Папье-маше

К концу сезона календарь, казалось, окончательно слетел с катушек: от этапа до этапа всё проматывалось одним сплошным рывком. Четыре гонки близились к трём, перелёты сливались, трассы наслаивались друг на друга. Но для Макса это ощущалось совсем иначе. Там, где для остальных время сжималось, у него оно, наоборот, растягивалось до болезненной вязкости. Каждый новый день, который добавлялся в копилку «Шарль до сих пор не принял решение», тянулся бесконечно. Как будто стрелки на часах двигались только для остальных, а его собственные застыли где-то между «подожди ещё немного» и «это уже слишком долго». В Бразилии стало хуже. Сначала он просто отметил: в субботу утром Шарль вышел из комнаты Карлоса. Потом — вечером история повторилась: он снова вернулся не куда-нибудь в свой номер, а опять на общую территорию и далее в спальню Карлоса. А в воскресенье вечером, когда они вылетали обратно в Европу, Макс обнаружил, что Шарль летел до Ниццы вместе с ними. Макс смотрел на это и ничего не понимал. Точнее, понимал ровно одну вещь: Шарль выглядел отвратительно. И это не было преувеличением. Последние недели он и так держался как-то, мягко говоря, неважно, но в Бразилии стало заметно хуже. Взгляд потухший, плечи опущены, движения какие-то вялые, будто каждое давалось через силу. Макс переживал и одновременно никак не мог собрать картинку. Вопрос «почему он так выглядит» был, конечно, важен, но не главным. Главное крутилось вокруг другого: если ему настолько плохо, почему он всё ещё там? Почему просто не остановился, не удержал паузу дольше? Он не был до конца уверен, что во всём этом состоянии виноват исключительно Карлос, но честно сказать, другой причины найти не мог. Слишком уж логично они сходились по времени. И всё равно он ломал голову не над тем, что именно делал Карлос, а над тем, почему, если это так плохо, Шарль оставался. Если он всё равно собирался возвращаться к Карлосу, разве нельзя было чуть дольше потянуть паузу? Дать себе выдохнуть? Если уж он убеждён, что «должен» быть с ним, почему тогда так спешил сразу обратно в ситуацию, в которой его опять ломало? Хоть бы надышался сначала.  Самым неприятным, кончено, оставался самый простой вопрос: зачем тогда вообще возвращался? Но Макс знал, что Шарль был мастером творить глупости под флагом «я обязан». Для себя, для семьи, для кого угодно, лишь бы соответствовать чьим-то ожиданиям. И всё же даже с этим знанием ему было тяжело уложить, почему надо было возвращаться так быстро. Почему не попробовать хотя бы немного дать себе времени. Он честно попытался списать это состояние наоборот на паузу и её последствия — но достаточно было вспомнить, как Шарль выглядел в ту пятничную практику перед этим, чтобы эту версию отодвинуть обратно. Тогда тот выглядел так, будто впервые за долгое время дышал глубоко. По-настоящему. Плечи распрямились, в глазах мелькал нормальный живой огонь, а не тусклый отблеск. Это было максимально далеко от того состояния, в котором Макс наблюдал его сейчас. Так что он почти не сомневался: нынешний вид Шарля был следствием именно возвращения. Не паузы, не размышлений, не перелётов. Того, что он снова оказался рядом с Карлосом. И если в Бразилии Максу казалось, что хуже уже некуда, то когда в самолёте до Лас-Вегаса он увидел Шарля, первая мысль была нецензурной и очень профессиональной одновременно. Сначала хотелось схватить аптечку, всучить ему и градусник и тонометр, и себе на шею стетоскоп до кучи, чтобы убедиться, что сердце вообще ещё билось. А уже потом — отойти и съездить Карлосу по лицу. Шарль не выглядел просто уставшим и не счастливым. Он выглядел абсолютно несчастным, загнанным и напуганным. Почти неживым. И дело было даже не в физике: он не сбросил десять килограммов за пару недель, щёки не впали, кости не проступали под кожей. Внешне он был почти тем же. Но кожа казалась бледнее обычного, под глазами прорезались тени, движения стали дёргаными, нервными. Взгляд метался куда угодно, только не на Карлоса. На Макса он смотрел иногда. Не часто, не подолгу, но всё же поднимал глаза. И каждый раз, когда их взгляды пересекались, Максу приходилось буквально силой давить в себе порыв подняться, подойти, взять его за руку и забрать. Просто встать и увести, не разбираясь, кто что скажет. Иногда ему всерьёз казалось, что ему было уже всё равно, пойдёт ли Шарль сам или его придётся тащить силком. Но Макс сжимал зубы и напоминал себе: у любых действий были последствия. А он сам ещё даже не определился до конца, как именно им поступить в зависимости от того, куда качнётся ситуация дальше. Шарль, как ни крути, был взрослым человеком. Насильно запертым в замке с чудовищем его никто не держал. И Максу не стоило примерять на себя роль сказочного принца, который ломился спасать принцессу, когда ещё даже не понятно, считала ли она себя пленницей или всё это время сама запирала перед собой решётку.  Уже в Вегасе он всё равно не выдержал. Он поймал Шарля не в машине, не в номере и не в холле — в паддоке. Это казалось достаточно нейтральной территорией. Спокойно, без лишней демонстративности. Просто подловил момент, когда тот оказался один, подошёл ближе и аккуратно взял его за локоть, мягко утягивая в более тихий боковой коридор, где не было толпы механиков, камер и посторонних ушей. Там было чуть темнее, прохладнее, слышался приглушённый гул трассы и далёкие голоса, но сами они оказались в маленьком кармане тишины. — Что с тобой? — Макс спросил сразу, без подводок, без обходных манёвров. Смысла ходить вокруг да около не было. Шарль и так должен был понимать, что его нынешний вид Макс просто так бы не оставил. — Ничего, — Шарль дёрнул уголком губ, качнул головой, будто пытался этим лёгким жестом отмахнуться. Он почти сразу осознал, насколько пусто это звучало. Особенно для Макса. «Ничего» его никогда не устраивало, да и сейчас не могло. Но сказать правду он тоже не мог, как бы ни хотелось вывалить всё прямо здесь. Ещё полтора месяца. Он сам уже отсчитывал их почти по дням. Полтора месяца — и он сможет рассказать Максу всё. Наконец-то. Сказать, что выбор уже сделан, что назад к Карлосу он не хотел, что это была только вынужденная отсрочка, навязанная не им. И надеяться, что Макс сможет это понять. Сможет увидеть, что он действительно пытался. Что не сидел ровно и не ждал, пока само рассосётся. — Правда, я в порядке, Макс. Всё хорошо, обещаю, — он постарался вложить в голос побольше уверенности, но сам слышал, как она разваливалась по швам. Макс перевёл взгляд вниз — не на лицо, а на то место, где руки Шарля касались его. Тот проследил за этим движением и только тогда заметил, как действительно сильно, бессознательно в него вцепился. Обеими руками. Не до боли, не до неприятных ощущений, но заметно. Будто пытался удержаться. Он тут же одёрнул пальцы, будто опомнившись, разжал ладони и отступил. — Schatje, — Макс выдохнул твёрдо, с нажимом, чуть опуская голову. Он прекрасно знал, как это ласковое голландское обращение действовало на Шарля. Как тот на него всегда реагировал — где-то между облегчением и мягкой покорностью, просто потому что сопротивление сходило на нет само. И он так же ясно понимал, что, строго говоря, сейчас у него не было никакого морального права так к нему обращаться. Статуса, отношений, ничего. Но тревога под грудной клеткой поднималась такой плотной волной, что он всё равно сказал. Потому что не понимал ничего. Видел только одно: этот Шарль был «неправильным». Сломанным под каким-то углом, который он пока не мог разглядеть. Что-то было до ужаса не так, но при этом Шарль упрямо повторял, что всё в порядке. И при этом буквально вцепился в его руку, как в спасательный круг, даже не замечая этого. — Макс, пожалуйста… — Шарль сжал губы, чтобы не соскочило лишнее. Голос прозвучал тише, чем хотел. — Пожалуйста, просто… Он хотел сказать «подожди», но тут же споткнулся об эту мысль: Макс и так ждал. Долго. Больше, чем кто угодно бы стал на его месте. Он хотел сказать «поверь мне», но об этом у него вообще не было права просить. Не после всего. — Я обязательно расскажу тебе потом. Правда, — выдохнул он в итоге. Это всё равно звучало слишком близко к просьбе довериться вслепую, да и к ожиданию. Слишком близко к «поверь и подожди ещё немного». И от осознания этого внутри неприятно кольнуло. В попытке хоть как-то смягчить сказанное он чуть дёрнул руку вверх и протянул Максу мизинец — старый, лёгкий жест, которым дети часто закрепляли самые важные обещания. Макс опустил взгляд на поднятую между ними руку. Лоб чуть прорезала морщинка, брови сошлись, но в глазах читалась не насмешка, а серьёзность. Он точно так же поднял свою руку и переплёл их мизинцы. — Ладно, — он чуть сжал палец Шарля своим, кивнув, как будто ставил печать. — Но за доверие пообещаешь мне ещё кое-что? — Что? — осторожность в голосе прозвучала сама собой. Он прекрасно знал: Макс не попросил бы чего-то совсем невозможного или того, что напрямую шло бы вразрез с его желаниями. И всё равно сейчас было много всего, что он просто не мог пообещать. Вот через полтора месяца — да, тогда он будет готов подписаться под чем угодно. Но сейчас его собственные возможности были жёстко ограничены чужими условиями. — Что бы там у тебя ни происходило, если ты поймёшь, что не справляешься, обратись за помощью, ладно? — Макс говорил ровно, но внутри этого спокойствия чувствовалась тревога. — К тебе? — вопрос сорвался раньше, чем он успел прикусить язык. Макс сейчас не был для него «доступной опцией». Формально — никто. Но внутренний рефлекс всё равно первым делом тянулся именно к нему. — К кому-нибудь, кто тебе поможет, — Макс на миг запнулся, затем добавил уже чуть мягче: — Можешь и ко мне. Шарль только кивнул, сильнее сжав зацепившийся мизинец. Макс ответил такой же короткой, но уверенной улыбкой — не весёлой, не широкой, а той самой поддерживающей, от которой становилось хоть немного спокойнее. Затем аккуратно разжал пальцы и отпустил. Больше к тому разговору они не возвращались. Макс просто честно выполнял своё обещание: ждал. Не дёргал, не допрашивал, не пытался вытрясти из Шарля ответы между делом. Отдельные тревожные мысли, конечно, всё равно проскакивали, но каждый раз он глушил их тем самым «я сказал, что подожду» и тем, что где-то внутри всё ещё верил: Шарль тоже свои обещания давал не для красоты. Если сказал, что объяснит, — значит, объяснит, когда сможет. К концу выходных, правда, ничего так и не изменилось. Ни в смысле объяснений, ни в смысле того, как Шарль выглядел. Он не валился с ног, не шатался, не держался за стены, но в нём всё равно было что-то тревожно неправильное. Как будто из резкого контраста его выкрутили все краски и оставили только выцветшую версию. Улыбки будто цеплялись за лицо с усилием, взгляд чаще был куда-то внутрь, нежели на окружение. Постепенно у Макса возникло ощущение, что замечать это начал не только он. Как бы он ни старался не «следить» за Шарлем, взгляд всё равно иногда цеплялся за отдельные сцены на расстоянии. Например, за то, как отец подтягивал его ближе к себе где-нибудь у моторхоумов, брал под локоть и что-то говорил тихим, настойчивым тоном. Слов слышно не было, но по выражению лица Эрве было нетрудно догадаться, что речь шла не о стратегии Ferrari и не о том, на каких шинах выходить на старт. Более странным было другое: временами Макс ловил на себе взгляд самого Эрве. До этого они так и не познакомились по-настоящему. В паддоке Шарль избегал темы «семьи» — не потому что скрывал, но как-то всё не складывалось по времени. До летнего перерыва они были вместе совсем ещё мало, чтобы втиснуть туда ещё и знакомство с родителями. С Паскаль он столкнулся всё же случайно, а из этого уже вырос тот самый семейный ужин, на который Эрве так и не попал. После всего случившегося Максу тем более не казалось разумным подходить самому и пытаться представиться. Он держался на дистанции: видел, как тот иногда его отмечал в толпе взглядом, и на этом всё заканчивалось. Просто как на человека, который путешествовал с мистером Сайнсом и, следовательно, так или иначе был рядом с Шарлем. Ну и, возможно, потому, что летом ему всё-таки кто-то — Паскаль или сам Шарль — рассказал о том, кем Макс был для его сына. Эрве никогда не пялился откровенно. Но сейчас Макс всё чаще ощущал на себе этот взгляд. Отец мог стоять рядом с Шарлем, чуть придерживать его за руку или локоть, что-то говорить и одновременно смотреть поверх его плеча — прямо на Макса, если тот оказывался в поле зрения. Не грубо, не обвиняюще, но пристально, с каким-то странным беспокойством. От этого становилось немного не по себе. Макс подозревал: в такие минуты едва ли обсуждалось что-то, помимо того, как отвратительно выглядел его сын. Но был не только Эрве. Даже мистер Сайнс пару раз в отеле, столкнувшись с Шарлем в коридоре или у лифтов, пытался сказать ему что-то подбадривающее — какие-то общие фразы, но с искренним тоном. Рейес же будто вообще перестала пытаться делать вид, что всё в порядке: только и делала, что смотрела тяжёлым взглядом, прикусив губу, и еле заметно качала головой, когда думала, что никто не видит. Вечером после гонки в Лас-Вегасе в воздухе висела особая, липкая от эмоций атмосфера праздника. Ночной Гран-при в Лас-Вегасе уже отгремел, но город продолжал жить своим шоу: за окнами тянулись яркие огни, снаружи доносился шум казино и смех. В общем зале, где собралось семейство Сайнсов, стоял запах шампанского, дорогого парфюма и тепла разогретых голосов. Оскар, который последние несколько этапов пусть и ненамного, но лидировал, уже на старте столкнулся с Ландо и сошёл. И Карлос наконец оторвался. Оторвался почти на все двадцать пять заработанных очков. Если быть точным, разрыв теперь составлял двадцать одно очко, но в разговоре это мало что меняло: все даже скорее округляли это в другую сторону — «почти тридцатка вперёд». По этому поводу пили шампанское, как будто титул уже висел у Карлоса на шее. Реально прикидывали шансы: чтобы отыграться за две оставшиеся гонки, Оскару в идеале нужно было бы выигрывать обе, а Карлосу хотя бы раз не добраться до подиума — как один из простых раскладов. Учитывая, что Карлос за этот сезон на подиуме был почти всегда, это звучало как шанс из разряда «если всё сложится идеально и ещё сверху упадёт чудо». Так что семейство Сайнсов вполне логично ликовало. Все смеялись, чокались, говорили тосты, строили планы на финальные два этапа, перезванивались с кем-то по видеосвязи, показывая бокалы в камеру. Шум рос, стол постепенно покрывался кольцами от бокалов и крошками от закусок. И почти никто из них, казалось, не замечал, насколько натянутой была улыбка у Шарля. Макс остался с ними в общем зале только по этой причине. Формально он мог бы сослаться на усталость, на то, что потом долгий перелёт, а врач должен быть всегда свежим и собранным, — вариантов, чтобы уйти хватало. Но каждый раз, когда взгляд упирался в Шарля, который сидел за столом с этим самым кривым, болезненным подобием «я рад за вас», Макс не мог просто развернуться и уйти. Так что он сидел напротив и, по сути, смотрел. И всю дорогу едва сдерживал злость. Он разумом понимал: люди имели полное право радоваться. Для них это был огромный день. Победа в Лас-Вегасе, серьёзный отрыв в чемпионате, когда времени отыгрываться почти не оставалось — как не шуметь? Но вместе с тем он вообще не понимал, как при всём этом можно было почти полностью игнорировать то, что происходило под носом. Чтобы увидеть треснувшую улыбку не требовалось быть нейрохирургом; достаточно было просто хоть раз взглянуть не на бокал, а на лицо человека, который сидел рядом. Максу казалось, что даже сейчас можно было хотя бы как-то его поддержать. Не обязательно устраивать серьёзные разговоры, не обязательно тащить его из-за стола. Но хотя бы между тостами посмотреть в его сторону не как на часть антуража. Сказать два обычных, человеческих слова — не про очки, а про него самого. Раз никто этого не делал, это делал Макс. Он сидел напротив, почти не вмешиваясь в общий разговор. Отвечал, когда к нему обращались, вежливо кивал, улыбался в нужных местах, но всё равно снова и снова возвращался взглядом к Шарлю. Отмечал, как тот машинально крутил бокал чуть сильнее, чем нужно, сжимал пальцами ножку, как взгляд то и дело скользил в сторону, в окно, в пол, куда угодно, лишь бы не ловить очередную шутку Карлоса. В какой-то момент, уже, наверное, на сотом тосте, когда вокруг засмеялись громче обычного, Макс почувствовал лёгкое касание под столом. Чужая нога осторожно скользнула по его, как будто нащупывая. Не толчок, не пинок — именно осторожный, несмелый контакт, который можно было принять за случайность, если бы захотеть. Но он не хотел. Шарль сидел всё так же напротив и тоже смотрел. Улыбка на лице изменилась почти незаметно: стала мягче, тише. Не счастливой — но чуть менее отчаянной. Макс подвинул ногу ближе, позволяя своей щиколотке плотнее прижаться к чужой. Словно не под столом, а как под какой-то отдельной, их собственной невидимой крышкой, куда шум и смех вокруг пробивались уже приглушённо. Он всё ещё не понимал, что именно происходило, и от этого только сильнее сжималась грудь. Но отказать Шарлю в такой маленькой, почти невесомой поддержке он не мог. За все подобные мелочи Шарль даже передать словами не мог, насколько был благодарен Максу. Это не было чем-то грандиозным, не какими-то выдающимися жестами, о которых писали в романах. Наоборот — именно то, что всё оставалось маленьким и тихим, казалось особенно ценным. Макс не задавал лишних вопросов, не требовал объяснений, не цеплял взглядами в паддоке так, чтобы это бросалось в глаза. Не пытался вытащить его в разговор, когда видел, что тот держался из последних сил. И при этом, когда Шарлю нужно было буквально пару секунд подержаться за чей-то взгляд, когда требовалась одна короткая мягкая улыбка через стол или вот такое незаметное никому прикосновение щиколоткой, Макс эти крошечные опоры давал. Всегда. Будто у него внутри стоял невидимый радар, настроенный на Шарля: заметить, когда тому нужно хоть что-то, и дать именно столько, сколько он мог принять, не ломаясь, не вступая с собой в противоречие. И всё это — несмотря на то, что формально не менялось ничего. Шарль по-прежнему был с Карлосом. Факт того, что летом он бросил Макса так, как бросил, никуда не делся и не становился менее болезненным с течением времени. И всё равно Макс оставался рядом. Он просто был и никуда не отходил, даже когда ему самому было хреново. Каждый такой момент Шарль мысленно помечал. Ставил на внутренней полочке ещё одну маленькую отметку: «вернуть». Вернуть за эту щиколотку под столом, за взгляд через шумный зал, за молчаливое «я вижу, как тебе хреново, но не буду ломиться к тебе в голову». За каждую секунду терпеливого ожидания ещё даже неизвестно чего. Вернуть в двойном, тройном, в десятикратном размере, если понадобится. Когда всё это закончится, он хотел так же быть рядом с Максом — тихо, терпеливо, без рывков и требований, которые тот мог не выполнить сразу или вообще никогда. Без давления. Просто рядом, с тем же трепетом, с которым сейчас Макс относился к нему. Чтобы Макс знал: выбор уже сделан. Что Шарль выбрал его. И собирался в будущем делать тот же выбор снова и снова, каждый раз, когда жизнь будет подсовывать развилки. Он считал дни, почти по привычке превращая их в маленькие крестики на воображаемом календаре. Вечер — ещё один минус. Уикенд — ещё один шаг ближе к тому моменту, когда он, наконец, сможет разорвать эту навязанную отсрочку. И всё это время старался быть поближе к Максу настолько, насколько позволяли обстоятельства. Не демонстративно, не вызывающе — его и так достаточно видели рядом с ним в паддоке. Но так, чтобы Макс мог заметить: он тянулся именно к нему, а не просто угодливо следовал за Карлосом по привычке. Это было его единственной возможной формой «я не бездействую». Да, с виду казалось, что он просто продолжал жить с Карлосом, летал с ним на гонки и выполнял привычную роль. Но это не было финальным решением. Он остался не потому, что навсегда выбрал его. Он остался, потому что пока не мог иначе — и не мог сказать об этом вслух одному человеку, которому больше всех хотелось всё рассказать. Он бы с удовольствием сказал Максу всё прямо. Честно выложил, что происходило, где именно на него давили и чем именно его держали. Но он слишком ясно понимал: риск того, что рано или поздно об их разговоре узнает Карлос, был не нулевым. И тогда всё полетело бы к чертям. В том числе для тех, кого вообще не должны были задевать эти разборки. Отец. Команда. Люди, которые не подписывались быть частью чьего-то грязного ультиматума. Теоретически он мог бы попросить Макса просто подождать. Прямо сказать: «потерпи ещё месяц-полтора и никому не говори». Но, во-первых, он не считал, что имел право снова о чём-то просить. Он и так уже выжал из его терпения больше, чем считал возможным. А во-вторых — и это было важнее всего — он слишком хорошо знал Макса. Сомневался, что тот в принципе согласился бы скрывать что-то подобное на таких условиях. Летом Макс мог легко не светиться с ним на публике, просто потому что так было комфортно самому Шарлю: не выносить всё на всеобщее обозрение, не торопиться. Тогда это было именно его решением — хотя Макс и сам шумиху вокруг не любил. Сейчас же всё, что происходило, представляло собой откровенный шантаж. Ультиматум, в котором именно Шарля загнали в угол, сделали жертвой. И в подобной конструкции просить Макса тихо подыграть, не высовываясь, выглядело чем-то несовместимым с тем, каким человеком был Макс. Шарль слишком отчётливо мог представить, как у того внутри всё это просто не уляжется.  Поэтому сейчас он мог только подступаться тихо. Никаких больших заявлений. Никаких прямых просьб. Только лёгкие, почти невесомые жесты — шаг ближе, задержанный взгляд, прикосновение к руке на секунду дольше, чем того требовала обычная вежливость. Всё это просто в надежде, что Макс сам увидит, к кому именно отчаянно рвался Шарль на самом деле. Скоро всё должно было уже закончиться. Это ощущалось почти физически — как финишная ленточка, которую ещё не поставили, но уже готовили. После схода Оскара в Вегасе расклады стали простыми: даже несмотря на то, что в спринте в Катаре тот немного отыгрался и забрал у Карлоса пару очков, сценарий выглядел довольно прямолинейно. Карлосу было достаточно выиграть гонку в Катаре, чтобы закрыть вопрос с титулом и, наконец, успокоиться. И именно это он и сделал.