Папье-маше

Ташкент встретил их уже другой, но всё такой же густой атмосферой — не гоночной, а церемониальной. Огни, ковровые дорожки, стены зала, залитые тёплым светом, золотистые логотипы FIA на подвесных панелях, большой экран с хроникой сезона. В фойе смешивались запахи дорогих духов и шампанского, на входе щёлкали вспышки камер, репортёры ловили чемпионов и руководителей команд короткими вопросами. В зрительном зале сидели все, кто должен был быть на таком вечере: пилоты из разных серий, руководители, инженеры, приглашённые гости, местные чиновники. Места были расставлены строго: первый ряд — топовые категории, дальше по нисходящей, с учётом статуса и порядка выступления. Шарль сидел в первом ряду рядом с Карлосом. Чуть позади, во втором, непосредственно за Карлосом, устроились мистер Сайнс и Рейес. Ещё на ряд выше, прямо за отцом Карлоса, на месте у прохода — Макс, в костюме, но всё с тем же знакомым выражением лица, когда он оказывался в официальных мероприятиях: немного напряжённым, но собранным. Формально — как необходимое медицинское сопровождение. Фактически — единственное знакомое плечо, которого очень хотелось касаться, но нельзя. Перед началом церемонии зал гудел негромко. На сцене репетировали свет, ведущий прогонял текст, в зале по проходам кто-то ещё искал свои места. На огромном экране над сценой показывали подборку моментов сезона: аварии, обгоны, финиши вровень, радостные радиосообщения. Потом свет чуть погас, музыка стала громче, и церемония началась. Сначала вручали награды другим чемпионатам — ралли, эндюранс, туринги. Потом наступила очередь специальных призов: «Момент года», «Прорыв года», «Дебютант года» — с короткими роликами и голосованием болельщиков, с выходами на сцену гонщиков из разных серий, с шутками ведущего и небольшими речами лауреатов.   К концу вечера настало время Формулы-1. Вступлением пошла ещё целая вереница наград: за особые достижения, за вклад, за самые зрелищные моменты. Аплодисменты то усиливались, то стихали, люди то вставали, то снова опускались в кресла. Время растягивалось, но не тягостно — скорее монотонно, особенно спустя уже пару часов сидения на месте и ожидания.  И всё же наконец с этим бесконечным списком награждаемых за всевозможные заслуги разобрались, и на сцену по очереди вызвали тройку личного зачёта. Жюль поднялся за своей наградой за третье место под чуть более громкие аплодисменты «красного» сектора в зале.  Затем ведущий перешёл ко второму месту, и у Шарля сами собой поджались губы — едва сдерживал рвущуюся наружу улыбку, слишком уж очевидной была ирония момента. Ведущий торжественно объявил имя специального гостя, которому предстояло вручить награду, и на сцену вышел четырёхкратный чемпион мира Дэниель Риккардо — со своей фирменной, ослепительно-лучезарной улыбкой, от которой зал сразу зашевелился чуть живее. Шарль, конечно, был к этому готов. Как и Карлос. Утверждённые списки участников церемонии они видели ещё недели полторы назад, а ранее днём прогоняли церемонию с проговариваемыми именами, так что сюрпризом это не было ни для кого из них. И всё равно наблюдать, как Карлос, зная, кто его ждал наверху, старательно выверял выражение лица, поднимался по ступенькам и сверлил Дэна взглядом, было уморительно. Шарль позволил себе один короткий взгляд в сторону Макса — тот сидел чуть в глубине ряда, и по тому, как у него едва заметно дрогнули уголки губ, было понятно: его это тоже откровенно забавляло. Дэн взял с подставки трофей, развернулся к Карлосу и протянул ему — всё так же широко улыбаясь. Они пожали друг другу руки, и Дэн удержал чужую ладонь на долю секунды дольше, чем требовала сухая церемониальная вежливость, чуть наклонив голову и смотря Карлосу прямо в глаза с пристальным, слишком уж живым интересом. Потом всё-таки отпустил, произнёс пару поздравительных фраз про «сильный сезон» и «отличную борьбу» — тем же лёгким, почти весёлым тоном, от которого у большинства в зале становилось только теплее, а у тех, кто во все подробностях знал историю их противостояния, невольно чесались руки схватиться за попкорн. Карлос держался изо всех сил. По тому, как у него чуть напряглась линия челюсти и на долю секунды дёрнулась мышца у глаза, было очевидно: выбор FIA он считал, мягко говоря, неудачным. Для него это был не «идеальный специальный гость, только что завершивший карьеру четырёхкратный чемпион», а очень конкретный человек, с которым у него долгие годы была борьба за тот самый титул — и который все эти годы оказывался первым, пока Карлос снова и снова оставался вторым. Но личные истории и прошлые обиды пилотов никого в федерации, разумеется, не волновали; в официальных формулировках всё выглядело безупречно и логично. Карлос стерпел. Принял кубок, постоял ровно столько, сколько требовал протокол, позволил фотографам сделать свои кадры и с тем же условно «спокойным» лицом развернулся, чтобы вернуться на место. Только тот, кто знал его достаточно близко, мог увидеть, как в каждом шаге чувствовалось сдержанное, плотно запакованное раздражение. Потом наконец настала очередь Оскара. Видеоролик с его лучшими моментами сезона ещё раз прокрутился на экране, несколько людей в первых рядах поднялись с мест, когда его объявили чемпионом мира. Ему главный кубок вручал уже президент FIA, Мохаммед бен Сулайем. Сказал про «достойного молодого чемпиона» и «новую страницу в истории Формулы-1», под зал аплодисментов и вспышки камер. Шарль в этот момент машинально повернул голову чуть в сторону и поймал взгляд на третьем ряду. Макс улыбался, не пытался спрятать это выражение ни за какой маской. Телефон он на этот раз не доставал — просто смотрел на сцену, и в этом взгляде читалась чистая, искренняя радость за Оскара — преемника Дэна, как Макс сам его называл. Шарль невольно тоже улыбнулся, принимая как факт: часть этого титула жила и в чате в телефоне, где, скорее всего, уже лежала очередная стопка неотвеченных сообщений от Дэна, который только вернувшись на своё место определённо что-то строчил в телефоне.  Финальным аккордом был Кубок конструкторов. Когда объявили Ferrari, зал отозвался мощной волной «ооо» и аплодисментов. На сцену пригласили Эрве и Шарля Леклеров, как руководителя и его заместителя. Они поднялись вместе, шаг в шаг, под свет софитов, чувствуя, как под ногами чуть пружинило покрытие сцены. — Поздравляю Скудерия Феррари с выдающимся сезоном и заслуженной победой в Кубке конструкторов, — Мохаммед пожал сначала руку Эрве, затем Шарлю, передавая массивный кубок.  Впереди их ожидала привычная церемониальная речь о том, что команда проделала выдающуюся работу, справилась с вызовами сезона и заслужила этот титул, опередив всех соперников по сумме усилий. В зале снова взорвались аплодисменты, алые всполохи света прокатились по амфитеатру. Эрве взял микрофон первым. Поблагодарил всех — от инженеров и механиков до болельщиков — за поддержку, за труд, за то, что команда выдержала сезон, сохранила концентрацию, вывезла оба состава. Сказал пару слов о том, как важна стабильность и насколько он гордился людьми, с которыми работал, — и, на этой ноте, передал микрофон сыну. Шарль говорил короче. Поблагодарил пилотов за прекрасные и стабильные результаты, поблагодарил команду за машину, которая не подводила и была хорошо настроенным инструментов в руках мастеров. Сказал, что этот кубок — про каждую бесконечную ночь в гараже, про каждого человека, которого не видно на экране, но чья работа превращалась потом в эти секунды на трассе. Упомянул и болельщиков, сказал, что надеялся, что в следующем сезоне они принесут им ещё больше поводов для радости. Когда он закончил, свет от прожекторов всё так же бил в глаза, отражаясь от металла кубка, который покоился в руках Эрве. Зал гудел аплодисментами, постепенно переходящими в более ровный шум. Шарль опустил руку с микрофоном, плавно выдыхая через нос, — всё важное уже было сказано. Мохаммед снова шагнул ближе: сперва повернулся к Эрве, пожал ему руку, повторно коротко поздравил, а затем повернулся к Шарлю и так же протянул ладонь ему, на секунду сжимая его руку в благодарственном жесте, прежде чем отступить назад к центру сцены. Шарль едва успел на автомате перехватить микрофон обратно в правую руку после рукопожатия, ещё чувствуя на коже короткое, сухое сжатие пальцев Мохаммеда и ловя через свет софитов абсолютно счастливый взгляд отца — Эрве светился так, будто весь этот зал, кубок, прожектора и аплодисменты существовали только ради этого момента. Когда мельком, краем глаза Шарль заметил движение там, в первом ряду. Карлос поднялся со своего места. Сначала он даже не отреагировал — мало ли, решил встать, поменять позу, сказать что-то отцу или матери. Но уже через секунду понял, что тот двигался не к проходу и не в какое-то абстрактное место «по своим делам», а прямо к сцене.  Поднимаясь по ступенькам, Карлос коротко кивнул Мохаммеду, как будто это было чем-то заранее обговорённым и ожидаемым. Шарль остался стоять ровно, вцепившись пальцами в микрофон, и молча смотрел, как Карлос подошёл ближе. Тот мягко положил ладони ему на плечи — пальцы легли привычно, словно это была обычная поздравительная сцена, — и чуть улыбнулся. Наклонился вперёд, прижался губами к его губам. Всё это длилось не так долго, как показалось изнутри, но достаточно, чтобы зал успел замереть, а несколько камер — навести резкость. Шарль стоял как вкопанный. Едва ли ответил — скорее просто позволил этому случиться, глухо, почти холодно. Внутри же только мелькнула яростная, тихая мысль: на кой чёрт эта очередная демонстрация? Потому что Макс тоже был здесь, в зале. Сидел за спиной мистера Сайнса, чуть выше, прямо по линии его взгляда. И тоже всё видел. А Шарль не хотел этого ни на секунду. Не хотел, чтобы хоть один поцелуй с Карлосом происходил в пространстве, где находился Макс. Он вообще никаких поцелуев с ним не хотел.  Карлос, всё с той же мягкой, красивой улыбкой, отстранился на полшага. Сместился чуть в сторону, прижимаясь щекой к его щеке так, чтобы зал не видел его лица. Для камер они выглядели идеально: пара, только что принявшая поздравления, немного растроганная, немного уставшая. И только Шарль знал, что за этим стояло. – Ты же всё ещё помнишь про фото? – горячее дыхание скользнуло ему в ухо. От этих слов он напрягся весь, будто по позвоночнику прошёл ток. – С учётом результатов будет выглядеть ещё хуже, будто тебя не устроило второе место. Фраза легла тяжёлым грузом. Карлос отошёл на шаг назад, ладони скользнули по его плечам, сжали ткань пиджака и только потом отпустили. Угроза была ясна — до кристальной прозрачности. А вот цель оставалась мутной. Шарль и так делал всё, о чём тот просил. Отсчитывал дни, держался рядом, не делал ни одного лишнего шага. Не его вина, что титул ушёл, хотя он, по сути, даже был готов пожертвовать подаренной нитью в Монреале ради него. Он смирно шёл по графику, который Карлос ему навязал. И то ли тот просто хотел на всякий случай закрыть ему рот напоминанием, то ли уже откровенно издевался. От ощущения пристальных взглядов становилось ещё хуже. Казалось, зал перестал быть залом и превратился в один огромный глаз. Люди не переговаривались, не шевелились — только смотрели. Будто сейчас то, что происходило между ними на сцене, было важнее самого награждения, важнее кубка, важнее всего, о чём они говорили только что. Ещё больше давило то, что Мохаммед тоже молчал. Обычно в таких паузах кто-то что-то вставлял, переводил внимание, делал шутку. Сейчас он просто стоял рядом, не вмешиваясь. И Шарль вдруг понял, в чём дело, но понял слишком поздно — в ту секунду, когда Карлос уже стоял в паре шагов от него и медленно, с отрепетированной до тошноты красивой улыбкой начал опускаться на одно колено. В его руках мелькнула небольшая коробочка. Щёлкнула крышка. Внутри, на бархатной подложке, лежало кольцо со здоровенным бриллиантом, который софиты тут же подхватили и заставили вспыхнуть всеми гранями. Камеры выхватили этот блеск, и спустя долю секунды изображение вывели на огромный экран над сценой. По залу прокатился волной почти синхронный восторженный «ах». Невозможно. — Шарль Марк Эрве Персеваль Леклер, — начал Карлос. Шарль сильнее сжал микрофон в правой руке, вцепился так, будто это была единственная точка опоры, которая мешала ему просто рухнуть прямо здесь. Металл и пластик под пальцами казались единственной твёрдой вещью на всей сцене. — Ты выйдешь за меня? Тишина рухнула на зал, как бетонная плита. Ни шороха, ни кашля, ни смеха — ничего. Только сердце Шарля билось так громко и отчаянно, что ему показалось: его слышал каждый. Угроза стала абсолютно чёткой, без полутонов. Он должен был сказать «да». Если не скажет — он знал, что последует. Фото, о которых ему напомнили шёпотом у уха, и всё, что за ними тянулось. Карлос прекрасно понимал, что делал, и именно поэтому задал этот вопрос не тихо дома, в их собственной спальне, а здесь, на сцене, перед залом, забитым людьми. Перед тысячей свидетелей, камерами, руководителями, пилотами. Перед людьми, которые знали, кто они, знали их историю и сейчас затаили дыхание в ожидании очевидного — ответного «да» и того, как бриллиант окажется у него на пальце. Если раньше, в последние месяцы, Шарлю чаще всего хотелось кричать, то сейчас ему хотелось только одного — просто плакать. Опуститься на пол, поджать ноги, уткнуться лицом в колени и плакать, как ребёнок. Потому что это было просто нечестно. Потому что он не верил, что заслужил настолько суровое наказание в виде Карлоса даже за все свои ошибки в жизни. Хотелось повернуться к отцу, дотянуться, как в детстве, до рукава пиджака, дёрнуть его и попросить прогнать монстров. Потому что сейчас он чувствовал себя абсолютно беззащитным и не способным хотя бы как-то самому себе помочь. Его как будто загнали под прожектор и лишили права выбора.  Ах да, оно буквально так и было.  В гробовой тишине, которая давила на барабанные перепонки, вдруг раздался шорох — не громкий, но отчётливый. Взгляд Шарля рванулся туда, как к спасательному кругу. Макс поднялся со своего места. Не смотрел на сцену, не поднимал голову — просто встал, развернулся и ровным шагом зашагал по проходу в сторону выхода. Никакой демонстрации, никакого театра. Просто человек, который решил выйти. Внутри у Шарля что-то очень тихо, но очень определённо щёлкнуло. И в следующий момент горло, наконец, его послушалось. Он не выдержал. — Макс! — крик сорвался почти сам. Голос ударил по тишине, прокатился волной, отразился от стен и колонн.  Макс замер и обернулся. Шарль в ту же секунду сорвался с места. Буквально спрыгнул со сцены, чуть не соскользнув с края, больно ударившись пяткой о ступеньку, с горем пополам вписался в поворот вдоль первого ряда, даже не цепляя взглядом лица — широко раскрытые глаза, приоткрытые рты, чьи-то поднятые телефоны. Потом нырнул в проход между рядами, почти на бегу, бедром задевая край кресла. Он влетел в остановившегося Макса так, что почти снёс его с ног. Воздух вылетел у обоих. Максу пришлось сделать полшага назад и резко перехватить его за талию, крепко, до впившихся в ткань пальцев, чтобы они оба не рухнули на пол. Он приоткрыл рот, будто собирался что-то сказать — но не успел. Шарль потянулся и прижался к его губам. Поцелуй вышел не аккуратным, не выверенным, не кинематографичным. Он был рывком, почти столкновением — с резким, сдавленным вдохом, с дрожью во всём теле. Шарль прижался всем весом, вцепился левой рукой Максу в лацкан пиджака, словно боялся, что тот оттолкнёт его или отступит. Губы соскользнули чуть в сторону, снова нашли нужную линию, зацепились, и он всем телом прижался только сильнее. Зал ахнул второй раз — даже громче, чем на вид кольца. Щёлкнули вспышки, десятки телефонов одновременно поднялись над головами. Несколько камер разом дёрнулись, меняя ракурс, и их объективы, как прожектора, уткнулись прямо в проход, в пару, которая стояла, целуясь посреди этого бессмысленного театра. Шарль знал, что едва ли Максу сейчас хотелось целовать его. Знал, что тот, возможно, был в шоке не меньше всех остальных. Но ему самому нужно было это сделать. После крика все камеры повернулись на них; после первого же движения объективы прилипли к ним, как к главному кадру вечера.  Пусть снимают. Пусть смотрят. Пусть Карлос смело свой компромат засунет себе… Смысл в нём отчасти пропадал, если Шарль сам, собственноручно, под прицелом всех возможных камер, показал всё, что у него было. Он устал жить под чужую диктовку. Не хотел провести с Карлосом больше ни одной секунды, даже если это означало конец его карьеры в Формуле-1. Даже если это означало пересмотр контрактов, скандалы, заголовки. Всё это казалось меньшим злом по сравнению с тем, чтобы сказать «да» сейчас. Он любил Макса. И это оставалось единственно важным фактом. И ещё, наверное, то, как Макс держал его. Пальцы на талии не просто поддерживали. Они сжимали так, будто тот и сам был не готов отпустить хоть на сантиметр. Не то что не отталкивал — наоборот, притянул к себе ближе и сам прижался, отвечая на поцелуй — может, чуть осторожнее, чем Шарль, но вполне однозначно. Гул зала всё сильнее рассыпался на фрагменты: кто-то снова ахнул, кто-то хлопнул ладонями по коленям. Где-то на другом конце кто-то одобряюще присвистнул — не будем показывать пальцем — Дэн. Кто-то, наоборот, замер с рукой на губах. У кого-то в руках дрожали телефоны, но никто так их и не опускал. Сцена, откуда всё началось, вдруг осталась где-то за спиной — с кольцом, коробочкой и мужчиной на колене. Весь зал смотрел сюда. Когда лёгкие уже жгло от нехватки воздуха, а голова кружилась не только от эмоций, Шарль всё-таки позволил себе паузу. Не отодвинулся — просто отпустил губы, поймал воздух ртом, всё так же оставшись вплотную. Правая рука по-прежнему обвивала шею Макса, левой он сжимал край пиджака так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Я люблю тебя, Макс, я правда люблю. Я должен был сказать гораздо раньше, но я люблю, — прошептал он сбивчиво, слова цеплялись друг за друга. Кончик носа от лёгкого тремора во всём теле чуть скользил по щеке Макса. Лоб упирался в его лоб, дыхание смешивалось, горячее и неровное. — И когда ты завязывал мне этот браслет, я загадал… – он, наконец, разжал левую руку, чуть согнул её в локте, натягивая рукав, чтобы тот сполз и открыл запястье. Воздух застрял в горле. На коже не было ничего. — Нет, он же… блядь, ну нет… — сорвалось тихо и хрипло. Паника подступила мгновенно. На секунду всё вокруг как будто смазалось: люди, свет, зал — только голая кисть и отчаянная мысль «я снова потерял». — Тише, — Макс чуть сильнее сжал его талию, будто притягивая к земле. — Если сам порвался, значит, точно сбудется, помнишь? — он чуть улыбнулся, едва заметно, но достаточно, чтобы эта улыбка отразилась у Шарля в груди. Тот тоже заулыбался, чуть неровно, почти по-детски. Он и правда только сейчас снова вспомнил принцип: нить должна была порваться сама, как знак. Не сломанная в чьих-то руках, не сорванная злым рывком, а именно так — незаметно и по своим законам. Он потянулся за новым поцелуем, но Макс мягко удержал его, ладонью на ребрах. — Мы стоим посреди прохода в огромном зале с кучей народу. На нас направлены камеры. И все смотрят, — напомнил он, глухо усмехнувшись. — Да… я как-то это не до конца продумал, — Шарль чуть закусил губу. Часть плана в этом всё же была, но он продумал, как начать и совершенно не предусмотрел, что дальше.  — Я так и понял. И микрофон, наверное, стоило оставить, — Макс выдохнул. Шарль дёрнулся всем телом. Взгляд метнулся к правой руке, которая всё это время лежала у Макса на плече, обвивая шею. В пальцах по-прежнему был зажат чёрный корпус микрофона. Он резко будто стал тяжелее в несколько раз. — Им было слышно? — с ужасом прошептал он. И в этот же момент из динамиков, под потолком, прозвучал его же собственный испуганный шёпот, прокатился по залу, и Шарль только теперь его заметил.  — Им было слышно, — спокойно подтвердил Макс. Его ответ тоже прозвучал из колонок, чуть громче, чем в реальности, заставив кого-то в зале громко заржать — снова не будем показывать пальцем — и поспешно зажать рот рукой ради приличия. Но большинство — просто продолжило сидеть в ступоре. — И ладно, — вдруг выдохнул Шарль. Он снова потянулся и перехватил губы Макса, не давая себе думать о том, кто и как это увидит. У него даже не было уверенности, что ему так теперь можно, но Макс не сопротивлялся. Не оттолкнул, не отвернулся — и этого в данный момент было достаточно. — Как бы нам только выйти отсюда теперь? — всё же оторвавшись на секунду, спросил он, пытаясь собрать мысли в какую-то хоть минимально логичную структуру. — Для начала выключи этот чёртов микрофон, — с усмешкой подсказал Макс. Шарль растерянно кивнул и на долю секунды вроде бы собирался сделать именно это. Отпустил Макса, чтобы найти кнопку, но пальцы задержались на корпусе, и вместо того, чтобы убрать звук, он вдруг развернулся обратно к сцене. Карлос к этому моменту уже поднялся с колена. Кольцо всё ещё лежало в открытой коробочке в его ладони; лицо было нечитаемым, словно парализованным. Он смотрел на Шарля — не моргая. Шарль поднёс микрофон к губам. — Нет, Карлос, я не выйду за тебя, — сказал он ровно, без крика, но так, что каждое слово звучало отчётливо и ясно. Гул синхронно повторил фразу по залу через динамики, посылая новую волну. Кто-то вдохнул, кто-то выдохнул с тихим «охренеть». На третьем ряду одна гостья оживлённо так и вертелась, смотря то на Шарля, то на Карлоса, на шестом — кто-то зашептался с соседом. Издалека раздался очередной подозрительно радостный победоносный свист. После этого Шарль с вежливой, почти спокойной улыбкой наклонился к ближайшему креслу и просто протянул микрофон сидящей там девушке. Та растерянно взяла его, чисто по инерции, просто потому что ей что-то протянули. Шарль выпрямился, повернулся к Максу и перехватил его руку. Внутри всё кричало «беги», ноги и впрямь зудели сорваться на бег, но он заставил себя идти. Шаг. Ещё один. Спокойно, размеренно, как будто они выходили с какого-нибудь обычного мероприятия после его логического завершения. Макс рядом шёл так же спокойно, плечо к плечу, и это странным образом удерживало всю конструкцию от распада. Зал за спиной начал оживать. Шум поднялся волной: голоса, шёпот, звон стаканов, когда кто-то задел столик, чьё-то сухое «это что сейчас было?», смех нервный, неуверенный. Камеры крутились, пытаясь поймать сразу и сцену, и уходящих по проходу двоих. Они вышли из зала — тяжёлая дверь закрылась за спиной с глухим щелчком, отрезая гул. Коридор встретил их тишиной и приглушённым светом. Стены с мягкими панелями, ковёр под ногами, приглушённое жужжание вентиляции. Здесь казалось так тихо, будто весь этот ахнувший мир остался по ту сторону. Они отошли немного в сторону, к стене, в нишу между дверями, чтобы скрыться ото всех потенциальных случайных прохожих и папарацци, которые, вероятно, ещё последуют за ними. Макс опёрся спиной о прохладную поверхность, чуть запрокинул голову, словно пытаясь переварить только что случившееся. Шарль остановился впритык перед ним, так, что их дыхание опять смешалось. Он снова потянулся поцеловать его, но Макс поднял руку и мягко остановил. Шарль почти не отодвинулся, только замер, глядя прямо в глаза, с настороженной тревогой. — Нельзя? — спросил он тихо. — Не знаю, — честно ответил Макс. Он правда не знал. Там, в зале, под кучей глаз и камер, когда Шарль налетел на него с разбегу и поцеловал так, будто от этого зависела его жизнь, Макс даже не думал о том, чтобы отказывать. Он сам когда-то просил обратиться, если тот поймёт, что сам не справится. И сейчас это был именно тот случай. Теперь же, в тишине коридора, без прожекторов и шума зала, всё уже не казалось таким однозначным. Факт того, что Шарль поцеловал его настолько публично, что этот кадр уже, вероятно, разлетелся по миру, говорил о многом. О выборе, о решении, о том, что тот встал на одну сторону и сжёг за собой мосты. Но просто взять и сказать «давай всё как раньше» он не мог. Не был готов согласиться на всё подряд только потому, что его вытащили под камеры и сказали «я люблю». — Никогда? — Шарль не отступал, всё так же стоял вплотную, и взгляд у него был цепкий, упорный. — Не знаю, — повторил Макс. Шарль неожиданно заулыбался так широко, что Макс даже моргнул от удивления. — Значит, не «никогда». Значит, ты точно ничего не решил, — Шарль действительно сиял, и Макс только смутно понимал, от чего именно.  Формально он не получил никакого обещания. Никакого «потом», никакого «может быть». Его «не знаю» легко могло позже превратиться в «никогда». — Значит, я буду приходить, — спокойно добавил Шарль. — Что? Куда приходить? — Макс и правда растерялся, пытаясь понять логику. — К тебе. Я буду приходить к тебе, пока ты меня не пустишь, — уверенно выдохнул Шарль, словно утверждал график. — Можешь даже сразу не соглашаться, я всё равно хочу за тобой поухаживать. Глаза Макса чуть расширились — наконец до него начало доходить, что именно он пытался ему донести. — И на свидания тебя буду водить, — не останавливался Шарль. — Чтобы тебе нравилось. Можем в какой-нибудь музей про мозг, например, или… — Музей про мозг? — у Макса вырвался короткий смешок, совсем тихий, но живой. — Я ещё только продумываю точные места, — честно признался Шарль, тут же тоже улыбаясь. — Но потом выберу хорошие. И приглашу тебя. И даже если сразу не пойдёшь, я позову снова. Голос звучал удивительно ровно, без истерики, без панической спешки. Не так, будто он хватался за любую идею, лишь бы удержать. Скорее так, будто это решение давно уже приняло окончательную форму, успело улечься и перестало быть абстрактным «вот бы». Оно стало маршрутом, отмеченным внутри.  — Раз браслет порвался, значит, у меня ещё есть шанс, — заключил он так, будто подводил итог. — Ты это загадал? — выдохнул Макс. — Шанс? Шарль мотнул головой, заглядывая прямо в глаза.  — Я загадал тебя, — признался он. Макс чуть качнулся вперёд, позволил голове опуститься ему на плечо, тихо засмеялся — не громко, без нервозности, а так, будто наконец мозг догнал, что произошло, и не знал, что с этим делать. Не потому, что не верил словам, а потому, что сам факт того, что он слышал их вслух, казался чем-то абсолютно невозможным ещё вчера. Шарль тут же обнял его, притянул ближе, мягко провёл кончиками пальцев по коротким волосам на затылке, как по самому дорогому. — Я правда люблю тебя. И даже если тебе нужно время, чтобы снова начать мне доверять, я буду рядом. Как ты всё это время был рядом со мной, — он чуть повернул голову и прижался губами к подрагивающей жилке на его шее. Они простояли так ещё пару минут — просто молча, выравнивая дыхание, слушая, как постепенно унималось сердцебиение. Потом Макс отстранился, выдохнул, посмотрел на него прямо. — Пойдём, — он чуть кивнул в сторону выхода. — Куда? — Поищем тут «музей про мозг», куда ты собирался сводить меня. Улыбка на лице Шарля вышла такой чистой и лёгкой, что у Макса внутри что-то предательски дрогнуло, и он просто не удержался — коротко, тихо засмеялся, так легко, как будто кто-то приоткрыл окно и в коридор впустило свежий воздух после душного зала. — Так ты идешь? — также мягко улыбаясь, снова позвал Макс. Шарль уверенно шагнул в сторону выхода, словно этот маршрут уже был заранее отмечен в голове. — Самый лучший музей вообще-то в Нидерландах, — поделился он по пути, и у Макса тут же чуть вскинулась бровь. — Это ты так «ещё только продумываешь»? — уточнил он, цепляя именно ту формулировку, которой Шарль минуту назад прикрывался. Тот только неопределённо повёл плечом, как человек, которого застукали, но ему даже неловко по-настоящему не было, и продолжил: — Он называется Donders Brain Museum, — этого уточнения хватило, чтобы Макс и без прямого ответа понял: Шарль всё же слишком откровенно слукавил. — Это интерактивный музей о работе мозга, восприятии, внимании, эмоциях и принятии решений. Принятии решений. Фраза отозвалась в голове ярче остальных, будто отдельным металлическим звоном, подсветив и без того горящую внутри неоновую вывеску «я ещё ничего не решил». Макс, конечно, сам лучше любого другого знал, как работал мозг, как формировались выборы и какие участки за это отвечали. Но мысль посмотреть на всё это со стороны, через экспозицию, через чужую подачу, вдруг показалась ему сейчас почти необходимой. Будто надо было ещё раз прогнать себя через тему «решений», только уже не в сотый раз по кругу в пределах собственной черепной коробки, а в месте, где это была сама идея пространства. Он даже чуть замедлил шаг, и Шарль тут же почувствовал, как темп сменился: шаги по мягкому ковру коридора стали короче, между ними появилась пауза. — Я давно не был в Нидерландах, — Макс свёл брови, на ходу прикидывая, насколько вообще реальным было в ближайшее время просто взять и слетать туда ради свидания в музее. Не по работе, не к отцу, не на конференцию — а вот так. — Ты правда хочешь? — Шарль тут же шагнул ближе, как будто боялся пропустить хоть малейший намёк. Осторожно, на пробу, он перехватил чужие пальцы, переплетая их с собственными. Тёплые костяшки, знакомый хват. Макс кивнул, и Шарль повторил его жест, будто принимал задачу к исполнению. — Я попрошу пилота подготовить самолёт и… — У тебя есть самолёт? — Макс снова вскинул брови. Поверить в это было несложно — с учётом всего, что он знал о жизни Шарля, — но они никогда этого не обсуждали, и по какой-то причине Макс всё это время думал, что собственного самолёта у него всё же не было. — Есть, — Шарль кивнул. — Просто я обычно летал с Карлосом, и зачастую на нём летал отец, если не на служебном, — объяснение вышло чуть неловким: слова будто цеплялись друг за друга, потому что он слишком хорошо помнил отношение Макса к подобным вещам, которые тому казались необязательными и чрезмерными. — В любом случае мы можем вылететь через пару часов. Предложение казалось настолько лёгким и естественным — просто взять самолёт и улететь «через пару часов». Перспектива звучала невыносимо заманчиво.  И всё равно он качнул головой. — Я всё ещё должен сопроводить мистера Сайнса вечером в Монако, — напомнил он о работе, и, приметив, как на лице Шарля чуть промелькнула растерянность, тут же поспешил уточнить: — Но мы можем полететь завтра, когда контракт закончится. И мы всё ещё можем поискать музей тут, — мягко напомнил он про изначальный план, чтобы не обрывать момент. Рука Шарля тут же сжала его пальцы покрепче, хват сделался увереннее, как будто он фиксировал этим новую точку: «завтра». Он развернул кисть так, чтобы их переплетённые пальцы лежали удобнее, и уверенно повёл Макса в сторону выхода — туда, где за тяжёлой дверью уже ждали другие истории, другие события и, возможно, какой-нибудь местный «музей про мозг».