Kang Seon-Yoon. 0.2

Ночной дозор

Утро в «Мирном сне» для Гю прошло в непривычной тишине. Он выполнил свой спартанский ритуал: ледяной душ, стирка, завтрак из остатков риса. И всё это — без единого столкновения с каменной глыбой по имени Пак Джи Хёк. Ни в душевой, ни на кухне, ни в коридоре. Тишина была настолько гулкой, что в ушах звенело. И это... беспокоило. Не то чтобы он скучал. Просто нарушился привычный порядок вселенной, где Сутулая Собака всегда была где-то на горизонте. Вернувшись в комнату, он увидел на тумбочке запасной телефон. Подержал его в руках, поморщился, но всё же разблокировал. В приложении был только один чат. Последнее сообщение — его собственное, утреннее: «Где ты?» Ответ пришёл почти мгновенно, будто тот только и ждал: Хёк: Дела есть, не знаю когда вернусь. Секундная пауза,потом: Хёк: Ты позавтракал? И ещё: Хёк: Как себя чувствуешь? Гю фыркнул. Надоедливая собака, даже на расстоянии. Грозный котик: Да. Грозный котик: Норм. Он бросил телефон на кровать и плюхнулся сам,натянув одеяло на голову. Усталость после болезни накрыла его тяжёлой, тёплой волной, и он провалился в глубокий, беспробудный сон, который длился до поздней ночи.

***

Джи Хёк вернулся в общежитие ближе к полуночи. Весь день он провёл в противоестественной для себя суете: встреча с агентом по поводу возможного, слишком легального боя, бестолковый разговор с отцом по телефону, бесконечные, утомительные поездки по городу. Но сквозь эту суету в голове постоянно тикал отдельный, тревожный метроном: «Он не отвечает. Почему не отвечает? Снова заболел? Упал? Минхо опять...» Сообщения оставались без ответа. Каменное спокойствие Хёка трескалось изнутри, обнажая рой беспокойных мыслей. Он почти бежал по коридору к своей комнате, на ходу срывая с себя дорогую, чужую куртку. Душ принял на автомате, кожу тер жёстче обычного, смывая не грязь, а ощущение потерянного дня. Он переоделся в мягкие, старые вещи — те, в которых не пахло внешним миром. Он не мог ждать до утра. Логика трещала по швам, уступая место простому, животному импульсу: увидеть. убедиться. Дверь в 309 была не заперта. Хёк вошёл бесшумно. В комнате пахло сном, стиральным порошком и... Гю. Его котик лежал на боку, сбив одеяло, одинокая прядь волос упала на закрытые глаза. Дыхание было ровным, глубоким. Здоровым. Волна облегчения, такая мощная, что у Хёка на мгновение перехватило дыхание, сменилась другой, более сложной волной. Он весь день метался по городу, а его мир тихо и мирно спал здесь, без него. Была обида? Нет. Была тоска. Острая, физическая тоска по его присутствию, по его крику, по его ярости. По нему. Он аккуратно поправил сбитое одеяло, укрыв Гю до подбородка. Забрал с тумбочки телефон, чтобы свет экрана не мешал. И замер. Уходить не хотелось. Совсем. Мысли, обычно чёткие и распределённые по полочкам, спутались в один простой клубок желания: остаться. Хотя бы на минуту. Сердце забилось громко, наливаясь стыдом и решимостью одновременно. Он был как мародёр в святилище, но не мог себя остановить. Медленно, боясь разбудить даже воздух, он опустился на край кровати. Его огромная ладонь, способная дробить кирпичи, с невероятной нежностью коснулась волос Гю, поправила ту самую прядь. Потом скользнула по плечу, почувствовав тепло и упругость мышц под тонкой тканью футболки. Разум отключился. Остался только голый, жаждущий инстинкт. Хёк, затаив дыхание, прилёг рядом. Не полностью, а лишь краем, осторожно обвив Гю рукой. Он прижался лицом к его затылку, вдыхая запах дешёвого шампуня и чистой кожи. Губы сами нашли щёку — горячую, гладкую, настоящую. Он замер, прислушиваясь, не изменится ли ритм дыхания. Но Гю спал крепко, доверчиво повернувшись к источнику тепла. Это была точка невозврата. Сдержанность, выстроенная годами тренировок и дисциплины, рассыпалась в прах. Его губы, почти без его ведома, сместились на полсантиметра и коснулись губ Гю. Легко, мимолётно, как дуновение. Но этого касания хватило, чтобы по всему телу Хёка пробежала электрическая дрожь, сконцентрировавшись внизу живота, где вспыхнул мгновенный, болезненно-сладкий жар. Он отпрянул, как от удара током, в глазах — паника и дикий восторг. «Что я сделал. Что я сделал. Это...» Но отступить уже не мог. Тишина и темнота комнаты, тёплое доверчивое тело рядом — это был самый сильный наркотик. Через несколько минут, когда первая волна паники схлынула, рука снова потянулась погладить спину Гю через одеяло. А потом губы снова нашли свою цель — на этот раз уголок рта, затем щёку, затем снова губы, чуть дольше, чуть увереннее. Так начался его ночной, тайный ритуал. Он не спал. Он дежурил. Каждый час, точно по внутреннему таймеру, его рука тянулась, чтобы убедиться, что Гю тут, тёплый, живой. Каждый час его губы, всё менее стесняясь, прикасались к его коже, к губам, впитывая его присутствие. А внизу живота напряжение росло, становилось почти невыносимым, пульсирующим. Штаны становились тесными, каждый шов впивался в кожу, напоминая о запретности и силе его желания. Он не мастурбировал. Не позволял себе даже этой разрядки. Это было бы осквернением момента, признанием, что в этом есть что-то пошлое. Для него это не было похотью в обычном смысле. Это было обожествление. Поклонение. Причастие. Каждый поцелуй, каждое прикосновение — молитва, которой не было слов. К рассвету он был на грани. Его тело горело, разум затуманен адреналином и лишением сна, а сердце было переполнено до боли. Он лежал, прижавшись лбом к спине Гю, дыша в такт его дыханию, и думал, что сходит с ума. И что это — самый сладкий вид безумия на свете. Когда в окно пробились первые серые лучи, Хёк с нечеловеческим усилием оторвался от кровати. Он встал, поправил одеяло на спящем Гю, его взгляд был тяжёлым, тёмным, полным обречённой нежности. Он ушёл так же бесшумно, как и пришёл, оставив в комнате лишь следы своего бессонного бдения и тишину, которая казалась теперь громче, чем когда-либо. А внизу живота, под тканью спортивных штанов, всё ещё пульсировало непокорное, болезненное доказательство того, что его «логичная» забота переросла в нечто неуправляемое, дикое и абсолютно всепоглощающее. И единственной мыслью в его голове теперь было: как сделать так, чтобы следующая ночь наступила быстрее.