоящего. Тогда ему казалось, что это неплохая ширма, но он недооценил Келли. По её взгляду ещё тогда он на секунду заподозрил, что она всё поняла. Просто не стала лезть, приняла его «Шарлотту» как удобную формулировку. Жаль только, что сейчас она не имела ни малейшего понятия, что та самая «Шарлотта» уже давно не была «его». Пока он пытался сообразить, чем ей ответить, Шарль всё-таки двинулся. Перешёл дорогу на ближайшем переходе, почти механически, будто ноги сами знали путь. Шёл медленно, немного деревянно, явно не до конца понимая, что собирался делать дальше, но всё равно шёл, пока не оказался прямо напротив них. Макс автоматически чуть выпрямился, отпустил ручку коляски ровно настолько, чтобы та осталась на тормозе, и попытался изобразить что-то вроде улыбки. Получилось, по ощущениям, криво. Но он даже не успел разжать губы для приветствия, потому что его опередили. Пи, поднявшись с асфальта, сжимая в руке спасённую мелочь, уставилась на Шарля во все глаза — как на нового персонажа в знакомом мире. — Привет, а ты кто? — выдала она так честно и по-детски, что Макс, несмотря на скрученное в тугой узел напряжение, не сдержал короткого смешка. Шарль тоже будто дёрнулся от этого прямого попадания, но сразу перевёл внимание на неё. Почти машинально присел на корточки, выровнял дыхание, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце, и ответил: — Привет, я Шарль. Друг Макса, — пояснил он простым тоном, как будто представлялся так всё время. Хотя внутри у него всё явно шло вразнос: он приехал в Париж буквально на пару дней на рекламные съёмки и едва ли мог ожидать, что среди набережной и случайных прохожих буквально наткнётся на Макса. С коляской. И не только с ней. — Макси, это твой друг? Правда? — Пи вскинула голову, перехватывая Макса за руку, проверяя у главного источника. — Правда, — кивнул он, даже сам не до конца понимая, откуда взялись силы просто говорить. Но тёплая ладошка Пи в его пальцах действительно чуть притягивала к земле, не давая совсем уплыть в шок. — А я Пи! — важно объявила она и, не стесняясь, протянула свободную руку Шарлю. Тот сначала на секунду замер, бросил на Макса быстрый, осторожный взгляд — как будто ещё раз уточнил молча «можно?» — а потом пожал детскую руку. — Очень приятно, Пи, — он улыбнулся мягко, почти по-настоящему — детская непосредственность странным образом разряжала ситуацию, сглаживая напряжение. Пи быстро отпустила его руку и тут же ткнула пальцем в бок Келли.  — Это моя мама, — гордо сообщила она и, отпустив Макса, прижалась к маминой ноге. — Ты и её друг? Шарль дёрнул подбородком вверх, поднимаясь с корточек, и перевёл взгляд на Келли всё с той же лёгкой растерянностью, будто в этой истории внезапно появлялось всё больше действующих лиц. — Ты меня, наверное, не помнишь, — Келли улыбнулась так, как умела: мягко, без навязчивости. — Я тебя ещё совсем малышом видела. Шарль быстро кивнул, почти сразу поймал чуть удивлённый взгляд Макса — мол, серьёзно? — и отозвался: — Помню немного… Келли, верно? Она снова кивнула и перевела взгляд уже на Макса.  — Мы виделись несколько раз в паддоке, много лет назад, — пояснила она вслух, и губы Макса сами сложились в короткое понятливое «о». На несколько секунд повисла лёгкая тишина. Шум набережной никуда не делся — где-то проехал велосипед, кто-то прошёл мимо, рядом засмеялись туристы, — но их маленький круг будто оказался под стеклянным колпаком. Шарль, кажется, выдержал эту паузу хуже всех. Он кивнул в сторону коляски, заставил голос не дрожать и спросил прямо: — Познакомишь? Макс ощутимо дёрнулся. Взгляд автоматически соскользнул вниз, на Лили. Та сидела в коляске, всё ещё жуя уголок пледа и сосредоточенно перетирая его между пальцами, как ни в чём не бывало. Он глубоко, но тихо выдохнул — как будто этим выдохом пытался вернуть себе хладнокровия — перехватил Лили под мышки и аккуратно поднял на руки. — Это Лили, — произнёс он, глядя прямо на Шарля. Напряжение вокруг можно было почти чувствовать кожей, но голос он всё равно удерживал ровным. — Моя дочь. Он немного развернул Лили лицом к Шарлю. Та сперва нахмурилась, всматриваясь в новое лицо, потом смешно потянулась к нему обеими руками, словно решила, что это тоже «её человек». — Уки! Уки! — ножки у неё задёргались, и Макс не удержался, невольно улыбнулся, прижимаясь губами к её пушистой макушке. — Она хочет к тебе на руки, — перевёл он, всё ещё внимательно на него глядя. Шарль выглядел так, будто в него попали чем-то тяжёлым, но держался — и Макс всё равно спросил вслух: — Возьмёшь? От этой картины внутри у Шарля что-то тихо треснуло. Не громко — без киношного «бах», — а так, на внутреннем уровне, когда понимаешь, что какая-то конструкция, которую ты старательно держал, больше не выдерживала. Видеть Макса вот таким — мягким, полностью сосредоточенным на ребёнке, с этой едва заметной, но абсолютно искренней улыбкой — оказалось почти выше его сил. Он кивнул даже не успев подумать, с готовностью протянул руки навстречу ребёнку. Аккуратно перехватил Лили, посадил её на сгиб локтя, второй рукой сразу же поддержал под крохотную спину. Та нахмурилась с видом серьёзного эксперта, пару секунд изучала его лицо, а потом внезапно ухватила его за ухо. — Лили, так больно. Не нужно, — тут же мягко одёрнула Келли, перехватывая её руку, чтобы пальчики разжались. Лили недовольно стукнула другим кулачком ему по плечу — не сильно, больше от обиды, что её ограничили. Макс снова не сдержал смешок — слишком уж абсурдно и одновременно трогательно это выглядело. Ситуация по всем параметрам должна была быть пропитана напряжением, неловкостью, вопросами без ответов. И Макс прекрасно понимал это головой — где-то на уровне рационального анализа. Он знал, что только что, посреди улицы, заявил человеку, с которым ещё недавно делил постель и не только, что у него была дочь. О существовании которой тот даже не подозревал. Но в моменте он чувствовал всё это только фоном. Тяжесть, стыд, вина, страх — всё рвалось на поверхность, но внимание нервно цеплялось прежде всего за Лили. За то, как она с интересом изучала Шарля, за то, как её ступня упиралась ему в бок, за её немного сбившееся дыхание от детского перевозбуждения при виде «нового». И из-за этого он даже не мог толком собрать в голове масштаб того шока, который сейчас должен был испытывать Шарль. — Она так на тебя похожа, — вдруг тихо выдохнул Шарль. И Максу на секунду показалось, что мир действительно остановился. Или хотя бы притормозил. Он, вероятно, ожидал чего угодно: осторожного «ты мне ничего об этом не сказал», ледяного «ты скрывал», любого намёка на обвинение. Не обязательно прямо сейчас, не на улице, не словами, но хотя бы оттенком в голосе. А вместо этого — простая, мягкая констатация факта. Без упрёка. Без вопроса «почему». — А я похожа на маму! — тут же вклинилась Пи, и Макс был ей за это почти безумно благодарен, потому что сам вообще не понимал, что собирался сказать дальше. — Да, мам? — Да, милая, — Келли потрепала дочь по голове и перевела взгляд на Шарля. — Мы сейчас гуляем в честь праздника, хочешь с нами? Шарль чуть вздрогнул, будто его поддёрнули за невидимую нитку, резко мотнул головой.  — Нет, я вовсе не хочу мешать и… — он споткнулся о свои же слова, догоняя смысл сказанного. — Какого праздника? Келли перевела почти шокированный взгляд на Макса. — Ты не говорил? — в её голосе не было обвинения, только искреннее удивление. Шарль растерянно моргнул, переводя взгляд туда-сюда. Макс чуть заметно мотнул головой, очень явно сигнализируя Келли глазами, что можно и не уточнять. Но Келли решила по-своему.  — У Макса сегодня день рождения. Взгляд Шарля тут же снова впился в Макса и застыл. Он действительно не имел ни малейшего понятия, что у Макса день рождения именно сегодня. Они никогда это не обсуждали отдельно; Шарль как-то автоматически считал, что тот сообщит сам, когда будет нужно — как-нибудь между делом, по пути, с тем самым неловким «кстати, завтра». Но с учётом того, как всё завернулось месяц назад, такой возможности у Макса просто не было. — С днём рождения, — выдохнул Шарль тихо и неловко, не очень понимая, куда деть взгляд, куда деть руки, если не думать о том, что они вообще-то держали Лили.  — Пойдём, — мягко настояла Келли, как будто вообще не видела проблемы. — Лили явно нравится у тебя на ручках. И, словно решение уже было принято всем составом, просто продолжила движение вперёд, задавая темп, будто Шарль автоматически в него вписывался. Пи тут же радостно заулыбалась, снова схватила Макса за руку и почти потянула его следом за мамой. Макс немного потерянно посмотрел на Шарля, на Лили у него на руках и, как мог, ровно кивнул — коротко, но ясно: «идём». Шарль развернулся, подстроился под шаг, и они пошли вместе. Он продолжал держать Лили, которая теперь с интересом ковыряла пальчиками ворот его рубашки, периодически цепляясь за пуговицы. Макс одной рукой вёл коляску — пустую, но всё равно привычно — второй держал Пи, чувствуя, как та подскакивала на каждой плитке. В голове по-прежнему царил гул. Париж всё так же шумел вокруг — вода, машины, голоса. А внутри у него всё это склеилось в одно простое слово: сюр. Это всё и правда казалось каким-то абсолютно нереальным. Они шли по набережной вчетвером — он, Шарль, Келли и Пи, — а Лили устроилась у Шарля на руках, как будто это была самая привычная для неё картинка. Макс с трудом представлял себе, о чём здесь вообще можно было говорить. Не понимал, с чего должен был начать он, не понимал, за какую тему мог бы зацепиться сейчас Шарль — особенно с учётом того, что формально они ещё и расстались. Любая попытка вообразить «нормальный» разговор ломалась уже на первом шаге. От полной, удушающей тишины их спасала Пи. С завидной регулярностью она поднимала какие-то совершенно случайные темы, которые, кажется, мог генерировать только её шестилетний мозг: то про собаку соседки, которая боялась пылесоса, то про девочку с занятий, которая умела жонглировать мандаринами, то про «самый вкусный в мире» йогурт с розовой крышечкой. Келли активно это подхватывала — то задавала уточняющие вопросы, то делала удивлённый вид, то спорила, что «самый вкусный йогурт вообще-то с синей крышечкой». Напряжение между Максом и Шарлем она, конечно, уже успела заметить. Как и то, что, судя по ситуации, про детей Шарль раньше не знал ровным счетом ни-че-го. Логично было списать всю эту натянутость именно на это: человек только что узнал, что у его парня — Келли, конечно, не знала, были ли они уже парой, но определение ложилось хорошо, и она оставила — была целая маленькая вселенная из двух девочек и их мамы. И вместо того чтобы нырять в эту тему, Келли просто подкидывала Пи всё новые крючки для разговоров — и сама же их поддерживала. Из-за этого в разговор постепенно втягивался и Макс. Не по плану, не по осознанному желанию «сделать вид, что всё нормально», а просто потому, что ребёнок смотрел на него, явно ждал реакции, и проигнорировать это он физически не мог. Где-то они обсуждали, какое мороженое самое сладкое, где-то — какие в Париже карусели лучше, чем в Барселоне, куда не так давно Пи ездила со своим родным папой, где-то Пи пыталась выяснить, умел ли Шарль резать людей, «как папа Макси». В такие моменты у Шарля не оставалось выбора, кроме как тоже подключиться к беседе. Не так легко и свободно, как мог бы — он вообще умел ладить с детьми, но это была явно не та ситуация, как когда ты заходишь к другу, а у того там просто бегает его ребёнок, о существовании которого ты давно знаешь. Там легко улыбнуться, подхватить тему, подшутить. Здесь же он точно не рассчитывал на такой финал вечера, так что напряжение, разумеется, ощущал на каждом шагу. Но хотя бы одно конкретное чувство успело развеяться. Он перестал считать себя окончательно сошедшим с ума идиотом, который тогда, ещё месяц назад, придумал себе ребёнка из воздуха и пары невнятных фотографий. Лили существовала. Живая, тёплая, очень конкретная. Макса. И хотя это знание ни капли не убирало боли от того, как он принял то одностороннее решение о расставании, оно хотя бы выбивало один пункт из его собственного списка самобичевания за «неверные выводы». Раз уж у Макса и правда была семья, в каком-то изломанном смысле так и правда получалось лучше всем. Особенно этим двум маленьким очаровательным девочкам, одна из которых сейчас вовсю слюнявила ему плечо, оставляя влажные полукруги на ткани. Его немного удивляло и то, как спокойно Келли отнеслась к тому, что он держал Лили. Судя по её реакции и отсутствию какого-либо напряжения, она точно не считала его случайным незнакомцем. То есть, разумеется, она в любом случае знала, кто он такой в принципе — но это ещё не означало наличие автоматического доверия до уровня «вот моя крошечная дочь, держи». Такой уровень обычно складывался, если про человека дома говорили не один раз. А Макс, судя по всему, всё-таки рассказывал ей о Шарле. И если вспомнить, как именно они познакомились — через работу, через поездки, через семью Сайнсов, — в этом не было ничего удивительного. Все рассказывают своим партнёрам о людях, с которыми проводят по полгода в разъездах. И всё равно вопреки логике от этого знания веяло теплом.  Так они и шли — говорили ни о чём серьёзном, но этого, как ни странно, хватало. Наверное, почти час они гуляли по набережной, обсуждая исключительно детскую ерунду и аккуратно обходя любые взрослые темы. И это было правильно само по себе, даже если бы рядом не было детей. Вскрывать то, что происходило между ним и Максом, на ходу, да ещё и при Келли — казалось чем-то совсем из другой реальности. В какой-то момент Лили то ли проголодалась, то ли просто устала. Сначала она тихо начала мычать Шарлю в плечо, шоркать носом по его рубашке, затем звук стал требовательнее, а через минуту и вовсе прорвался в полноценный плач. Макс тут же шагнул ближе, на чистом папином рефлексе протягивая руки.  — Давай, я возьму. Он почти перехватил её, но Шарль, сам того не осознавая, среагировал на автопилоте, о существовании которого до этого момента вообще не подозревал. Аккуратно перехватил Лили, повернул её в руках так, чтобы она уже не сидела у него на руках, а лежала вдоль предплечья, прижимаясь бочком к его руке. Голова устроилась в сгибе локтя, ладонь автоматически легла ей под спину. И он, даже не подумав, начал её покачивать — короткими, ровными движениями, как будто делал это сто раз. Макс замер рядом, на секунду, кажется, перестав дышать. Лили будто и сама не ожидала, что вместо привычных папиных рук останется у нового человека, да ещё и в таком положении. Плач оборвался не сразу — но очень быстро рассыпался на отдельные всхлипы, а потом и вовсе сошёл на нет. Она уставилась на Шарля круглыми глазами, будто пыталась понять, что это был за трюк, и почему вдруг стало спокойно. Макс так и не отступил. Грудью он почти вплотную прижался к плечу Шарля — просто потому что шагнул ближе и не успел отойти. Всё внимание было на Лили, которая минуту назад рыдала, а теперь внезапно доверчиво лежала у кого-то другого, и ему нужно было видеть каждый её вдох. Его пальцы всё ещё удерживали её за ножку, чуть выше щиколотки, как дополнительный якорь. Взгляд Шарля в какой-то момент скользнул по этим пальцам, по его руке на маленькой ножке — и он только тогда по-настоящему осознал, насколько близко Макс стоял. Стоило повернуть голову хоть на полсантиметра — и их носы буквально столкнулись бы. Макс так и держал Лили за ногу, хотя та уже давно не плакала. В этом не было ни капли недоверия к Шарлю или к его умению укачать ребёнка — просто он физически не мог отойти, если его малышка минуту назад была расстроена. Нужно было убедиться до конца, что всё в порядке. От этого осознания по шее у Шарля, от затылка вниз, разошлись мурашки. Макс ко всему прочему был ещё и прекрасным отцом. Если, конечно, на секунду попытаться забыть тот факт, что этот прекрасный отец параллельно изменял их маме с ним. Впрочем, по честному счёту, это делало его в первую очередь неверным партнёром, а не плохим отцом. Эти две роли очень болезненно, но всё же можно было развести. — Думаю, нам пора укладываться, — резонно заметила Келли, подмечая, как Лили широко зевнула, а Пи уже тёрла глаза кулаком. — А вы развлекайтесь. Сказанная фраза одновременно выбила обоих мужчин из колеи. Ни Макс, ни Шарль в своей картинке вечера даже близко не держали вариант, при котором их прогулка должна продолжиться после того, как Келли с девочками уйдут домой. Сам факт того, что над ними только что протянули такую перспективу, казался немного — много — очередным сюрреализмом. Макс чуть неуверенно качнул головой, уже открывая рот с чем-то вроде «да мы…», но Келли не дала ему договорить. Просто отобрала у него коляску, которая всё это время стояла прямо перед ним. — Тебе полезно развеяться. Давай, давай, — хмыкнула она, уже подходя ближе к Шарлю, чтобы забрать Лили. Тот поднял ребёнка, собираясь аккуратно передать её обратно, но руки Макса сработали быстрее. Он бережно перехватил Лили, притянул к себе и прижался губами к её пухлой щеке. — Я тебя ещё зацелую, когда вернусь, — очень серьёзно сообщил он ей, как будто подписывал договор. Лили почти сразу заулыбалась, будто и правда поняла это обещание. — Папа тебя так любит, малышка, — он ещё раз чмокнул её — уже в маленький нос-кнопочку, — и та радостно взвизгнула, прежде чем оказаться аккуратно уложенной в коляску и заботливо укутанной пледом. Келли перехватила ручку коляски поудобнее и кивнула Пи.  — Тоже скажи папе Максу спокойной ночи, — мягко напомнила она. Пи тут же с разбега врезалась Максу в живот, обхватив его обеими руками.  — Спокойной ночи, папа Макси! — Спокойной ночи, милая, — он провёл рукой по её волосам, наклонился и поцеловал в макушку. — Тебя я тоже очень люблю. Пи вскинула на него сияющий взгляд, кивнула коротко, по-деловому — «принято» — что на её языке уверенно означало «и я тебя», и решительно шагнула к маме, хватаясь за вторую сторону ручки коляски. — Хорошо проведи время, именинник, — Келли улыбнулась ему уже поверх коляски и, не растягивая момент, повезла девочек с набережной в сторону дома — не без активной помощи Пи, которая старательно «рулила» своей половиной. Вокруг всё же воцарилось неловкое молчание.  Макс какое-то время честно делал вид, что его невероятно занимала парижская мостовая: взгляды цеплялись то за плитку под ногами, то за фонари, то за воду сбоку. В горле стоял знакомый ком, руки не знали, куда себя деть. — Если пойдём дальше по набережной, там возле парка будет отличная джелатерия, — неловко предложил он, чувствуя, что если они останутся стоять вот так ещё минуту, он реально спрыгнет в Сену, просто чтобы физически выбраться из этого зависшего над ними напряжения. — Пойдём, — кивнул Шарль, судя по всему, думая примерно то же самое. Они одновременно двинулись вперёд, кивнули прохожему, машинально уступив дорогу. Шаг за шагом стало чуть легче: совместное движение в одном направлении само по себе спасало ситуацию — хоть немного. Пока надо было следить за тротуаром, за светофорами и за тем, чтобы не врезаться ни друг в друга, ни в людей вокруг, можно было притворяться, что они молчали не потому, что не знали, какие слова выбрать, а потому что просто гуляли. Наслаждались видом, фоновым шумом Парижа.  Города, который считался одним из самых романтичных на планете. Города, где они даже не могли нормально обсудить собственное расставание. Шарль не хотел начинать разговор по тем же причинам, что и раньше. Он всё ещё не знал, что мог сказать. Всё, что было в его силах сформулировать, он уже выложил на ту жалкую, сложенную вдвое бумажку. В той чёртовой записке. Вся эта мешанина из «мы слишком разные», «это неправильно», «так будет лучше» уже была сказана — криво, больно, но сказана. А теперь, после этого вечера, вставать рядом и признавать вслух: «вообще-то я давно знал про твою семью, и именно это подтолкнуло меня к решению всё оборвать» — казалось уже совсем не тем разговором, который можно было завести на ходу по набережной ещё и в чужой день рождения. Особенно если честно продолжить мысль: не только из-за секретов и тайн, не только из-за страха за чужую семью, не только потому, что «никто не должен жалеть». А ещё и потому, что он сам тогда заперся в голове в очень удобную картинку. Он слишком ясно видел сейчас, как картинка склеилась. Место Макса было здесь. С нормальной, тёплой, живой семьёй: с красивой Келли, с непоседливой Пи, с его маленькой дочерью Лили. Как бы Шарль ни повторял себе мантру про «мы разные» и «мне лучше оставаться в своём мире», этот вечер слишком чётко подсветил: Максу в его мире было точно так же лучше.  С Келли они каким-то чудом умудрялись держать всё в тени: не пускать лишнюю информацию о Лили в сеть, не подставлять ни ребёнка, ни себя. И при этом позволяли себе просто гулять по Парижу, не оглядываясь каждые десять секунд. С ним, в крошечном Монако, такого бы никогда не вышло. Ещё до расставания он вообще не очень понимал, когда и как мог бы «официально» объявить о чём-то с Максом так, чтобы это не повлияло ни на чьи жизни. Возможно, Макса это и правда не так сильно волновало бы. С Келли их, судя по всему, идеально устраивало то, что они не афишировали свои отношения; вполне возможно, именно Макс и был инициатором этого формата. Но одно дело — не афишировать, когда вы всё равно можете выйти в парк, в кафе, просто пройтись по улице. И совсем другое — необходимость постоянно подбирать места, где гарантированно никого нет, цепляться за задние входы и закрытые помещения. В длительной перспективе жизнь с ним больше напоминала бы логистический квест, чем отношения. Чем дольше Шарль думал, тем отчётливее выстраивалось внутри: Максу так было даже лучше. С Келли и девочками. А о каких-либо перспективах с ним, Шарлем, даже думать не следовало. У Макса всё ещё была семья. И то, что каждый в итоге остался в своей нише, в своём мире — было правильным. И это смутно, с трудом, но всё-таки ложилось у него внутри почти ровной линией. Макс со своей стороны не поднимал тему расставания, потому что считал, что Шарль уже достаточно ясно показал: обсуждать это он не хотел. Он пытался. Он написал. Он был готов ждать: пару дней, неделю, две, месяц — лишь бы просто поговорить, нормально, без записок, глядя друг другу в глаза. Но за всё это время Шарль не сделал ни одной попытки выйти на связь. Даже для того, чтобы сказать «мне нужно время» — просто никак. И Макс, при всём своём упрямстве, не собирался вытягивать человека на разговор, если тот так явно демонстрировал нежелание. Для себя он решил просто: эту тему он поднимать не будет. Только если сам Шарль попросит. Но тот молчал и сейчас. Так что Макс крутил в голове всё, что угодно, только не «почему ты так сделал». Первым в голову лезло самое очевидное: Мистер Сайнс, контракт, Сингапур, паддок. Уже через несколько дней он снова полетит на Гран-при — это было чем-то безоговорочно общим для них. Но поднимать эту тему здесь казалось дурной идеей по нескольким пунктам сразу. Во-первых, это гарантированно испортило бы вечер. Он и так держался на соплях и случайных детских репликах, а это слишком явно напоминало бы: даже если они сейчас спокойно разойдутся, в этом году им всё равно не удастся просто «не сталкиваться». Снова вынуждено слишком тесный мир, ограниченный гоночной трассой. Во-вторых, Макс всё ещё упрямо надеялся, что был шанс минимизировать пересечения. Шарль больше не имел никакого отношения к семье Сайнсов. А если он сам будет тихо сидеть в боксах McLaren, а не шляться по паддоку, как иногда позволял себе раньше, то, может быть, они и правда смогут разойтись по разным орбитам. У Шарля просто не было теперь причин появляться непосредственно в McLaren. После расставания с Карлосом они пересекались только потому, что местами сами искали друг друга глазами — то намеренно, то спонтанно, — а теперь он искать его не собирался. А если Шарль и не узнает о контракте, то и смотреть в ту сторону не станет. Мысли о паддоке закономерно перекинулись на его команду, и именно этот мостик сорвался с языка первым. — Как там твои… — Что нового в… — прозвучало одновременно. Оба на секунду сбились с шага и переглянулись. Макс даже удивился — не ожидал, что Шарль, похоже, точно так же перебирал темы в голове. — Извини, — Шарль чуть смущённо улыбнулся и почти жестом предложил: — Говори первый. Макс коротко кивнул. — Как Жюль и Льюис? Заберёте Кубок конструкторов в этом году? — Пока, конечно, рано судить, но шансы очень хорошие, — Шарль заметно оживился. Плечи чуть расслабились, голос стал привычнее. — А личный зачёт? Жюль на третьей строчке, есть шансы? — поддержал Макс, цепляясь за любую нормальность. Шарль улыбнулся шире, свободнее. — Посмотрим. Математически пока возможно, хотя отрыв с Оскаром уже чуть больше тридцати очков, а к чемпионству сначала нужно пройти его, — спокойно пояснил он. — У тебя как в клинике? Были интересные кейсы? Макс уклончиво качнул головой. — Не такие интересные, как месяцев десять назад, — он на секунду посмотрел прямо на него, и уголки губ чуть дрогнули. — У меня тогда пациент один был. С травмой головы, очень серьёзной, а он сам пришёл, представляешь? Шарль вскинул брови, по интонации явно ожидая рассказа уровня «редчайший случай» или «чудо медицины». Макс выдержал паузу нарочно дольше, чем требовалось. — Меня, конечно, попросили осмотреть в срочном порядке. Я осмотрел, по всем пунктам. Подлатал его, так что в порядке. Шарль пару секунд хлопал ресницами. По лицу было видно, что он ждал кульминации — а вместо этого получил обёртку без конфеты. Еще и уродскую.  — Так а что с ним было? — он даже притормозил и остановился, упрямо глядя на Макса. Тот тоже замедлился, делая вид, что серьёзно обдумывал формулировку. — Вошёл лбом в шлагбаум, — с абсолютно серьёзным лицом отрапортовал он. Шарль тут же закатил глаза. — Макс, ну ты дурак, что ли? — смех сорвался сам собой, лёгкий, живой. Он почти по-старому пихнул Макса плечом, не до конца просчитав расстояние. — Я дурак? — Макс тоже выдохнул с улыбкой, отвечая взглядом. — Дурак, наверное, да. Смех сошёл на нет так же быстро, как вспыхнул. Воздух вокруг будто стал густым, тяжёлым. Дыхание у обоих стало глубже, медленнее. Фоновый шум улицы отступил: машины, голоса, вода — всё ушло куда-то далеко, словно кто-то выкрутил на колонках громкость до нуля. Глаза Макса — голубые, непозволительно голубые — смотрели прямо на него. Шарль хотел бы отвести взгляд: в сторону, вниз, на чьи-нибудь ботинки, на первый попавшийся фонарь. Но мышцы будто отказались подчиняться. Взгляд застрял — на этих непозволительно голубых глазах — и под диафрагмой заколотился придушенный страх. Потому что ещё немного — и он… — Тебе… тебе, наверное, пора. Дочки ждут. И Келли, — выдавил он, почти спотыкаясь о слова, просто чтобы закопать эту мысль глубже, не дать ей прорваться. Ему теперь было не положено думать о том, о чём так отчаянно хотелось. — Девочки спят. А причём тут Келли? — Макс, кажется, зацепился именно за это. В голосе звучало искреннее недоумение — без тени игры. — Ну… вряд ли она хочет делить тебя с кем-то в твой день рождения, — криво усмехнулся Шарль, чувствуя себя максимально неловко и максимально глупо одновременно. — Что значит «делить» меня? — в голосе Макса прозвучало ещё более чистое непонимание. Шарль нахмурился, потому что теперь уже ничего не понимал он. — Она же твоя девушка, — осторожно подвёл итог. И, произнеся это вслух, вдруг сам в этой формулировке засомневался. Глаза Макса расширились. Не от возмущения — от такого чистого, прозрачного удивления, что у Шарля от этого по спине пробежал холодок. — Жена? — ещё тише и осторожнее добавил он, теперь уже почти не веря собственным словам. — Шарль, мы расстались с Келли года два назад, — голос прозвучал абсолютно серьёзно. Желудок у Шарля скрутился в нервный узел. — Как ты вообще мог подумать, что мы с ней вместе? Я ещё месяц назад был с тобой! Последняя фраза вылетела громче и резче, чем Макс собирался, но иначе и не получалось: мысль о том, что происходило у Шарля в голове всё это время, просто не укладывалась. Неужели он правда считал, что стоило им только расстаться, как Макс моментально побежал обратно к бывшей — только потому, что у них общий ребёнок? Или ещё хуже — что всё это время, пока они были с Шарлем, у Макса параллельно была женщина и дети «на стороне»? Что он жил в каком-то дешёвом сериале с двойной жизнью? Это просто в голове не укладывалось.  Уши Шарля вспыхнули так, что, казалось, их можно было рассматривать как отдельный источник света. Он резко отвёл взгляд, глядя куда-то мимо, на случайный кусок стены. Пунктик «я полный идиот», который он всего с час назад мысленно вычеркнул, вернулся в список с треском — и на этот раз жирными, чёрными, перманентными чернилами. Он хотел бы теперь спросить, почему, раз вместе они не были, Макс ни разу не говорил ему о Лили — всё-таки о детях обычно принято предупреждать, если скрывать нечего. Но, кажется, ответ уже лежал прямо перед глазами. Он видел, как Макс с ней взаимодействовал. Видел трепет, с которым тот держал её на руках, с какой нежностью и аккуратностью к ней прикасался. Видел, как светились глаза, когда он говорил «малышка» или «папа тебя так любит». Вспомнил, что тогда, месяц назад, начитался в интернете про Лили: про то, что о ней почти ничего нет, никаких деталей, никаких фото, где можно было бы чётко рассмотреть лицо. Про то, что и про самого Макса как «папу» информации минимум. И всё само сложилось в более разумную картинку. Макс молчал не потому, что скрывал, как мерзавец, «вторую жизнь». А потому что оберегал свою дочь. Берёг её от чужих глаз, от злых языков, от того самого блестящего мира, в котором Шарль жил с самого детства. И просто в тот момент, когда Шарль задавал свой «хитрый» вопрос, он ещё не был готов делиться этим маленьким, беззащитным кусочком жизни. А Шарль раскрутил это в голове до какого-то чудовищного сценария: где Макс жил двойной жизнью, изменял жене или девушке, тянулся в их мир Формулы-1, потому что «ему хотелось туда», хотя на самом деле, наоборот, именно этот мир к нему почему-то цеплялся, а он всеми силами пытался не пустить его внутрь. Он действительно был полным идиотом. Только теперь уже успел принять решения, которые так просто не отменишь. Успел наделать дел, на которые нельзя было просто закрыть глаза. За них тоже нужно было отвечать. И только надеяться, что даже если он страшно ошибся в Максе, то хотя бы насчет себя он не ошибся. — Я… не знаю, — выдохнул он, чувствуя, как неприятная горечь от собственной лжи перекатилась по языку. — Просто увидел вас вместе, с Пи и Лили… подумал, что ты с ней. Макс прекрасно видел, как Шарль напрягся. Как резко опустились плечи, как взгляд убежал в сторону, как челюсть сжалась. Накатившее было раздражение — от самого факта, что тот мог допустить подобные выводы, — как-то само схлынуло. Он абсолютно точно не собирался устраивать разборки посреди улицы. Не собирался вытаскивать наружу всё, что копилось внутри, и уж точно не собирался давить на Шарля — тот и так сегодня схлопотал достаточно потрясений, вот так вдруг узнав, что у него был ребёнок. Странное заблуждение про Келли можно было простить. По крайней мере, оставить до лучших времён. Если они вообще когда-нибудь наступят. Следующей естественной мыслью было — как-то разрядить воздух. Убрать эту давящую тягучесть, вернуть хотя бы тонкий слой нормальности. Язык сработал быстрее головы. — Ревнуешь? — подкол сорвался сам собой. Он вообще не планировал говорить ничего подобного — но слово вылетело вместе с привычным желанием отшутиться, вытянуть обоих из липкой неловкости. — Ничего не ревную, — буркнул Шарль. Уголки губ предательски дрогнули, но он их вовремя поймал. Из ситуации нужно было срочно выходить, пока он не пошёл топиться в Сене. — Пойду я. Он коротко кивнул сам себе, как будто поставил точку, и решительно сделал шаг вперёд. Макс среагировал быстрее, чем успел подумать. Не так, как велел бы разум, а так, как слишком настойчиво требовало тело. Перехватил запястье, резким, но точным движением развернул его обратно. Шарль буквально влетел в него, не ожидая такого выпада, но руки Макса удержали крепко и очень аккуратно: легли по обе стороны шеи, пальцы нырнули в короткие волосы ближе к затылку, большие прижались к линии челюсти. Воздух вокруг снова застыл. Будто и он решил не вмешиваться, не шевельнуться, чтобы не спугнуть эту секунду. Макс смотрел прямо в глаза — снова. Грудь вздымалась заметно, нечасто, но с такой амплитудой, что даже со стороны можно было увидеть, как старательно он удерживал дыхание под контролем. Шарль же ловил воздух рваными глотками, как загнанный зверёк. Голова от близости сразу пошла кругом, края мира поплыли, сузились до одной точки — этих слишком голубых глаз. Слишком чистых. Слишком внимательных. Он был готов отдать душу богу — или дьяволу — просто за то, чтобы Макс его сейчас поцеловал. Хотя бы раз. Даже если потом — никогда. Пальцы на шее чуть напряглись, его притянуло ещё на долю сантиметра. Шарлю показалось, что Макс действительно наклонился — немного, ровно настолько, чтобы воздух между ними стал ещё плотнее. — Джелатерия прямо за углом, — выдохнул Макс. Горячее дыхание обожгло губы, кожа на них дрогнула, как от лёгкого касания. Несмотря на то, что ещё несколько секунд назад Шарль был уверен: сам он не решится, — тело предательски потянулось вперёд. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но в этот момент пальцы Макса уже расслабились, он убрал руки и сделал резкий шаг назад. — Пойдём, — сказал он, кивнув в сторону перехода с набережной к домам. И первым шагнул вперёд.