Kang Seon-Yoon. 0.2

Грозный котик и стеклянный ад

Утро началось со взрыва. Как только Гю открыл глаза и понял, что силы вернулись достаточно, чтобы держать кулаки, в нём вспыхнула вся накопленная за дни немощи ярость. Он вскочил с койки (голова закружилась, но он проигнорировал) и набросился на Джи Хёка, который, как тень, сидел на том же стуле в углу. — Ты! Ты! — Гю бил его кулаками по груди, по плечам, не думая о силе ударов, просто выплёскивая унижение. — Кто тебе позволил!? Отвечай! Ублюдок! Чтобы ты сдох, собака сутулая! Я тебе не малыш, чтобы мне гавно с жопы стирал! Хёк не защищался. Он принял удары, как принимал летящую в него посуду. Его тело лишь слегка раскачивалось от толчков. А его взгляд… Он смотрел на Гю тем же странным, заворожённым взглядом, что и в ночь погрома. В нём не было боли или обиды. Было обожание. «Он снова сильный. Он снова может бить. Он прекрасен». Любовь, тёмная и всепоглощающая, цвела в его груди ядовитым, ослепительным цветком, политым каждым оскорблением. Когда первый шквал истощился и Гю, тяжело дыша, отступил, пошатываясь, Хёк медленно поднялся. Он подошёл к тумбочке, взял таблетку (последнюю из курса) и стакан воды. Протянул Гю. Молча. Гю, сжав зубы, выхватил и то, и другое, проглотил таблетку и залпом осушил стакан, не глядя на него. Злость ещё бушевала, но тело требовало порядка. — В туалет, — буркнул он грубо, отворачиваясь. — Ноги не держат. И не вздумай…

Знаю, —

тихо прервал его Хёк, уже подставляя плечо.

Он поднял Гю легко, как перо, и почти понёс в коридор. Унизительная близость, запах лекарств и мыла, хриплое дыхание у самого уха — Хёк чувствовал каждый мускул, каждую косточку того, кого держал. Его собственное сердце колотилось, угрожая вырваться из клетки груди. — …глядеть. А то выколю глаза, мразь, — закончил Гю уже вполголоса, упираясь в косяк.

Не смотрю, —

отозвался Хёк, уставившись в потолок, чувствуя, как горит лицо. Он не смотрел. Но каждое его чувство было обострено до предела.

Позже, когда Гю, уже чистый и немного более человечный, сидел, прислонившись к стене, Хёк принёс еду. На этот раз не просто пельмени. Это была доставка из хорошего ресторана: прозрачный, ароматный суп самгетан, нежные паровые котлетки, тушёные овощи. Еда, которая лечит. Еда, которая стоит половину его дневной зарплаты с ринга. Он сел рядом и начал кормить Гю. Ложка за ложкой. Каждое прикосновение металла к губам Гю, каждое его неохотное глотание отзывалось в Хёке электрическим разрядом. Его сердце колотилось так бешено, так громко, что ему казалось, его слышно в тишине комнаты. «Он ест. То, что принёс я. Он позволяет. Он здесь». И в этот момент, когда мир сузился до пространства между ложкой и губами, зазвонил телефон Хёка. Назойливо, настойчиво. Он взглянул на экран. «Мать». Он хотел отклонить, но рука сама потянулась ответить. — Джи Хёк-а, — в трубке звучал сладкий, усталый голос. — Ты хотя бы сегодня вечером появись. Семейный ужин. Дядя из министерства приедет. Твоё присутствие… необходимо. Не заставляй нас волноваться ещё больше.

Хёк смотрел на Гю, который хмурился, отворачиваясь от ложки.

…Ладно, —

глухо сказал он в трубку.

Буду. —

Он положил телефон и снова взялся за ложку, но магия момента была разрушена. Вечером, собираясь уходить, Хёк совершил необдуманный поступок. Он достал свой запасной телефон — простенькую, но надежную модель. Открыл его, стёр всё, кроме одного приложения для сообщений. В контакты внёс единственный номер. Под именем, после секунды колебания, он ввёл: «Хёк». Он положил телефон на тумбочку рядом с Гю.

Если что, —

сказал он, не глядя на него.

Там мой номер. —

И ушёл, оставив Гю в одиночестве с немым устройством и клокочущей внутри обидой.

***

Семейный ужин проходил в пентхаусе с панорамным видом на Сеул. Всё блестело: хрусталь, столовое серебро, улыбки. Хёк, в дорогом, неудобном костюме, сидел среди родственников, как скала посреди ручья. Он кивал, односложно отвечал, его каменное лицо было безупречно. Но его мысли были далеко. В кармане его основного телефона лежала тишина. Он вытащил его под столом, тайком проверяя каждые пять минут. Ничего. Тоска, острая и физическая, сжимала горло. Он представлял, как Гю там один, слабый, может, снова плохо себя чувствует. А Минхо, этот сосед… Он не поможет. И тогда, в середине десерта, телефон наконец завибрировал. Одно короткое сообщение в простом мессенджере. Грозный котик: Чё делаешь. Хёк замер. Кровь ударила в виски. Его пальцы, обычно такие точные, дрожали, когда он набирал ответ. Я: На собрании. Скучно. Он ждал, затаив дыхание, игнорируя вопросительный взгляд матери. Грозный котик: Где ты вообще шляешься так долго? Сердце Хёка ёкнуло от странной надежды. Это звучало почти… как если бы Гю скучал. Он поспешил ответить. Я: Семейные дела. Скоро вернусь. Пауза. Потом пришло новое сообщение, и Хёк чуть не раздавил телефон в руке. Грозный котик: Этот идиот Минхо не мог меня поднять и я упал. Писать хочу. Картинка встала перед глазами: Гю, слабый, падает на пол, а этот ничтожный Минхо рядом. Хёка пронзила не ревность — холодный, эгоистичный огонь, как у Мунджо или того хирурга. Его охватило нечто иное: чистая, ясная логика заботы. Минхо был ненадёжен. Система дала сбой. Его кот пострадал. Это был просчёт, и его нужно было немедленно исправить. Его пальцы быстро задвигались по экрану. Я: Я оставил тазик в нижнем углу кровати. Не волнуйся, скоро буду. Он не ревновал. Он доверил Гю Минхо, как доверяют временную вещь, и тот её сломал. Теперь он должен вернуться и всё починить. Такова логика. Но под этой логикой в груди клокотало что-то тёплое и дикое от того, что Гю написал ему. Поделился своей слабостью. Позвал. Даже если позвал матом и угрозами. Он больше не мог сидеть здесь. «Мне нужно ехать. Срочно», — его голос прозвучал как удар топора, перебивая дядю. На возмущённые взгляды он не смотрел. Его мир теперь был размером с экран телефона и комнату в общежитии. Однако уйти сразу не вышло. Его поймала у холла дочь важного коллеги отца — изящная, надушенная, с хищной улыбкой. «Джи Хёк-си, как давно!» Её пальцы, словно щупальца, легли на его рукав, пытаясь зацепиться. Хёку стало физически отвратительно. Её прикосновение было липким, фальшивым, оно пахло другим миром — тем, который он ненавидел. Он вежливо, но с ледяной жёсткостью освободил руку, чувствуя, как под кожей бегут мурашки от брезгливости. Он должен был смыть это. Немедленно. Вернуться к настоящему.

***

До трёх ночи он просидел в стеклянном аду, отвечая на односложные, грубые сообщения. Грозный котик: Ты где, блядь? Я: Скоро. Грозный котик: Минхо опять проебался. Не может поднять. Ты как перышко поднимал. А этот мудак даже свою жопу поднять не может При этой фразе что-то тёплое и огромное распирало грудь Хёка. Он не смог сдержать туповатую, счастливую улыбку, прямо за столом, под удивлённым взглядом тёти. Он запомнил. Он сравнил. Я лучше. Я: Печатает... Скоро буду, подожди немного. . . И тут его палец, движимый переполнявшим чувством, дрогнул. Вместо точки он тыкнул в смайлик. И отправил. Я: Скоро буду, подожди немного ❤️ На секунду в голове воцарилась тишина. Потом паника. «Что я наделал. Ошибка. Критическая ошибка. Он убьёт меня». Телефон в его руке затрясся, начав вибрировать без остановки, как от припадка. Сообщения посыпались одно за другим. Грозный котик: ТЫ ЧО БЛЯТЬ ЭТО ЧТО БЛЯТЬ Грозный котик: ИЗВРАЩЕНЕЦ ЕБАНЫЙ ТЫ ЧЕ ОТПРАВИЛ Грозный котик: Я ТЕБЕ ГЛАЗА ВЫКОЛЮ СУКА ТЫ ДУМАЕШЬ МЫ ЧО Грозный котик: ПРИЕЗЖАЙ СЮДА Я ТЕБЕ СЕРДЕЧКО НА МОРДЕ НАРИСУЮ Хёк читал это, и вместо ужаса его охватывало странное, головокружительное блаженство. Он разозлил его. Сильно. Оживил. Заставил писать тонны сообщений. Только ему. Это была самая интенсивная, самая честная коммуникация в его жизни. Он не отвечал, просто смотрел, как экран заполняется гневом, предназначенным исключительно для него, и чувствовал, как его странная любовь пускает корни ещё глубже.

***

В три ночи он ворвался в «Мирный сон», сметая пыль с чужого мира. Первым делом — в душ. Он тер кожу мочалкой почти до боли, смывая следы того вечера, тот парфюм, ту фальшь. Он должен был быть чистым. Для своей комнаты. Для него. Он переоделся в старый спортивный костюм, и только тогда позволил себе войти в 309. Его встретила летящая коробка салфеток. Она мягко стукнулась о его грудь и упала. Гю сидел на кровати, весь напружиненный, как разъярённый ёж. Его лицо было бледным от болезни, но глаза горели чистым, неразбавленным гневом. — Три часа! Три часа ночи, конченый! И это что за сердечко было, а?! Ты совсем еблан?! Хёк молча поднял коробку, поставил на место. Логика диктовала алгоритм: проверка состояния, медикаменты, безопасность.

Извини, —

монотонно произнёс он, подходя. Положил ладонь на лоб Гю — горячо, но не критично. Достал из кармана таблетку и стакан воды, приготовленные заранее. —

Жар есть. Выпей. —

Гю яростно выхватил стакан, но пилюлю отшвырнул. — Нахуй твои таблетки! Ты мне объясни, ты что, ко мне как... Хёк видел, что гнев мешает лечению. Логика подсказывала: нужно снизить напряжённость. Проявить подчинение, чтобы получить контроль над ситуацией. Без лишней мысли он опустился перед кроватью на колени, чтобы быть ниже, менее угрожающим. Его каменное лицо было серьёзно.

Извини. За опоздание. И за... смайлик. —

Он произнёс это так, будто докладывал о погоде.

Эффект был обратным. Гю, увидев эту огромную тушу, смиренно стоящую на коленях, испытал неловкость такого накала, что аж покраснел. Это было... унизительно. Но не для Хёка. Для него самого. Как будто он издевался над дураком. — Да встань ты, идиот! — зашипел Гю, сгорая от стыда. Он дико рванулся вперёд, чтобы стащить его, и в этой суматохе схватил ту самую откатившуюся таблетку. Засунул её в рот и запрокинул стакан, глотая воду с таким видом, будто совершает акт священной мести. Они замерли: Гю — с опустевшим стаканом, тяжело дыша, Хёк — на коленях, глядя снизу вверх. Наступила тяжёлая, густая тишина, нарушаемая только бульканьем воды в трубах где-то в стенах. Хёк медленно поднялся. Он взял у Гю пустой стакан, их пальцы ненадолго встретились. Гю дёрнулся, но не отнял руку сразу.

Спи, —

сказал Хёк, и в его голосе впервые за вечер пробилась усталость, не физическая, а от переполнения чувствами. Я тут. —

Он отступил к своему стулу в углу, погасил свет, оставив только тусклый отсвет из коридора. Гю, всё ещё пылая от смеси ярости, неловкости и непонятного облегчения, плюхнулся на подушку. Он ждал, что этот дурак будет строить из себя героя, лезть с разговорами. Но Хёк просто сидел в темноте, неподвижный, как часовой. Наблюдая. Охраняя. И эта молчаливая, упрямая, абсолютная присутственность в три часа ночи была страшнее любого сердечка. Потому что она не требовала ответа. Она просто была. Как закон тяготения. Как его собственная, нелепая, начинающая привычка к тому, что его поднимают как перышко. Гю отвернулся к стене, натянув одеяло на голову, но спиной чувствовал этот пристальный, тёплый взгляд в темноте. И, к своему величайшему ужасу, засыпал он на этот раз быстрее и спокойнее, чем за все предыдущие дни.