Папье-маше

Декабрь плавно подходил к своему логическому завершению, вместе с ним заканчивался и весь 2025 год — тот самый, в котором они умудрились и довести друг друга до предела, и на глазах у всего мира разрушить старую жизнь, и всё-таки сделать первый шаг в новую.  С момента ташкентского награждения прошло почти две недели. Они, конечно, собирались улететь в Нидерланды сразу на следующий день — идея «завтра музей про мозг» казалась тогда, в моменте, почти такой же обязательной, как утренний кофе. Но довольно быстро выяснилось, что после завершения контракта Макс не мог просто одним днём сорваться и исчезнуть. Ему нужно было вернуться в клинику, уладить дела, закрыть документы, оформить подробное заключение по мистеру Сайнсу, хотя бы на время нырнуть обратно в рабочий график, который заранее планировали под конец контракта. Законный отпуск появился на горизонте не сразу, а только когда все дыры по расписанию залатали и нашли замены, потому что в отпуск хотел не только Макс, но и те, кто подменял его самого во время отсутствия. Параллельно ещё и с Элен пришлось разгребать последствия его внезапно публичных отношений с человеком, который был, по сути, почти родственником пациента. Формально вопросы были, и немалые. К счастью, в полноценный пожар эта история так и не превратилась — отчасти за это следовало поблагодарить мистера Сайнса. К удивлению Макса, тот не устроил ни скандала в клинике, ни какой-нибудь показательной истерики в отместку за раненые чувства сына. Он по-прежнему упрямо держался позиции, что, как бы ни повернулась личная жизнь всех участников их сомнительного любовного треугольника — его собственного сына, его ещё-бы-немного-и-зятя и его личного нейрохирурга, — Макс в первую очередь оставался человеком, который дважды спас ему жизнь и почти год провёл бок о бок с их семьёй, наблюдая за его состоянием и при этом непосредственно в работе не позволял себе ни одного непрофессионального шага, действуя исключительно согласно оговоренным условиям. Всё, что относилось к тому, как он проводил личное время в период действия контракта, отходило для мистера Сайнса на второй план. К тому же и Карлос, и Шарль, и Макс были взрослыми людьми, которые обязаны были разбираться между собой сами, а не через претензии к Максу как ко врачу или тем более к больнице. Единственное, о чём они с Максом всё-таки договорились отдельно и даже пожали по этому поводу руки, было простым: если в следующем году мистеру Сайнсу снова понадобится сопровождение сына на этапах, он потратит межсезонье на то, чтобы заранее найти другого квалифицированного специалиста, который справится с задачей не хуже. Макс только подтвердил, что с радостью поможет с поиском и подбором: сможет дать контакты проверенных специалистов — от хороших терапевтов, которых было бы более чем достаточно в таких поездках, до нейрохирургов, если это было принципиально. Шарль этим временем воспользовался не менее осмысленно и довольно быстро занялся тем, что давно висело над ним тяжёлым грузом, — разговором с Карлосом. Он прекрасно понимал: нарушил он не только его условие по поводу расставания, но и фактически выставил его на посмешище — отказал после предложения руки и сердца прямо на сцене, да ещё и ушёл оттуда вместе с Максом, успев признаться ему в любви прямо в микрофон. По-честному, уже на следующий день он ждал худшего. Ожидал, что Карлос сольёт заранее сделанные фотографии, объявит на весь мир, что Шарль крутил роман с Максом ещё с Бахрейна, навешает поверх этого свою версию событий — и репутацию можно будет смело считать закопанной надолго. Но ничего не произошло. Новостей не было. Сенсаций тоже. И Шарль решил не сидеть в ожидании, когда Карлос «передумает», а хотя бы попробовать поговорить сам. Сильнее лояльности мистера Сайнса его удивило другое. Стоило ему появиться у Карлоса на пороге, тот вместо привычных приветствий начал с совершенно иного. Спокойно сообщил, что уже удалил все фотографии, и предложил Шарлю лично в этом убедиться — хоть весь ноутбук пересмотреть, хоть планшет, хоть квартиру перевернуть в поисках флешек и резервных копий. Шарль посмотрел на него — и довольно быстро понял, что никакие проверки ему не были нужны. Карлос не выглядел человеком, который сейчас копил злость или вынашивал план эффектной мести. Он казался скорей просто вымотанным и опустошённым. Шарль подозревал, что вряд ли ему самому нравилось то, во что всё в итоге превратилось: шантаж, вся эта конструкция с принуждением, предложение со сцены. Он вполне допускал, что Карлос понимал: делать предложение в такой обстановке было, мягко говоря, не лучшей идеей. Больше похоже на отчаянный рывок человека, который снова остался без титула и параллельно понимал, что через несколько недель лишится ещё и партнёра, с которым прожил больше пяти лет. Как бы ровно ни сидел Карлос в мире невидимых планок, красивых картинок и безупречных улыбок, Шарль всё равно подозревал, что иногда это утомляло и его. И его самого, скорее всего, тот пытался удержать именно из этой логики — чтобы сохранить выстроенный образ до конца, а не потому что сильно хотелось. Да и в итоге не получилось. В действительности портить ему жизнь дальше особого смысла для Карлоса уже не оставалось. Шантаж был превентивным инструментом: когда всё случилось и выбор был сделан, продолжать вести себя как мудак «в отместку» было уже не в его интересах. Шарль выдохнул уже на этом этапе разговора — но, как оказалось, сюрпризы на этом не закончились. Весь их разговор на кухне прошёл на удивление спокойно. Чай, стол, ровные голоса без крика. Там же Карлос в такой же ровной, почти нейтральной манере сообщил ему ещё одну деталь.  В ту ночь после Монцы они не спали. По крайней мере, не в том смысле, в каком Шарль это представлял. Карлосу было важно вернуть Шарля, и по-честному он рассчитывал, что сумеет просто соблазнить его, когда тот напьётся и размякнет. Но вышло наоборот — вместо лёгкого, поддатого настроения Шарль большую часть вечера хныкал о том, как хотел обратно к Максу. И довольно быстро стало ясно, что приблизиться к нему не получится даже в том состоянии, в котором он находился. Особенно чётко это проявилось в тот момент, когда Шарль буквально отшатнулся, как только Карлос перешёл определённую черту. В итоге всё, что он сделал, — оставил его у себя, дождался, пока тот свалится спать как убитый, просто раздел, разделся сам и лёг рядом с абсолютно простым и расчётом на то, что утром Шарль сделает ровно те выводы, которые ему были нужны. Тот не подвёл: правда решил, что они переспали. И эффект от этой мысли оказался ровно тем, на который Карлос и рассчитывал. Сейчас же, после Ташкента, поддерживать эту версию он смысла не видел. После всего, что произошло, он отлично понимал: Шарль к нему уже не вернётся ни при каких раскладах. Теоретически он мог бы использовать эту историю как ещё один рычаг, рассчитывая, что Макс воспримет её болезненно. Но Карлос был достаточно наблюдателен, чтобы понимать: Макс был до тошноты рациональным и понимающим. В худшем случае ему стало бы неприятно, но едва ли это в самом деле что-то изменило бы уже теперь. Поэтому самым логичным выходом казалось просто сказать Шарлю правду, полностью закрыть эту историю и разойтись, больше не возвращаясь к ней. Страннее всего было слышать, как много раз за этот вечер Шарль благодарил его за это признание — Карлос слишком ясно осознавал, что повёл себя откровенно нехорошо, когда фактически наврал ему. Но Шарля это уже почти не задевало. Всё, что действительно имело значение сейчас, — то, что он наконец мог с чистой совестью снять с себя тот самый тяжёлый груз, который носил с Монцы, будучи уверенным, что изменил Максу. Хотя это всё ещё даже не тянуло на полноценную измену — они всё также расстались, и Шарль был уверен, что их дороги с Максом никогда больше не пересекутся. И всё равно именно знание, что между ним и Карлосом фактически ничего не было, приносило ему облегчение. После разговора с Карлосом оставался один тяжёлый хвост, который никуда не делся. Даже без фотографий он всё равно успел выставить под удар собственную репутацию — той самой выходкой сразу после награждения, под светом софитов и под взглядами сотен людей в зале. И это был только зал. Дальше картинка разошлась по миру: клипы, замедленные повторы, фото, заголовки. С каждым днём казалось, что количество тех, кто видел этот момент, рос в геометрической прогрессии. Люди из отдела PR, да и вообще все, кто в команде занимался имиджем и коммуникациями, довольно быстро пришли к единому выводу: ближайшее время Шарлю лучше нигде лишний раз не светиться. Тем более не показываться на публике вместе с Максом, пока они не договорятся о позиции, не сформулируют общую линию и не решат, как именно разруливать последствия. После такого скандала вопрос его дальнейшей работы в Ferrari встал уже не просто остро — он встал ребром. Формально это его, конечно, волновало: это была его карьера, команда, годы пути. Но всё равно не так сильно, как одна-единственная тема — реакция отца. Именно Эрве столько лет планомерно и упорно прокладывал ему дорогу: от картинга до Ferrari, от первых тестов до той самой должности, на которой он оказался. Всё, чего добился Шарль, было в том числе результатом его работы. И теперь, перед разговором с ним, он нервничал даже больше, чем перед встречей с Карлосом. Эрве возвращался в Монако лишь через несколько дней после награждения, и за это время у Шарля было миллион возможностей хотя бы написать или позвонить. Но он так ни разу и не решился. Телефон каждый раз оставался в руке с открытым диалогом и неотправленным черновиком, а в итоге оказывался экраном вниз на столе. Отец тоже не звонил и не писал. Это молчание одновременно накручивало и цеплялось за единственную ниточку надежды. Паскаль неустанно повторяла, что тишина со стороны отца ещё не означала ничего ужасного. Просто иногда ему требовалось время, чтобы переварить ситуацию без лишних слов. Но от того, что Шарль знал об этой особенности, становилось не сильно легче. Когда он приехал в родительский дом, в груди уже стоял знакомый тяжёлый ком. Кухня встретила его теми же запахами — кофе, стираных полотенец, чуть выветрившейся выпечки. Паскаль, глядя на него поверх чашки, быстро сообразила, в каком он состоянии, и буквально заставила его выпить две большие кружки ромашкового чая подряд — руки дрожали до такой степени, что чай чуть плескался через край. Пока они ждали, когда Эрве наконец доберётся из аэропорта, у Шарля в голове крутился весь возможный спектр сценариев: от сухого «ты уволен» до излюбленных детских кошмаров «ты мне больше не сын». Где-то в глубине он понимал, что подобного, скорее всего, не услышит, и всё равно тревога скрупулёзно дорисовывала самые мрачные варианты. Как обычно, реальность оказалась проще, чем придуманные катастрофы. Когда дверь щёлкнула, в коридоре сначала послышался глухой стук чемодана о порог, потом лёгкий шум шагов. Шарль поднялся, чувствуя, как в животе всё сжалось в тугой узел. Но на пороге Эрве появился с той самой мягкой, усталой улыбкой, с которой обычно возвращался из очередной поездки. Сначала он просто кивнул сыну, шагнул ближе, крепко обнял, привычно похлопал по спине. Поцеловал Паскаль, обменялся с ней парой бытовых реплик — про полёт, погоду, багаж. Вёл себя так, будто ничего не произошло, будто никакого Ташкента и скандала с поцелуем и шёпотом в микрофон не существовало. От этого Шарль, как ни парадоксально, накрутился ещё сильнее. Вся эта показательная нормальность казалась тихим затишьем перед бурей. Он ходил за отцом по дому как привязанный: помог донести чемодан, встряхнул дорожную пыль с пальто, налил воды. Сердце так и не успокаивалось. Но разговор к главному всё равно постепенно свернул сам собой. И когда, наконец, тема Ташкента прозвучала вслух, всё, что Эрве сказал, было предельно коротким. Он посмотрел на Шарля пристально, уже без мягкой улыбки, но и без осуждения, и спокойно произнёс: «Ради твоей мамы я сделал бы то же самое». На этом его комментарии по поводу случившегося фактически закончились. Шарль попытался было зацепиться хоть за что-то ещё, уточнить, не считал ли он, что тот всё разрушил, не разочаровался ли в нём. Но Эрве только добавил, что теперь, раз уж всё именно так и сложилось, он очень хотел бы нормально, по-человечески познакомиться с тем человеком, который был настолько важен для его сына. С Максом. Шарль согласился не раздумывая. В голове у него тут же сложилась цепочка: ужин, спокойная обстановка, никаких камер, Макс напротив отца, возможность наконец представить их друг другу без всей этой сцены, где один делает предложение, другой спрыгивает в зал, а третий, прости господи, в ахуе. Но на пути сразу же встали те самые люди из PR. Формально его по-прежнему просили не светиться вместе с Максом — даже в семейном доме, чтобы никто не приметил, как тот у них на пороге ошивался бы. И, честно говоря, это уже начинало выводить его из себя. После разговора с отцом он почти в лоб сказал всем, что в конце декабря они с Максом всё равно улетят в Нидерланды. И если к этому моменту у команды не будет готовой позиции, они не договорятся о формулировках и не решат, как это «подать», значит, будет как будет. Дальше прятаться он не собирался — летом уже наигрался с этим.  С Максом, тем временем, приходилось довольствоваться тем, что было. Встречаться живьём они не могли, зато могли переписываться и созваниваться. И, по сравнению с теми днями перед Ташкентом, когда это всё казалось концом, теперь переписка уже не ощущалась как растянутое прощание. Скорее наоборот — возвращала очень знакомые оттенки, которые были летом, только с другим, более осознанным градусом. Переписывались они не так часто, как хотелось бы, но в этом больше всего была виновата работа Макса. Когда же у обоих одновременно образовывалось свободное окно, всё начиналось с пары сообщений — и могло спокойно растянуться на несколько часов. Диалоги скакали между темами: от глупых мемов до обсуждения новых статей, от рассказов кто что ел на завтрак до коротких признаний «я сегодня снова думал о Ташкенте», которые Шарль писал и тут же удалял, прежде чем отправить. Чаще всего всё заканчивалось одинаково: в какой-то момент ему надоедало печатать. Он кидал в чат короткое «сейчас позвоню» и тут же набирал, даже не дожидаясь согласия. Иногда — обычный звонок, когда было уже совсем поздно и сил хватало только на голос. Иногда — требовал видеозвонок, потому что ему вдруг становилось жизненно необходимо не просто слышать, а видеть Макса. И тогда оба, лежа у себя в кроватях с выключенным светом, могли часами смотреть друг на друга в тусклом свечении экранов, лениво переговариваясь. Камера на телефоне ловила только половину лица, подсвеченную тёплым светом, и тень на стене за спиной. Со стороны это выглядело бы странно, но для них двоих в этих полутёмных кадрах было разом и спокойствие, и то самое чувство, что между ними всё ещё было что-то живое. Шарль каждый раз чувствовал себя неловко из-за того, сколько себе позволял. Ему казалось, что Макс уже подпускал его ближе, чем он заслуживал, просто потому, что ничем не отбивал это доверие. Он до сих пор не объяснил ему как следует ни всё, что происходило в отношениях с Карлосом, ни деталей про шантаж, ни как именно дошёл до того, чтобы выдохнуть «я люблю тебя» в зал, полный камер. Не хотел делать этого в переписке или по телефону — ему казалось, что такие вещи нужно говорить, когда человек сидит напротив, а не смотрит на тебя из прямоугольника на экране. Макс же продолжал делать то, что делал всё это время: терпеливо ждать. Две недели после Ташкента в итоге улетели на переговоры — длинные, местами утомительные, с бесконечными согласованиями. В дело включились и Ferrari, и McLaren, и люди, отвечающие за организацию чемпионата. В какой-то момент они пришли к общему решению: чтобы снизить градус, Шарль и Карлос должны были сделать совместное заявление. Суть была простой: несмотря на эмоциональную ситуацию на награждении, они не имели друг к другу претензий и готовы продолжать работать вместе профессионально. Одних слов на бумаге, разумеется, показалось мало. В качестве демонстрации «нормальных рабочих отношений» им организовали ужин в ресторане — с заранее выбранным залом, чётко отобранными журналистами и камерами. Они сидели напротив друг друга за аккуратным столом с белой скатертью, между ними стояла бутылка воды и нетронутое меню, вокруг шуршали операторы и звучали негромкие реплики от PR-менеджеров, которые следили, чтобы всё выглядело достаточно мирно. В финале, под запись, Шарль и Карлос пожали друг другу руки, подтверждая, что история в Ташкенте останется личным эпизодом и не повлияет на рабочие вопросы будущего сезона. Шарль снова поймал себя на том, что благодарен Карлосу за отсутствие лишней драмы. Тот мог бы устроить шоу, выкрутить всё так, чтобы выглядеть жертвой, но предпочёл спокойный, пусть и немного стерильный сценарий. В глубине души Шарль надеялся, что это было не просто нежелание тащить за собой новый скандал, а результат того, что Карлос и правда смог посмотреть на ситуацию иначе и хотя бы частично понять, в каком положении оказался Шарль — особенно тогда на сцене. Конечно, он допускал, что приписывал ему лишние благородные мотивы, а за спокойствием могло стоять банальное «мне достаточно проблем, новых не надо». Но ему гораздо больше хотелось верить в то, что в этот раз Карлос искренне выбрал не усугублять — и этим, даже со всеми прежними ошибками, поставил точку в их общей истории чуть честнее, чем мог. И наконец, когда все острые вопросы оказались урегулированы, перед ним оставалась ещё одна вещь, которую он ждал почти физически: их совместная поездка. Их новое первое свидание. Из Нидерландов, если быть честным, Шарль запомнил не так уж много. Неймеген в середине декабря встретил их сырой промозглой прохладой. Воздух был тяжёлым от влажности, небо висело низко, ровным серым слоем без просветов, ветер цеплялся за всё открытое — за уши, за шею, за запястья под рукавами. Асфальт поблёскивал тонкой влажной плёнкой, лужи по краям дорожек собирали в себя отражения тусклых фонарей и красные огни светофоров. Машины проезжали где-то вдали, оставляя после себя только шорох шин по влажному покрытию. Пахло мокрой землёй, листвой, давно уже слежавшейся у бордюров, и чем-то металлическим от холодного ветра. Несмотря на то, что Макс заранее предупредил его о погоде, несколько раз напомнил про тёплую куртку и даже скинул прогноз, а сам Шарль честно заглянул в приложение с температурой, итоговый выбор одежды вышел, мягко говоря, сомнительным. Не то чтобы он не понимал, как одеваться зимой: в Монако в декабре тоже никто не ходил в футболках, и в Ташкенте, откуда они совсем недавно вернулись, тоже было не особенно жарко. По градусам разница с Неймегеном была не такой уж драматичной. Но ощущалось это всё совершенно иначе. Основной удар приходился на влажность и ветер. В Ташкенте холод был более сухим, прямым: вышел — и просто прохладно. В Нидерландах он будто просачивался под одежду, цеплялся к коже, залезал под воротник, норовя добраться до костей. Стоило им ступить на трап и вдохнуть первый глоток местного воздуха, как Шарль уже почувствовал, как под курткой по коже пробежали мурашки. По правде говоря, Макс предупредил его об этом ещё раньше. Как только увидел его в самолёте, ещё в Ницце, мельком окинул взглядом «жалкую курточку», выдал диагноз почти сразу: так он, конечно, замёрзнет. Сам Макс без лишних героических попыток обойтись лёгким вариантом достал пуховик: плотный, объёмный, знавший не одну нидерландскую зиму — не по правде, конечно, но Макс слишком хорошо помнил, как чувствовались такие дни с раннего детства: когда ветер с реки пробирал до поясницы, а в пальцы без перчаток быстро возвращалось только одно желание — засунуть руки куда-нибудь поглубже. — Ты же нежный как цветочек, мы так даже до музея не доберёмся, — ворчал он уже на выходе из аэропорта, когда Шарля заметно передёрнуло от очередного порыва ветра, и в очередной раз попытался спихнуть ему свой пуховик, а сам остаться в его куртке. Шарль вцепился в молнию собственной куртки так, будто та была последней линией обороны. Он упрямился до последнего. Напоминал, кто вообще кого позвал на свидание, и что уж точно не приглашённый должен отдавать свою куртку и рисковать замёрзнуть. Указывал на машину, которая ждала их у выхода, — дескать, дойти до неё недалеко, а дальше и вовсе будут под крышей. Настойчиво заверял, что после музея они придумают, что делать с его одеждой.  Конечно, по опыту Макс переносил такую погоду куда легче и не особенно хотел видеть, как пригласивший его «цветочек» стучал зубами, но спор в итоге он всё же проиграл: с тяжёлым вздохом сдался, оставил пуховик на себе, только ещё раз проверил, застегнул ли Шарль куртку до самого подбородка, поправил ему воротник и уже потом зашагал к машине.  Для Шарля в памяти именно это и зафиксировалось сильнее всего: холод, от которого щипало щёки, и то, как Макс словно автоматически, на каждом шаге, проверял, не мёрз ли он. Потому что как только они вошли в музей — тот самый, про мозг, который он сам и обещал, — собственный мозг Шарля будто взял и выключил половину функций. От предложения экскурсовода Макс вежливо, но твёрдо отказался. Сказал, что им было бы комфортнее просто пройтись самим. Шарль спорить не стал: в содержании экспозиций он всё равно разбирался примерно никак, а вот в вопросах, где Макс хотел побыть один на один с информацией, уже научился доверять. Очень быстро выяснилось, что никакой сопровождающий им и правда был не нужен. Экскурсию Шарлю устроил сам Макс. Возле каждого стенда, возле каждого среза мозга, который там показывали то в виде чьих-то настоящих мозгов в прозрачных контейнерах, от которых Шарлю по-честному было не очень, то в виде аккуратных макетов, Макс останавливался и начинал говорить. Сначала спокойно, потом всё увлечённее. Он показывал пальцем на выделенные зоны, вспоминал истории из практики, объяснял, где именно заканчивалась одна область и начиналась другая, как это выглядело на операционном столе, какие изменения были критичными, а какие нет. Серое и белое вещество, которое для Шарля было просто… серым и белым веществом, в его словах обретало очертания и функции. Первые два-три стенда он честно пытался вникать. Вглядывался в подписи, хмурился, подбирая под услышанное какие-то свои ассоциации. Строил внутри условную карту: вот это — гипоталамус, вот это — префронтальная кора, а между всем этим тянулись связи — синапсы, которые он когда-то видел на картинках, мельком, в школьных учебниках или в каких-то статьях. Но довольно быстро понял, что открытых «полочек» под эти знания в голове почти не было. Слова залетали, ударялись о пустые стены, не находили ни одной знакомой зацепки и вылетали дальше, оставляя после себя только общее впечатление, что это было очень сложно и, вероятно, важно. Макс между тем был в своей стихии. Глаза у него буквально светились. Каждый следующий экспонат он встречал с тем же интересом, с каким Шарль обычно смотрел на новый болид. Мог запросто перескакивать со схемы на небольшой экран с роликом, показывающим импульсы, возвращаться к пластиковой модели, жестикулировать, как будто держал в руках не воздух, а инструменты. Пальцы иногда двигались с той же выверенной привычной точностью, с какой, вероятно, двигались в операционной. Шарль сначала пару раз поймал себя на мысли: надо бы честно признаться, что он почти ничего не понимал. Что слушал он, да, внимательно — но смысла в голове при этом оставалось чуть меньше, чем нисколько. В какой-то момент он даже хотел это проговорить вслух, но каждый раз, когда поднимал взгляд, видел, как Макс, сам не замечая, чуть прищуривался от удовольствия, объясняя что-то особенно сложное, как аккуратно касался кончиком пальца линии подписи, как наклонялся ближе к стеклу. И каждый раз это желание растворялось. Он решил, что это минимум, что он мог дать взамен. После всех вечерних разговоров о гонках, настройках, телеметрии и стратегиях, в которых Макс честно пытался не теряться, теперь была очередь Шарля просто быть рядом в мире, где каждый первый стенд вызывал у того искренний восторг. Слушать голос, даже если смысл половины слов ускользал. Смотреть в его глаза, а не на подписи. Залипать на то, как ловко двигались его руки — и уже пусть мозг не фиксировал термины, зато фиксировал всё остальное. Где-то спустя час такого «экскурсионного» темпа Макс вдруг остановился посредине очередного монолога, замолчал и повернулся к нему. — Ты ничего не понимаешь, да? — спросил он с мягкой улыбкой. В голосе не было ни тени упрёка — скорее слышалась лёгкая неловкость за то, что он, похоже, уже не меньше часа читал лекцию человеку, который, очень вероятно, понимал в ней только предлоги. — Ни единого слова, — честно признался Шарль, подтверждая чужие опасения, но отвечая той же мягкой улыбкой. — Пожалуйста, продолжай. Макс приоткрыл рот, будто собирался возразить или хотя бы отшутиться, но вместо этого только тихо выдохнул, опустил взгляд, чуть смутился — и всё равно продолжил. Только, кажется, темп стал немного легче, а паузы между блоками — длиннее, чтобы Шарль хотя бы успевал кивнуть. Они переходили из зала в зал, останавливались у интерактивных стендов, смотрели короткие презентации, слушали записи. В одном из помещений им попалась небольшая лекция в формате «лежа»: пол был покрыт мягкими матами, по кругу стояли пуфики, свет приглушили до мягкого полумрака, а на потолок выводили изображение — схему, в которой световыми линиями показывали, как активировались разные зоны мозга в ответ на те или иные стимулы. Голос лектора был размеренным, ровным, без эмоциональных скачков. Для Макса — просто удобный фон под информацию. Для Шарля — идеальная колыбельная. Они легли на спины рядом, плечом к плечу, но почти не касаясь. Потолок над ними медленно заполнялся движущимися контурами, линии вспыхивали, гасли, переплетались в сложный узор, который Шарль затруднялся назвать.  В темноте его взгляд всё равно тянуло не туда. Боковым зрением он видел профиль Макса: линия носа, тень от ресниц, лёгкий отблеск от экрана на скуле. Губы, которые то сдвигались, то чуть приоткрывались, когда тот шептал что-то себе под нос, то ли повторяя термины, то ли мысленно комментируя происходящее. Чтобы не уснуть под этот убаюкивающий поток слов, Шарль придумал себе игру. «Пялься на Макса, пока он не заметит. Если заметит — сделай вид, что честно смотрел в потолок». Он и правда сначала вёл себя аккуратно. Пару секунд — на потолок, пару — на профиль. Где-то между очередной вспышкой линий его пальцы сами собой чуть сдвинулись по мягкому покрытию. Не сильно, на пару сантиметров. Ещё чуть-чуть. Сначала так, чтобы между кистями всё ещё оставалось расстояние, потом — так, что костяшки едва заметно соприкоснулись. Тепло от его руки пробилось через тонкий слой воздуха, словно по коже прошёл лёгкий электрический разряд. Шарль тихо выдохнул и замер, не двигаясь дальше. Повернул голову на пару градусов сильнее, снова как будто бы глядя на потолок, но на самом деле отслеживая реакцию. И именно в этот момент Макс довольно резко повернулся к нему — явно прикидывая, что ещё пару минут назад он лежал заметно дальше. Шарль мгновенно вернул взгляд вверх, изображая примерного слушателя, который вовсе ни к кому не подползал. Тепло у пальцев вдруг пропало. Он даже рефлекторно приподнял голову, чтобы посмотреть, куда делась рука Макса, но тот просто чуть поёрзал и вернул её на место — туда же, где и была, так что их костяшки опять едва касались друг друга. Шарль замер, но не продержался и десяти секунд. Снова толкнулся рукой ближе, чуть провёл ребром указательного пальца по тёплой коже, как будто проверяя воду перед тем, как войти. Украдкой глянул на Макса, пытаясь отследить каждую, даже самую мелкую реакцию.  В Ташкенте он, конечно, и целовал его, и обнимал прямо в зале награждения, а потом ещё водил за руку по коридорам, не отпуская ни на шаг. Но тогда всё было другим: аффект, адреналин, прожектора, полный людей зал, и ощущение, что мир вот-вот сорвётся с петли. Сейчас они были в тихой тёмной комнате музея, на полу, под лекцию про мозг, и, по сути, начинали всё сначала. За эти две недели они впервые увиделись только в самолёте Шарля — и даже там толком не обнялись при встрече. Только взмах рукой, пара неловких улыбок и взгляды, от которых под рёбрами всё начинало зудеть. Шарль понятия не имел, что ему теперь было «можно». Он собирался ухаживать, как нормальный человек, а не врываться в чужую жизнь, как ураган.  Формально это было их новое официальное первое свидание. Макс на прошлом первом свидании вообще-то не распускал руки, пока не получил от него абсолютно прозрачное разрешение, когда Шарль наболтал на французском на всю жизнь вперёд. Значит, теперь всё должно было быть так же. Сначала он должен был убедиться, что Макс вообще чего-то от него хотел.  Потому и таращился, скосив глаза. В таком положении это было не особенно удобно — приходилось чуть напрягать мышцы, — но он всё равно увидел, как Макс сдержанно поджал губы, чтобы не улыбнуться. Шарль повернул голову чуть сильнее, уже толком не притворяясь — почти прямо смотря на него. Макс лежал абсолютно спокойно, взгляд был устремлён наверх, но в глубине глаз явно прятались смешинки. Тот молча смеялся. Видел его осторожность, все эти неловкие, почти школьные попытки просто взять его за руку — и откровенно развлекался. На пробу Шарль ещё раз провёл пальцем по его кисти. Губы у Макса снова заметно дрогнули. Тот и вправду сдерживал смех. Внутри у Шарля всё вспухло возмущением, он сам поджал губы, весь надулся, а потом просто поднял руку и накрыл его кисть своей полностью, как есть. Макс не выдержал и всё-таки тихо, почти беззвучно хихикнул. Этого смешка хватило, чтобы у Шарля на секунду перехватило дыхание — то ли от обиды, то ли от того, насколько всё это было одновременно нелепо и правильно. Он не успел придумать, что сделать дальше, как рука Макса чуть повернулась ладонью вверх. Ладонь Шарля соскользнула по ней, легла сверху, пальцы утонули в чужой кисти, и Макс ловко переплёл их, зацепив каждый палец. Волна прокатилась по всему телу, как будто где-то под рёбрами нажали пусковую кнопку. Тепло поднялось к груди, прокатилось ниже, плотным комком свернулось внизу живота. Он сжал его пальцы в ответ и наконец позволил себе оторваться от наблюдений за чужим профилем и вернуться к бессмысленно красивой картинке на потолке, под размеренный голос лектора, который говорил о чём-то крайне умном. Это тоже вошло в тот короткий список вещей, которые он точно запомнил из этой поездки.  После музея Шарль предложил Максу просто немного пройтись, размяться после залов и лекций, и Макс охотно кивнул. Поколдовал пару минут над телефоном, что-то уточнил по карте, сверился с навигатором и довольно быстро сообразил маршрут до ближайшего торгового центра. Вышло так, что прогулка превратилась в короткий марш-бросок по промозглому городу, который закончился тёплым гулом автоматических дверей и ударившим в лицо сухим воздухом системы отопления. Внутри торговый центр был из той универсальной породы, которую можно было найти почти в любой стране: высокий атриум, стеклянные перила, светящиеся вывески, запах кофе, выпечки и синтетики от новых вещей. На эскалаторе Шарль всё ещё слегка подрагивал от холода, хотя голые пальцы уже начинали оттаивать. На середине второго пролёта Шарль заподозрил неладное, когда Макс резким движением свернул к магазину с верхней одеждой и буквально потащил его за собой. Через полчаса Шарль стоял посреди примерочной зоны, утонув в зеркальном отражении в новом пуховике, с шарфом, обмотанным вокруг шеи почти до подбородка, в шапке, на которой ещё торчала маленькая бумажная бирка, и в мягких варежках. Макс деловито ходил вокруг, то подтягивая замок молнии выше, то поправляя шарф, то проверяя, плотно ли сидела шапка. — Ещё одна застёжка, и я перестану дышать, — пробормотал Шарль, шевеля плечами. Куртка шуршала, ткань чуть скрипела, когда он пытался сложить руки на груди — ощущалось, будто его завернули в несколько слоёв одеял. Словно маленький ребёнок, которого мама «на всякий случай» укутала до состояния, когда наклониться или свести руки уже проблематично. Зато когда они снова вышли наружу, холодный ветер, который ещё час назад пробирал до костей, теперь упирался в плотный слой пуха и отскакивал, как от стены. Воздух по-прежнему был влажным и колким, но под всей этой экипировкой внутри наконец стало по-настоящему тепло. Они гуляли долго. Где-то разговор сам собой переходил в шутки и обмен историями. Где-то, наоборот, просто шли рядом, слушали звук собственных шагов по влажной плитке, редкий шум машин и далёкое гудение города. Иногда Макс останавливался поправить ему шарф или ещё раз застегнуть молнию куртки до самого подбородка — с той же спокойной, домашней уверенностью, как будто всю жизнь привык проверять, достаточно ли он тёпло одет, прежде чем выпускать на улицу. Иногда просто на ходу тянулся поправить чуть сползшую шапку на его голове, большим пальцем подталкивая её повыше со лба, чтоб тот хоть видел, куда шёл, а то Макс знал, как Шарль иногда ходил — в стены, в углы, в шлагбаумы.  Каждый такой жест с лёгкостью возвращал Шарлю то ощущение из магазина, будто он укутанная лялька, но жаловаться ему даже в голову не приходило. В этих мелких касаниях было слишком много заботы, чтобы сопротивляться. Вечер они завершили в небольшом ресторанчике, который Шарль присмотрел заранее с учётом предпочтений Макса. Мягкий тёплый свет, деревянные столы, несколько свечей в стеклянных подсвечниках, тихий гул голосов на смеси голландского и английского, звон посуды на кухне. Их посадили за столик у окна, за стеклом лениво стекали редкие капли, а внутри было спокойно и уютно. Они заказывали еду — спасибо Максу за перевод получше чем в английской и французской версиях меню — смеялись над неудачными попытками Шарля повторить пару фраз по-голландски за Максом, обсуждали, что им больше всего запомнилось в музее, перебрасывались короткими репликами — и впервые за очень долгое время не ловили каждый поворот головы, каждую вспышку телефона, не высматривали, не направлена ли на них камера. Прятаться теперь им вообще не особенно имело смысл. После Шарлевой публичной декларации любви на весь зал казалось, что каждый встречный-поперечный и так всё знал. Разумеется, оба понимали, что в Неймегене далеко не каждый прохожий знал Шарля Леклера в лицо, а уж тем более отслеживал личную жизнь. Это не Монако, где казалось, что в каждом кафе был хотя бы один человек, готовый узнать его даже со спины. Здесь было тише, спокойнее, и всё равно оставалось ощущение, что любой, кто хоть изредка включал трансляцию Формулы-1, был уже в курсе. Но с Карлосом всё было решено, компромат исчез, и скрываться, как раньше, всё равно больше не требовалось. Так что ужин за их маленьким столиком с обычным светом и обычным меню стал, по сути, первым свиданием в ресторане «как полагается».  После ужина они решили пройтись ещё немного. Город постепенно темнел: витрины гасли одна за другой, фонари мягко подсвечивали мокрый асфальт, редкие прохожие шли по своим делам, запахи еды из ресторанов сменились чистым зимним воздухом — пахло холодом, дымком из какой-то далёкой трубы и влажным камнем. Они почти не разговаривали — слова стали не так необходимы. Просто шагали рядом, дышали в такт, наблюдали, как белые облачка их дыхания растворялись в сером воздухе. В какой-то момент, несмотря на пуховик, шарф, шапку и варежки, Шарль всё равно начал подмерзать. Холод пробрался где-то через край ботинка, поднялся вверх, осел в ногах, потом потянулся выше. Пальцы в варежках ощутимо похолодели, плечи невольно вздрогнули. Он попытался незаметно встряхнуться, но лёгкая дрожь всё равно прошла по телу. Макс заметил это почти сразу и перевёл на него чуть удивлённый, внимательный взгляд. — И на что твой организм столько энергии тратит, что на тепло не остаётся? — он шагнул ближе, вытаскивая руки из карманов, и ладонями разом обхватил его щёки. Шарль едва не подскочил. После ветра и промозглого воздуха чужие ладони показались обжигающе горячими. Кожа под ними вспыхнула, как от резкого перепада температуры. Он ощущал каждый миллиметр этого тепла — кожу, прикосновение, близость — так отчётливо, будто всё вокруг сжалось до этой одной точки. Оно шло из широких ладоней, упиралось в скулы, стекало ниже, по шее, тяжёлым, плотным ощущением оседая где-то в груди. Снаружи всё было просто. Макс стоял совсем близко, почти полностью перекрывая собой ветер, пальцы мягко, но уверенно удерживали его голову: большие легли по линии скул, остальные прижались к нижнему краю шарфа. Их носы оказались на расстоянии пары сантиметров, Макс чувствовал его дыхание — тёплое, чуть неровное. Где-то сбоку проходила пара, кто-то тащил пакеты, кто-то разговаривал по телефону, но всё это фоном съехало в сторону. Сосредоточиться получалось только на коже под ладонями и на том, как сердце сделало резкий скачок, будто провалилось, а потом забилось быстрее. — Клянусь, я буду носить с собой обогреватель, — пробормотал он, язык едва успевал за мыслями. — Ты можешь просто обнять, — Шарль чуть повёл плечом, делая вид, что мысль только что пришла ему в голову, а не жила у него в груди со времени взлёта самолёта. — Ты же понимаешь, что в верхней одежде это тебе всё равно не поможет? — Макс чуть качнул головой, удобнее перехватывая всё ещё ледяные щёки, и Шарль покорно кивнул. — В верхней одежде не поможет, — всё равно почти обиженно буркнул, передразнивая и немного кривляясь, за что тут же получил указательным пальцем по носу и невольно сморщился. — Лучше название отеля скажи, я такси нам вызову. — Я вызову, — тут же мотнул головой Шарль, почти моментально возвращаясь к тому, что сейчас было для него принципиальным: вообще-то это он устраивал свидание. Макс уже собирался было возразить, сказать, чтобы тот держал руки в перчатках и карманах, а не мучил замёрзшие пальцы телефоном из упрямства, но увидел, как серьёзно тот на него смотрел — без привычной улыбки, с упрямым блеском в глазах, — он хотел ухаживать, а не перекладывать это снова на Макса.  Спорить язык не повернулся. Он отступил на шаг, сунул руки обратно в карманы, а Шарль тут же полез за телефоном. Варежки мешали даже нащупать его в кармане, так что он быстро стянул их, почти резко, сунул в другой карман, подставляя холодному воздуху голые руки. Пальцы от резкой смены температуры тут же заныли, кожа стянулась, но так хотя бы можно было нормально попасть по экрану. Он быстро вызвал машину, проговорил марку и номер Максу и тут же после этого снова спрятал руки в варежки и следом в карманы. Машина приехала почти моментально. Ещё пара минут — и они уже сидели в тёплом салоне, где воздух был сухим, пах кожей сидений и чем-то нейтрально чистым от освежителя. От резкого перепада температуры тело отреагировало привычно: Шарля слегка тряхнуло мелкой дрожью, будто организм решил заодно с теплом выпустить остатки напряжения. Макс заметил это краем глаза, мягко улыбнулся, но ничего не сказал — только чуть сдвинулся ближе, чтобы их плечи касались друг друга. Отель, который выбрал Шарль, оказался не в самом Неймегене, а ближе к окраине, почти в пригороде. Когда машина свернула с основной дороги и подъехала к освещённому въезду, глазам Макса предстал вполне привычный, даже ожидаемый для него в контексте «Шарль организует поездку» пейзаж: большой, современный комплекс с огромными панорамными окнами, подсвеченными в вечернем полумраке. Перед фасадом тянулась полоса открытого бассейна: вода светилась мягким голубым, от поверхности поднимался пар и тут же рвался в холодном воздухе. Сквозь стекло местами просматривались другие чаши и тихое движение людей внутри — кто-то шёл вдоль кромки, кто-то сидел у воды, в глубине угадывались зоны отдыха. По масштабу и планировке было очевидно, что где-то дальше за этими окнами прятались и сауны, и хаммамы, и джакузи; по крайней мере, весь вид комплекса кричал о том, что внутри ожидала целая зона спа. Если честно, Макс внутренне приготовился увидеть очередную разновидность президентского люкса в стиле мистера Сайнса: много пространства, много лишней мебели и ощущение, что жить тут удобно только чемоданам. В конце концов, для Шарля такой уровень уже был чем-то скорее привычным, чем экстраординарным. И всё же мысль о том, что тот снял подобный комплекс просто ради нескольких дней в небольшом нидерландском городе и одного музея, успела его искренне удивить. Но основной сюрприз ждал его уже в номере. Никакого люкса там не оказалось. Более того, это был даже не сьют. Небольшой аккуратный коридор, справа — ванная с белой плиткой, стеклянной душевой и тёплым светом. Чуть дальше — широкий проход в единственную комнату. Там стояла пара кресел у окна, небольшое рабочее место с лампой, тумба под телевизором на стене. И главное — вместо одной большой кровати в центре, как он ожидал, на расстоянии примерно полуметра друг от друга стояли две аккуратные полутораспальные кровати, заправленные свежим белым бельём и одинаковыми бежевыми пледами с тонким золотистым орнаментом.  От этого вида Макс даже хихикнул — тихо, но не удержался. — То есть ты снял нам один номер, но с раздельными кроватями вместо того, чтобы просто снять два номера? — смех вышел чистым и лёгким, без злости, просто искреннее удивление логикой решения. Разумеется, можно было бы списать всё на экономию — один номер с двумя кроватями всегда дешевле двух отдельных. Но Макс прекрасно понимал, что в случае с Шарлем аргумент «подешевле» здесь был из другой оперы. Он был бы вполне готов и к одному номеру с одной кроватью: они делили постель много раз — и до отношений, и в отношениях, и после, когда жизнь уже успела перевернуться. На этом фоне два отдельно стоящих матраса выглядели почти комично. — Я не хотел спать отдельно, — буркнул Шарль, уже стягивая пуховик и вешая его на крючок. — Двуспальный сьют? — не унимался Макс, тоже расстёгивая молнию на пуховике, но всё ещё посмеиваясь. — Двуспальный — это всё равно две спальни. Значит, отдельно, — Шарль чуть надулся, оборачиваясь к нему через плечо. — К тому же ты не любишь бестолково большие номера. Но если хочешь отдельно, я сниму тебе другой номер. — Не хочу, — легко ответил Макс, бросая рюкзак на кресло в углу. — Мне всё нравится. — Ну вот и не выпендривайся тогда, — удовлетворённо заключил Шарль, с тем же притворным недовольством скидывая свой рюкзак к его. — Ты такой джентльмен, — усмехнулся Макс, даже не думая обижаться на ворчание — в голосе было слишком много тепла, — но быстро вернулся к делу: — Ты первый в душ? — Ты. Я же джентльмен, — уголки губ дрогнули, выдавая настоящее настроение, и Макс тоже ещё сильнее заулыбался, направляясь к двери ванной, уже на ходу стягивая свитер. Вскоре в комнате уже стоял стойкий запах шампуня и геля для душа, смешанный с тёплой влажностью. От ванной к потолку поднимался лёгкий пар, но его едва можно было разглядеть — свет в комнате уже не горел. На улице давно стемнело, мышцы ныли от усталости, и ни у одного не осталось ни малейшего желания сидеть при лампе, чем-то заниматься, говорить о серьёзном. Хотелось просто лежать в темноте и чувствовать, что рядом был другой человек. Они лежали так, как задавала конфигурация номера: лицом друг к другу, на разных кроватях, с полуметровым промежутком между матрасами. Под щекой у Шарля немного шуршало свежее бельё; где-то над изголовьем тихо гудел кондиционер, дыша тёплым воздухом; на потолке угадывались мутные прямоугольники света от уличных фонарей. Лицо Макса напротив было видно только частично — контур, блик в глазах, чуть подсвеченная из окна полоска кожи на скуле. Номер с разными кроватями Шарль выбрал осознанно. Во-первых, потому что действительно не хотел жить отдельно от Макса: мысль про два разных номера заранее казалась неправильной, слишком далёкой, чужой. А во-вторых — потому что не хотел давить общей кроватью. Он только сводил его на первое свидание. Макс на их самом первом свидании в кровать к нему не лез, давал время, ухаживал, хотя Шарлю тогда первому припекало, если уж по-честному. Теперь Шарль решил, что сейчас должен держаться той же тактики. Не подталкивать, не поджимать границы. Дать пространство, даже если от этого пространства внутри всё сжималось в тугой клубок. К тому же за ним оставалось обещание. Ему всё ещё нужно было объяснить Максу, почему тому пришлось ждать ещё лишние полтора месяца — все эти недели после Интерлагоса и до Ташкента. Он успел прокрутить в голове десяток вариантов реакции. Макс мог отнестись к этому спокойно, просто принять как факт, кивнуть и пойти дальше. А мог — и вполне имел на это право — остаться недовольным: тем, что Шарль не сказал сразу, тем, что снова заставил ждать, тем, что Карлос вёл себя как самый настоящий мудак, а он позволил этому продолжаться. В случае, если всё пошло бы по худшему сценарию, идея с раздельными кроватями казалась Шарлю крайне разумной. Только поднимать эту тему именно сегодня не хотелось катастрофически. День вышел слишком хорошим — тёплым, живым, с прогулкой, музеем, уютным рестораном, искренним смехом Макса и всем тем, чего ему так не хватало. Перечёркивать его тяжелыми признаниями и воспоминаниями про шантаж не хотелось. Сказать было нужно — он обещал, и данное слово не было для него пустым звуком. Но, может быть… хотя бы завтра? — Макс, — позвал он тихо. — Мм? — тот чуть поёрзал ближе к краю своей кровати, словно пытаясь сократить нелепое расстояние, и вгляделся в его лицо внимательнее. — Помнишь, мы в Вегасе договаривались, что я расскажу тебе позже кое-что? Можно завтра? — спросил Шарль, чувствуя, как внутри всё-таки зашевелилась вина: он сам попросил подождать, хотя хотел сказать ещё тогда, и сам же теперь оттягивал снова. — Расскажешь, когда захочешь, — Макс едва заметно пожал плечами, как будто речь шла о какой-то мелочи, а не о теме, которая уже несколько недель сидела между ними. — Но я ведь обещал, — искренне удивился Шарль, щурясь в полумраке. На его месте он был бы, мягко говоря, не в восторге, если бы его снова попросили подождать. — Ты обещал «потом». Это же не значит — сегодня, — спокойно напомнил Макс. Между ними повисла тишина. Не напряжённая, не колючая — просто густая. Тишина, в которой Шарль тихо поджимал губы и буквально физически ощущал, как Макс снова вёл себя как Макс — слишком понимающе, слишком терпеливо, слишком мягко. От этого внутри всё сводило почти болезненно. Ему хотелось встать и лечь к нему в кровать. Забраться под то же одеяло, прижаться спиной к груди, подогнуть ноги, почувствовать, как вокруг сомкнутся те самые знакомые руки. Они не виделись две недели, и до этого месяцами физического контакта было явно меньше, чем ему было нужно. Организм почти зудел от нехватки. Хотелось, чтобы всё было как раньше, как летом: когда он засыпал, укутанный в кольцо родных рук, и просыпался так же. В голове само всплыло напоминание: номер с разными кроватями он всё ещё снял не просто так. Не затем, чтобы в первую же ночь игнорировать собственное решение. Давить на Макса не хотелось. Даже если всё внутри буквально скрёблось и ныло от желания быть ближе. — Я люблю тебя, — выдохнул он сам, почти не отдавая себе отчёта. Слова сорвались, будто прорвали плотину. Он даже не успел решить, уместно ли это сейчас; просто это чувство уже было слишком большим, чтобы просто сидеть внутри молча — это так и не менялось, сколько бы он ни проговаривал его вслух.  И тут же смутился. Он же как раз пытался не навязываться, не давить, не лепить сверху ещё один груз. В Ташкенте он уже признался — громко — спасибо микрофону — при всех, и сейчас вроде как хотел дать Максу пространство. Но язык оказался быстрее всех этих аккуратных планов. Тишина стала другой. Макс смотрел на него, но ничего не говорил — и от этого стало вдвойне неловко. Шарль вдруг очень отчётливо почувствовал, как под кожей поднялся жар, как будто его застали за каким-то нелепым поступком. Макс, возможно, был не готов говорить в ответ. Возможно, и вовсе его не любил. Сегодня у них было новое первое свидание, теоретически всё только начиналось заново, а он уже полез с признаниями, причём не впервые. Надо же было додуматься. — Доброй ночи, — тихо добавил он, прежде чем успел ещё что-нибудь ляпнуть, и быстро повернулся на бок, отвернувшись к стене. Соблазн вылезти из постели и всё-таки перелезть к Максу под одеяло стал только сильнее. Особенно после очередного «я люблю тебя», особенно оставленного без ответа. Хотя бы просто лечь рядом, почувствовать его тепло вместо слов, вдохнуть знакомый запах кожи и шампуня. Но Шарль заставил себя не шевелиться. Прижал одеяло к груди, как будто пытался удержать этим собственные руки — чтобы лишний раз не потянуться. Он медленно выровнял дыхание, прикрыл глаза, прислушиваясь к тому, как в соседней кровати тоже чуть менялись вдохи и выдохи. Несколько минут тянулись вязко. В темноте было слышно, как где-то тихо щёлкнуло — должно быть, в системе отопления, — за окном проехала машина, отблеск фар скользнул по потолку. Сзади послышался мягкий шорох, и матрас за его спиной заметно прогнулся, будто кто-то аккуратно опустился на край и медленно придвинулся ближе. К спине прижалась тёплая грудь, упругое, плотное тепло легко пробилось через тонкую ткань футболки и скользнуло вдоль позвоночника, разгоняя изнутри остаточный холод. Рука обвила талию, обхватывая его почти по кругу; ладонь легла на живот, пальцы чуть сжали ткань, фиксируя, притягивая к себе. Одеяло натянулось плотнее, его край упёрся в грудную клетку, а за спиной стало тесно в самом правильном смысле — ни щели, ни воздуха, только ровное дыхание Макса у затылка и редкие, еле заметные движения грудной клетки, которые Шарль чувствовал всей линией спины.  Напряжение в плечах отпустило почти сразу: мышцы, которые он до этого держал собранными, медленно расслабились, будто тело наконец получило сигнал «можно». Сердце, наоборот, на секунду взвилось, сбилось с ритма, а потом устроилось где-то между тёплой ладонью у него на животе и этим новым весом за спиной, от которого было невозможно не улыбнуться, даже если он продолжал упрямо смотреть в темноту перед собой. — Ik hou ook van jou, schatje,— шёпот коснулся уха так близко, что тёплый воздух щекотно прошёл по коже, а от лёгкого прикосновения губ к краешку уха по затылку пробежали мурашки. — Любишь? — Шарль чуть резковато дёрнулся, на половину разворачиваясь в его руках. Сердце ухнуло вниз и попыталось выскочить обратно через горло. Он уставился на Макса в полутьме, глаза распахнулись так широко, что тот автоматически чуть отстранился, чтобы разглядеть выражение лица. — Ты понял, что я сказал? — в голосе Макса звучало не столько искреннее удивление, сколько тонкая нервная нотка, будто где-то под рёбрами у него коротко ёкнуло. Он ведь нарочно говорил по-голландски, с тихой уверенностью, что пока эти слова останутся только между ним и его языком, и в груди сжалось чуть неожиданно тревожно от того, что Шарль уловил их смысл полностью. — Я выучил эту фразу, чтобы сказать тебе на голландском, — признался Шарль, глотая ком в горле. — Ещё до Ташкента. Но в Ташкенте всё вылетело из головы. Снова повисла тишина — но в этот раз она длилась всего несколько секунд, тёплых, близких. Макс смотрел на него так, будто пытался одновременно и поверить, и вместить то, что слышал. Потом уголки губ медленно поползли вверх, он улыбнулся, потянул его ещё ближе и уткнулся носом куда-то в шею, в ту точку, где бился пульс. — Люблю, да. Будто это большая новость, — хмыкнул он с улыбкой, и эта улыбка отчётливо отразилась в голосе, пока он прижимался ещё плотнее, как будто боялся, что тот мог вдруг исчезнуть. — Я не знал, — честно ответил Шарль. Он полностью развернулся в его руках, вплотную, обнял, обвив руками шею. Под пальцами ощутил тёплую кожу на затылке, короткие волосы, мягко упирающиеся в ладони, линию шеи под большими пальцами. Макс выдохнул чуть сильнее, как будто его слегка выбило из колеи. — Schatje, я же… — он на секунду запнулся, почти рассмеялся от собственного бессилия подобрать слова. Ему и правда казалось невозможным, что Шарль мог этого не понимать. По его внутренним меркам всё это буквально читалось по нему: в том, как он оставался рядом, даже когда было неудобно и больно; в том, как продолжал заботиться даже тогда, когда логика подсказывала, что проще отойти; в том, как ждал все эти месяцы, хрупко балансируя на границе, куда его поставили чужие решения. Летом это чувство ещё только набирало силу, было чем-то осторожным, только зарождающимся, и говорить «люблю» тогда казалось преждевременным. Потом, когда он уже прекрасно понял, что это за чувство, момент для слов стал до ужаса неправильным: Шарль был с Карлосом, жил другой жизнью, и даже если Макс со всей ясностью внутри называл это именно так, то вслух произнести не мог и сильно сомневался, что когда-нибудь стал бы.  В Ташкенте, в зале, где всё вдруг случилось сразу, у него попросту не было внутренней готовности произнести это. Он сам до конца не знал, был ли готов сказать сейчас, но слышать, как человек, которого он любил уже давно, признавался ему даже не первый раз, и не отвечать хотя бы чем-то — было выше его сил. Он решил начать с чего-то более мягкого — просто признаться сначала хотя бы на голландском.  К тому же он правда был уверен, что Шарль и так знал. Не мог не знать. Макс оставался рядом, продолжал тянуть к нему руку, старался показать, как сильно тот для него всё равно важен, несмотря на все сложности, которые Шарль сам им благополучно создавал.  — Конечно, люблю, — он снова выдохнул это, уже без смешков, серьёзно, почти тяжело, и оставил поцелуй у него на шее, точно в ту точку, где кожа была особенно чувствительной. Если вдруг Шарль до этого не понимал, не верил, не считал это чем-то твёрдым и сам фактически сообщил об этом — теперь это уже было просто недопустимо.  Макс прижался губами ещё раз — на секунду у него даже закружилась голова от того, насколько естественным казалось просто прижаться к нему губами. Кожа на шее была тёплая, бархатная, чуть дрогнула под прикосновением — он чувствовал, как под губами едва ускорялся пульс, как сам Шарль становился мягче, расслаблялся, доверчиво прижимался ближе, и от этого внутри у Макса что-то опасно потеплело и сжалось. Он поднялся выше, провёл губами вдоль линии горла, к челюсти, задержался там чуть дольше, позволяя себе вдохнуть его запах — шампунь, тёплую кожу, что-то до боли знакомое, своё. Сместился дальше — лёгкий поцелуй в щёку, ещё один, и, добравшись до подбородка, остановился, чувствуя, как его собственное дыхание стало глубже и тяжелее. Макс замер, силясь выровнять дыхание, и тихо спросил: — Можно? — Что можно? — Шарль моргнул, почти растеряно хлопая ресницами, и Макс не удержался, мягко засмеялся, качнувшись ближе так, что их носы столкнулись. — Остановишь, если захочешь, — пояснил он так же тихо. По-честному, он сильно сомневался, что Шарль надумает его останавливать, когда неспешно перехватил его губы поцелуем. Тот, как и ожидалось, только подался ближе. Поцелуй вышел не резким, не таким отчаянным, как в Ташкенте, а тёплым и живым. Сначала осторожным — будто они заново нащупывали знакомую линию, проверяя, не изменилось ли что-то за эти месяцы. Губы чуть касались, пробовали, чувствовали. Потом глубже, увереннее. Шарль тонул в этом ощущении: в мягком, но настойчивом движении губ, в лёгком, почти невесомом касании языка, в тепле дыхания, которое смешивалось между ними. Где-то внизу живота одновременно вспорхнула и затрепыхалась целая стая бабочек; в груди стало тесно, как будто бабочки долетели и туда, занимая всё место. В голове наоборот стало пусто в самом приятном смысле: мысли разлетались, оставляя только самое важное — «он здесь, он целует меня, он сказал, что любит». Шарль сжал пальцы на чужой шее сильнее, притягивая ближе, ощущая под руками движения мышц, плавные, контролируемые. Макс отвечал так, будто всё это время, пока они переписывались и созванивались, сам мысленно только и ждал этого момента. В поцелуе не было ни тени осторожной дистанции, с которой он держался последнее время, — только честное, открытое желание держать его вот так близко.  Рука Макса плавно скользнула по его боку, от плеча вниз, по ребрам через ткань футболки, задержалась на талии, будто отмечая для себя каждую знакомую линию. Потом пальцы поддели край ткани и нырнули под неё. Тёплая ладонь легла на кожу живота, всё равно чуть прохладнее, чем разгорячённое тело Шарля, отчего по коже пробежал очередной табун мурашек. Шарль втянул воздух, когда пальцы прошлись по прессу — не торопливо, изучающе. Потом поднялись выше, к груди, поймали под подушечкой пальца сосок — лёгкое касание, почти невесомое, но от него по телу Шарля пробежала новая волна, внизу живота укололо остро, безжалостно. В штанах стало до безобразия тесно; каждый лишний миллиметр движения вдруг стал заметным. Шарль мягко, но очень определённо перехватил его руку — обхватил запястье у рёбер, останавливая движение. Тёплые пальцы сжались вокруг, не отталкивая, а словно обозначая границу. Поцелуй сам собой стал мягче, Макс чуть отодвинулся, оставив ладонь на его боку, чтобы не отнимать тепло, но и не лезть дальше, чем ему позволили. — Не хочешь? — горячий воздух обжёг губы Шарля, заставляя его ещё шире улыбнуться. — Мы ведь никуда не спешим? — вкрадчиво протянул Шарль. Весь его вид кричал о том, как он был сейчас доволен собой. — У нас было всего одно свидание. Я бы хотел ещё за тобой поухаживать. — Не спешим, — согласился Макс. В голосе у него звенела такая мягкая нежность, что от неё снова сводило в груди, и так же ласково добавил: — Ik ga je heel rustig plagen totdat je me smeekt je te neuken. — А? — на этот раз Шарль, разумеется, ничего не понял.  Ещё секунду назад внутри всё самодовольно сверкало, будто он идеально разыграл свою партию, а теперь он только растерянно хлопал длинными ресницами, явно не улавливая, что именно ему пообещали.   Макса это, кажется, только позабавило: он чуть шире ухмыльнулся, глядя на него спокойно и уверенно, словно именно такой реакции с самого начала и добивался. — Я говорил, учи голландский, — напомнил он, и рука плавно скользнула ниже по боку, легко зацепив резинку пижамных штанов. Пальцы нырнули под неё, к голой коже. Ткань чуть натянулась, резинка пружинисто отозвалась, пропуская ладонь дальше внутрь. Шарль вместо ответа осилил только рваный вдох. Воздух сорвался из груди громче, чем он рассчитывал, разрезал тихую комнату, и на секунду показалось, будто всё вокруг снова сузилось до одного-единственного ощущения — горячей ладони там, где нервы горели особенно остро, и осознания, что, кажется, ему пообещали какую-то очень медленную и мучительную смерть.  Зато с любовью.