Папье-маше

Бразилия в тот уикенд вела себя, как обычно, по-бразильски: синоптики каждый час меняли прогноз, не стесняясь. Утром обещали дождь стеной, днём торжественно заявляли, что осадков не будет и трасса высохнет к середине сессии, потом снова рисовали на радаре страшные синие пятна, которые в итоге рассыпались где-то над другим концом города. Интерлагос жил в своём привычном режиме: тяжёлый влажный воздух, низкое небо, которое то затягивало свинцом, то неожиданно прорезало солнце, а мельчайшая морось могла начаться буквально ни с чего и так же внезапно закончиться. Казалось, что сами события в Сан-Паулу из солидарности с погодой решили не отставать. Всё происходило с тем же непостоянством: планы менялись, ожидания переворачивались, а то, что накануне казалось очевидным сценарием, на следующий день внезапно шло вразрез с реальностью. Поначалу уикенд едва ли отличался от Остина и Мексики. Как и там, Шарль летел отдельно, ни с кем не согласовывая маршруты и пересадки. Карлосу он ничего не объяснял — даже не думал над этим особенно. Единственное, что сделал, — снова предупредил Макса. Коротко, по делу, без длинных пояснений. Ему казалось правильным держать Макса в курсе по крайней мере тех вещей, которые могли касаться его лично. Держать в курсе Карлоса совсем не хотелось: любое сообщение или звонок с его стороны почти гарантированно означали бы поток ответных сообщений. Объяснений, упрёков, попыток «разобраться», которые давили бы ещё сильнее. Карлос и так успел написать ему достаточно ещё в Остине — длинные, нервные сообщения, на которые Шарль так и не ответил. Потом, видимо, тот понял, что это всё равно что общаться со стеной, и хотя бы перестал. Шарль не хотел снова провоцировать всплеск активности, втаскивать его хоть в какой-то диалог, даже если формально речь шла о рабочих вещах. На данный момент у него была одна очень важная задача, и она в любом случае подразумевала личный разговор, без переписок и звонков. Первый план был простым: поговорить с Карлосом после гонки. По-человечески ему не хотелось устраивать разборки до старта, сбивать тому фокус с этапа и возможной победы. Пусть закончит уикенд, а уже потом можно будет честно разложить всё по полочкам. Но после квалификации к спринту в пятницу он пересмотрел этот тайминг. В какой-то момент, уже в паддоке, он вдруг слишком ясно почувствовал, что искал Макса взглядом. Просто чтобы увидеть: всё ли с ним в порядке, на месте ли вообще. И неожиданно понял, что не видел его нигде. В гостевой зоне было людно, механики суетились, кто-то возвращался из гаражей, но знакомой фигуры рядом с мистером Сайнсом и Рейес не было. Разумом он понимал: Макс наверняка либо отошёл на пару минут, либо его, как это бывало уже не раз, отправили подальше дать мужу с женой возможность побыть вдвоём. Ничего экстраординарного. Но внутри всё равно что-то неприятно дёрнулось. Паника подкралась не с громким хлопком, а тихо, вязко. Ему вдруг стало слишком ясно, что любой лишний день мог увести Макса ещё дальше. Любой день промедления сокращал и без того крошечные, по его мнению, шансы. Словно между ними и так уже стояла дистанция, а он собственными руками позволял ей увеличиваться. И в этом он, по справедливости, был в чём-то прав. Чем дольше всё это тянулось, чем больше деталей Макс узнавал, тем сильнее он отдалялся от какого бы то ни было окончательного решения. Формально выбор на настоящий момент уже был сделан: он оставался рядом. Отчасти из-за контракта с мистером Сайнсом, отчасти потому, что мысль о том, что Шарль проведёт всю жизнь с Карлосом, была для него чем-то запредельно тяжёлым. При этом он трезво понимал: далеко не факт, что даже если Шарль решится уйти от Карлоса, это автоматически будет означать, что он захочет вернуться к нему, к Максу. Да, он видел, как тот к нему привязан. Вероятно, какие-то чувства после их летней истории и правда остались. Но само по себе «я больше не с Карлосом» совершенно не равнялось «я хочу быть с тобой». Хотя бы потому, что и со своей стороны Макс был не до конца честен. Он не рассказал о ребёнке вовремя, и это нельзя было просто вычеркнуть. Не было никакой гарантии, что Шарль захочет закрыть на это глаза и сделать вид, будто ничего не случилось. И это даже не прикидывая более жёсткий вариант — что тот мог в принципе не захотеть никого. Ни Карлоса, ни его. Такое тоже нельзя было исключать. Макс по-прежнему оставался «неподходящим» по тем пунктам, которые Шарль когда-то вытащил наружу. И даже если тот переставал выбирать Карлоса, это не значило, что автоматически должен был выбирать его. Это была отдельная, самостоятельная история. И всё равно Макс не мог об этом не думать. Если вдруг однажды Шарль решит, что хочет вернуться, ему самому так же придётся принять решение. Для себя. Насколько он был готов снова довериться. Насколько был готов поверить Шарлю, что то, что между ними было, стоило больше, чем идеальные кадры, за которыми Шарль всю жизнь гонялся и в которые так отчаянно пытался вписаться. Чем дольше не происходило ничего, тем больше Макс сомневался, что эта ставка вообще того стоила. Даже если смотреть грубо, без сантиментов, по сухим фактам: Шарлю хватило всего нескольких дней, чтобы сорваться и просто исчезнуть из его жизни. Несколько дней — и уже была записка, пустая постель, молчание. А вот в обратную сторону это так живо не работало. Теперь каждый долгий день раздумий насчёт жизни с Карлосом звучал для Макса как маленький приговор. Как очередной флажок на трассе, отмечающий, насколько далеко они уже уехали от того места, где могли бы ещё попытаться развернуться. Он старательно продолжал вариться в этом, по кругу. Рассматривал варианты, перебирал последствия, анализировал собственные чувства, примерял к себе возможные сценарии: что будет, если Шарль придёт? Что будет, если нет? Насколько он был готов в теории переживать ещё одно расставание? И честный ответ на данный момент был один — ни насколько. Ни насколько не готов. Он не видел смысла даже пытаться начинать всё сначала, если внутри не появится уверенность. Потому что Макс в принципе считал: нормальные отношения с партнёром невозможно построить, если один из двоих постоянно будет жить в режиме боевой тревоги. С настороженным «а вдруг опять сбежит». В этом не было ни спокойствия, ни радости — только постоянное ожидание удара, даже когда внешне всё хорошо. В первый раз, когда он рискнул, он, конечно, допускал, что подобное теоретически могло случиться, но исходил из прошлого опыта — из истории с Келли. И старался не примерять её напрямую на Шарля. Он вовсе не считал, что тот обязательно поступит так же, а как раз наоборот: верил, что нет. Напоминал себе, что любые его страхи связаны с тем, как было раньше, а не с тем, какой человек перед ним сейчас. Что было бы нечестно судить о Шарле по ране, которую ему оставил другой человек. Теперь у него перед глазами было не гипотетическое «может», а вполне конкретное «так уже было». Шарль мог уйти именно так и уже ушёл.  Если Макс не будет уверен, что сможет доверять заново, ничего хорошего из повторной попытки не выйдет. Просто потому что нет ничего мучительнее, чем ложиться с человеком в одну постель и каждый раз, закрывая глаза, невольно представлять: а не проснётся ли он завтра утром один, на пустой половине кровати, с таким же ледяным провалом под рёбрами, как тогда. Конечно, о том, какие именно круги наматывали мысли Макса, Шарль не мог знать даже приблизительно. Никто ему этого не рассказывал, никаких намёков он не получал. Но какое-то странное, почти физическое ощущение всё равно возникло — где-то глубоко, на уровне интуиции, от которой обычно хотелось отмахнуться, но не получалось. Будто внутри тихо зазвенело: тянуть дальше было нельзя. Поэтому он решил сменить стратегию. Вместо того чтобы ждать окончания уикенда и честно отсчитывать до воскресного вечера, он, наоборот, решил поговорить пораньше, даже если этим задевал чувства Карлоса. Следующим этапом был спринт, а спринт не был полноценной гонкой. Очков там выдавали не так много, чтобы поражение колоссально перевернуло бы положение в чемпионате. Ну приедет Карлос не первым, а вторым — неприятно, но не катастрофа. Зато к основной гонке у него будет время остыть, собраться и перестать разматывать в голове свежий разговор. Точный номер в отеле он решил уточнить у Рейес. Это казалось самым нейтральным вариантом: мистер Сайнс был, мягко говоря, не в восторге от него в последнее время, а дёргать ради этого Макса совсем не хотелось. Макса Шарль хотел видеть уже после. Когда всё решит. Когда придёт не с пустыми руками, а хотя бы с честным «я сделал то, что должен был сделать гораздо раньше». Рейес ответила довольно быстро. Написала в мессенджере и этаж, и номер, и даже название отеля — хотя в этом Шарль и без того не нуждался. Он и так прекрасно знал, где Карлосу нравилось останавливаться в Сан-Паулу из года в год: фасад с блестящими стеклянными дверями, вечно прохладный холл и запах полированных поверхностей у входа. Ближе к позднему вечеру он туда и приехал. Такого времени он подождал намеренно: хотелось быть уверенным, что Карлос уже вернётся из паддока, успеет поужинать и точно будет сидеть в номере, а не метаться где-то между встречами.  Холл встретил его привычной прохладой и тихой, выверенной музыкой где-то из динамиков под потолком. Он прошёл мимо стойки регистрации, где кого-то заселяли, мимо зоны лобби с диванчиками, за которыми кто-то смеялся, и поднялся на лифте на нужный этаж. Рейес ждала его у дверей в их классический общий номер. На ней были домашние штаны и просторная футболка, волосы собраны в небрежный хвост. Улыбка вышла натянутой, с лёгкой неловкостью — будто она до конца не понимала, что думать обо всём происходящем, но вмешиваться точно не собиралась. — Он у себя, — тихо сказала она и, встав в сторону, приоткрыла ему дверь. Кивком показала вглубь, туда, где дальше тянулся коридор к отдельным комнатам. — В конце, справа. Шарль коротко поблагодарил. Голос предательски дрогнул, поэтому дальше он предпочёл молчать. Проскользнул внутрь, стараясь не задерживаться: чем дольше стоял бы здесь, тем выше был шанс столкнуться с Максом, а этого он как раз сейчас избегал. Он быстрым шагом пересёк общий зал: взгляд скользнул по аккуратно накрытому низкому столику, по дивану, по креслам, по выключенному телевизору. В воздухе стоял лёгкий запах еды и чего-то цитрусового — может, освежителя, может, геля из чьей-то ванной. В голове всё гудело, ноги шагали сами. Коридор встретил мягким приглушённым светом; ковролин чуть пружинил под подошвами, заглушая шаги. У нужной двери он всё-таки остановился. Позволил себе короткую паузу — одну, другую, третью. Вдох — слишком резкий, выдох — дрогнувший. Ещё один. Перед смертью, как говорится, не надышишься, но ему была нужна эта крошечная пауза перед тем, что он собирался сделать. Чтобы хотя бы голос не сорвался на первом же слове. Костяшки пальцев глухо стукнулись о дерево. Звук показался ему слишком громким в тишине коридора. Шарль даже не стал ждать ответа — повернул ручку, шагнул внутрь и тут же плотно прикрыл дверь за собой, отрезая остатки света из коридора. Карлос сидел в кресле рядом с небольшим столиком, на котором стоял стакан с водой и валялась сложенная салфетка. На коленях у него лежал открытый ноутбук; пальцы только что листали что-то на тачпаде, но на щелчок двери мгновенно замерли. Голова дёрнулась в сторону, взгляд встретился с Шарлем. На пару секунд они оба застопорились, словно кадр поставили на паузу. В комнате было тихо, слышался только слабый гул кондиционера и далёкие звуки города за окном. — Вернулся? — у Карлоса получилась и не издевка, и не тепло — что-то между усталой констатацией и лёгким, искренним удивлением. Голос был хрипловатым, как будто он до этого долго молчал. — Нет, — Шарль сделал несколько шагов вперёд и остановился примерно посередине комнаты. — Я пришёл поговорить. Точнее… просто сказать, что ухожу. Карлос почти сразу поднялся с кресла. Ноутбук с тихим щелчком закрылся, остался лежать на столике, а он сам сделал несколько быстрых шагов вперёд и остановился почти вплотную, уставившись на Шарля так, что от этого взгляда хотелось либо отвести глаза, либо отступить назад. — Шарли, не надо, — выдохнул он, голос прозвучал севшим, будто он за день уже успел слишком много сказать. — Пожалуйста, не сейчас. Просто… дай нам ещё пару месяцев, ладно? Тёплые пальцы резко перехватили его кисть, сжав крепче, чем того хотелось бы. Захват был не грубым, но настойчивым — не просьба, а попытка зафиксировать, не дать уйти. — Просто немного больше времени. Сезон закончится через четыре гонки, просто подожди. Пожалуйста. В голове у Шарля мысли закрутились так быстро, что на секунду стало тяжело дышать. Он даже не сразу понял, что именно просил Карлос. «Дай нам ещё пару месяцев» — это значило, что тот хотел потянуть время, чтобы потом, после сезона, попытаться что-то изменить и вернуть их отношения? Или это означало, что он просил всего лишь отложить расставание ради удобства: дождаться конца чемпионата, награждений, общей эйфории, а уже потом тихо разойтись, чтобы заголовки о повторном разрыве не висели рядом с заголовками про возможный титул? Сам тот факт, что он вообще об этом начал думать, сбил его с толку. Где-то внутри щёлкнуло: он слишком быстро прикинул, насколько всё это было ненормально. Было ненормально, что подобные мысли про Карлоса вообще казались ему наиболее логичными. Было ненормально, что, скорее всего, так продолжалось уже очень давно. И было ненормально, что он всё это время это терпел и даже успокаивал себя тем, что «картинка важна, но чувства — всё равно настоящие». Сейчас же Карлос слишком хорошо знал, как обстояли дела. Прекрасно понимал, в какой ситуации оказался Шарль, насколько всё шатко и насколько больно было Максу. И всё равно просил «подождать два месяца», потому что шёл сезон. Всё это внезапно подсветило то, о каких именно «чувствах» он себе рассказывал последние годы и что именно выдумывал, глядя на их общую жизнь. — Нет, — Шарль рывком выдернул руку, делая шаг назад, будто ему срочно нужно было вернуть себе хотя бы пару сантиметров личного пространства. — Нет, Карлос. Не в этот раз. Отказ вышел даже довольно легко, без долгих сомнений и раздумий. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту, и заставил себя продолжить.  — Если бы речь шла только про тебя и меня, я, возможно, бы ещё подумал. Может быть, и согласился. Но Макс… — он сжал челюсть так, что от напряжения чуть заныли виски. Внутри снова всё поехало, пошатнулось, как тогда, когда он впервые увидел Макса в самолете после всего. — С него достаточно терпеть всю эту историю. Я не знаю, есть ли у меня хоть какой-то шанс всё исправить, и это будет чудом, если всё получится. Но я не собираюсь выбрасывать даже эту призрачную возможность только потому, что тебе сейчас неудобно. Он коротко кивнул — скорее самому себе, чем Карлосу, — и уже собирался повернуться к двери, сделать шаг в сторону выхода, пока ноги ещё слушались. Но пальцы Карлоса снова сомкнулись на его запястье — на этот раз значительно сильнее, так, что кожа неприятно натянулась, а косточки глухо заныли. — Я расскажу ему, — голос Карлоса стал ниже, глухим, в нём появилась злость, от которой воздух в комнате как будто потяжелел. Шарль автоматически свёл брови, чувствуя, как между лопатками побежали мурашки. Ему совсем не требовалось объяснять, о чём конкретно шла речь, догадка и так мелькнула в голове, липкая и неприятная. Но он всё равно спросил, будто надеясь услышать что-то другое.  — Что? Карлос усмехнулся так, что по спине снова прошёл холодок. — То, как после Монцы ты выстанывал моё имя, пока я втрахивал тебя в кровать, как дешёвую шлюху, которая столько лет продавалась мне за брендовые шмотки, — слова прозвучали резко, режуще, будто кто-то со злостью сорвал пластыри с ещё не заживших ран. У Шарля вырвался рваный вдох, воздух словно застрял в горле. Он дёрнул рукой, вырывая её из чужой хватки так резко, будто обжёгся, и с шагом назад упёрся пяткой в ковёр. — И что? — он постарался сделать лицо максимально бесстрастным, так, словно ему было всё равно, хотя внутри всё сжалось. — Мы с ним расстались. Ты ведь сам говорил, что мы двое взрослых людей, и в этом ничего такого нет. — Да? — уголок губ Карлоса дёрнулся в ядовитой усмешке. — Поэтому после ты ни разу со мной не спал? Даже чёртову футболку в кровати не снимал? Он смотрел прямо на него и по тому, какое мелькнуло выражение в глазах Шарля, понял, что попал в цель. Попал туда, куда целиться было больнее всего. Той ночи Шарль стыдился до тошноты. И оттого, что Карлос тем же тоном собирался вынести её на чужие уши, становилось только хуже. — Он поймёт, — уже тише сказал Шарль, и голос предательски осип. — Я объясню, и он поймёт, — он сам себе в этот момент верил слабо. Если вообще верил. Если говорить честно, тот поступок казался ему настолько отвратительным и мерзким, что он и сам не мог его до конца осознать. Он и без того считал, что ждал от Макса невозможного, надеясь, что тот сможет поверить ему после всего остального. После записки. После молчания. После возвращения к Карлосу. А пьяный секс с бывшим через неделю с небольшим после расставания с Максом точно не добавлял ему очков ни в чьих глазах. Он понимал, что скрывать это от Макса было плохой идеей. Понимал, что рано или поздно ему всё равно пришлось бы об этом рассказать, если он всерьёз хотел вернуться и строить что-то честно. Но не сейчас. Не тогда, когда всё и так держалось буквально на соплях. Вешать на и без того порванную леску ещё один груз казалось не просто глупым, а смертельно опасным. О том, что Макс по-хорошему и так, скорее всего, должен был предполагать, что у них с Карлосом был секс, просто исходя из факта отношений, Шарль, по-честному, вообще не думал. Потому что в реальности они с Карлосом и не спали. Кроме того единственного раза. Если бы он задумался об этом холоднее, он, возможно, признал бы, что сам факт близости в глазах Макса вряд ли был чем-то неожиданным — секс в отношениях был более чем логичным, и Макс, вероятно, смотрел на это спокойно. Но то, что подушка в его квартире ещё помнила запах Макса, а он уже трахался с Карлосом — вот это не укладывалось. Это было именно тем оттенком грязи, который он никак не мог себе простить. Шестерёнки в голове судорожно крутились, въезжая друг в друга с хрустом. Он пытался понять, как вообще можно выйти из этой ситуации. Позволить Карлосу первым рассказать Максу о той ночи было самым худшим вариантом: ни тон, ни акценты, ни подача не обещали быть там хорошими. Остановить Карлоса у него не было ни моральной, ни физической возможности — да и не работало это так. Оставалось по сути два выхода: согласиться с требованием и отложить разрыв, чего он не хотел и не мог считать нормальным, или опередить Карлоса и сказать Максу самому. Второй вариант казался единственным, при котором удар по Максу можно было хоть как-то смягчить. Услышать подобное из его уст было бы проще, чем в холодной, ядовитой версии Карлоса. Даже если было бы так же больно. Он уже поднял голову, намереваясь сказать, что так и сделает, но Карлос, видимо, приметив, что шантаж не удался, прокрутил в голове новые варианты и внезапно выпустил его руку, шагая обратно к креслу. Развернул ноутбук на столике, пальцы быстро застучали по тачпаду и клавишам. — Если ты думаешь, что я позволю тебе объясниться или попытаться сообщить ему самостоятельно, то у меня для тебя ещё одна новость, — в голосе опять прозвучала ледяная насмешка. Он что-то быстро открыл, пощёлкал, нашёл нужную папку и с лёгкой, почти ленивой улыбкой повернул экран к Шарлю. Тот поначалу не понял, к чему это. На экране были открыты несколько вкладок, пара окон. Но рядом висела и развёрнутая папка, в которой фотографий было заметно больше, чем попадало в поле зрения сразу. От одного только вида множества маленьких прямоугольников с датами и временем у него в животе неприятно потянуло. На открытых снимках были он и Макс. Преимущественно во Франции. На многих кадрах было слишком очевидно, что «случайным» там не пахло. Где-то он держал Макса за руку, переплетая пальцы, как делал это только с ним. Где-то они целовались, прижавшись к стене в тёмном переулке. На одном снимке Шарль узнал маленькое кафе, где Макс долго спорил с бариста насчёт сиропа в кофе, на другом — угол набережной, откуда открывался вид на море. Это были те самые моменты ещё в июле, когда Макс придумывал десятки укромных мест, чтобы можно было провести с ним время и остаться незамеченными. Их свидания. Их маленькие миры вдвоём. Осознание, что всё это время у Карлоса были эти фотографии, ударило так, будто его изнутри вывернули. К горлу подступила тошнота, желудок болезненно сжался и тут же перекрутился, как будто его руками попытались выжать. Воздух стал тяжёлым и липким, в висках застучало. Он даже невольно прикрыл рот тыльной стороной ладони, пытаясь хоть как-то удержать в себе поднимающуюся волну. — Ты… ты нанял кого-то следить за мной? — слова вышли хриплыми, распадаясь на куски. Карлос чуть вскинул брови, будто его обвинили в отсутствии вкуса в одежде или музыке, а не в слежке. — Что? Нет, вовсе нет. Не за тобой, — он лениво постучал пальцем по клавише. — За Максом. Мне нужна была информация, и я её получил, когда фотограф принёс мне снимки Макса с Келли и детьми. Но пока он ловил их, он поймал и вас. Голос снова стал злым и холодным, так, что от каждого слова внутри всё ещё сильнее стягивалось. — Мы ведь с тобой тогда ещё даже не расстались, — он осуждающе поцокал языком, качнув головой. — Расстались, — выдохнул Шарль, но даже сам услышал, насколько слабо это прозвучало. — Официально — нет, — Карлос развернул одну из фотографий на весь экран, именно ту, где Макс и Шарль целовались, спрятавшись в полутени. Сам чуть сощурился, рассматривая, будто чужую работу для журнала. — Я солью их. Выдам трагичную историю о том, как ты изменял мне ещё с Бахрейна, — он перевёл на него взгляд и продолжил уже размеренней, почти спокойно. — Ты, конечно, можешь сказать, что тебе всё равно. А твоему отцу? — бровь лениво поползла вверх. — Он столько лет грезил о том, чтобы ты занял его место в Феррари. Никто не утвердит тебя на должность после подобного скандала с гонщиком другой команды.  Где-то на этих словах Шарлю всерьёз показалось, что ещё немного — и он просто отключится. В ушах зашумело, картинка на секунду поплыла, будто кто-то крутанул фокус. Всё происходящее звучало абсурдно и нереально, как чужой плохой сон. Карлос откровенно шантажировал его. Он ещё как-то был в состоянии уложить в голове, что тот угрожал рассказать Максу про их ночь после Монцы. Это уже казалось катастрофой, но в этой катастрофе он хотя бы видел себя: мог принять удар, мог каяться, мог пытаться объяснить. Но фотографии… Всё это выходило за любые границы. Одна только мысль о том, что в те моменты, когда он был абсолютно счастлив, когда они с Максом шли по набережной, смеялись над чем-то, скрывались в переулках, где-то рядом прятался человек с камерой, потому что Макса, по сути, заказали, была уже омерзительной. А теперь к этому добавлялось осознание, что Карлос собирался воспользоваться и старой историей на яхте после Бахрейна, которая и так уже наделала шума. Конечно, все бы её тут же вспомнили, если бы снимки попали в сеть. И то, что он, войдя в положение и испытывая вину, согласился на предложение Карлоса объявить об их расставании только во время летнего перерыва, а не раньше, не сразу. Отложить правду. Дать тому «спокойно откатать гонки до летнего перерыва». Теперь весь этот «компромисс» превращался в оружие. И, конечно, его отец. Его место в Ferrari. Совсем недавно Шарль впервые позволил себе подумать, что, может быть, он и не хотел этого кресла так, как за него мечтал отец. Но он ещё даже не успел в этом до конца разобраться. А в сценарии, который рисовал Карлос, это уже не выглядело его личным выбором. В глазах отца всё сводилось бы к тому, что сын, которого он растил, в которого вкладывался, с которым строил планы и собирал команду с детства, просто всё разрушил. Не потому что честно пришёл и сказал: «я хочу другого», а потому что, очевидно, головой не думал, устроил громкий скандал, в котором после пяти лет отношений закрутил роман с «красивым доктором» и изменял бедному Карлосу, борющемуся за титул. Если с угрозой рассказать Максу про ту ночь он ещё мог как-то работать, то ситуация с фотографиями и их последствиями била уже по всем вокруг. Это задевало отца. Команду. Людей, которые к этому не имели никакого отношения, но которых зацепило бы больше, чем его самого. Речь шла уже не про идеальную картинку и образ, который он строил. Речь шла о том, что в одночасье разрушалось бы то, над чем отец работал всю его жизнь. Он совершенно не представлял, как поступить так, чтобы и фотографии не всплыли, и никого больше не подставить. Ни себя, ни Макса, ни отца, ни команду. — Надо было начать с козырей, да? — Карлос усмехнулся, потом будто пожал плечами и продолжил уже ровнее: — Два месяца. Я прошу у тебя только два месяца. — Это… это не просьба, — голос у Шарля сорвался, стал дрожащим шёпотом. Сейчас он был напуган уже не своими накрученными мыслями, а чем-то гораздо более осязаемым. Будто стоял не перед человеком, а перед диким зверем, который мог броситься в любую секунду. — Называй как хочешь, — легко согласился Карлос. — Ты останешься ещё на два месяца, и я удалю эти фото. А потом можешь радостно упрыгать к своему Максу. — Он не станет ждать ещё два месяца, — выдавил Шарль. Слова давались с трудом, будто горло стянули тугой верёвкой. — Честно говоря, это меня уже не касается, — Карлос пожал плечами так, словно обсуждал расписание тренировок. — Можешь пойти к нему и сейчас. Но ты уже знаешь все последствия. Связки в горле так напряглись, что стало почти больно. Шарлю пришлось сжать зубы, чтобы не выдать то отчаянное, бессмысленное желание просто закричать. Не говорить — кричать, до хрипоты, до боли, потому что настолько загнанным он себя ещё никогда в жизни не чувствовал. Он медленно, как во сне, сделал шаг в сторону кровати. Колени дрожали, мышцы казались ватными. Осторожно опустился на самый край, будто боялся, что матрас под ним провалится, и закрыл лицо ладонями, пряча глаза, рот, всё сразу. Воздух уходил короткими, неровными рывками, грудь будто сжимала тугая петля. Мысль, как заезженная пластинка, снова и снова возвращалась к одному: каким же он был идиотом. До чего довёл сам себя. До чего довёл Макса. И как же до боли сильно ему сейчас хотелось только одного — обратно туда, где было тихо, тепло и безопасно. В ту точку, где он лежал рядом с Максом и знал, что у него под боком человек, рядом с которым можно просто дышать, не просчитывая последствия каждого вдоха. Просто к Максу.