Контроль не включëн

Стью предложил отдохнуть в необычном для них месте. Деревянный дом в лесу. Он потратил на это три вечера — листал объявления, читал отзывы, проверял, нет ли поблизости заброшенных строений или криминальных точек. Эллисон сначала посмеивалась, но потом увидела, как он серьёзен, и замолчала. Ей самой хотелось уехать. Город давил. Стены мансарды, которые когда-то казались убежищем, теперь сжимались, как коробка. Каждое утро она просыпалась с мыслью о том, что живот стал чуть больше, а свободы — чуть меньше. Домик оказался именно таким, как на фото: маленький, деревянный, с резными окнами и печкой внутри. Ни соседей в радиусе километра, только лес, тишина и старый колодец во дворе. Стью проверил замки, окна, запас воды и аптечку. Эллисон стояла на крыльце, кутаясь в его куртку, и смотрела, как он ходит вокруг дома, выискивая угрозы. Она не говорила ему, что в лесу спокойнее, чем в городе. Здесь не было подворотен, в которых мог прятаться Дэриан. Здесь не было его запаха — дешёвых благовоний и разложения. Здесь пахло хвоей, сырой землёй и чем-то древним, почти забытым. Первые два дня прошли в тишине. Они топили печь, пили чай с мятой, читали вслух старые книги, которые взяли с собой. Стью нашёл в доме шахматы и попытался научить её играть. Она сдалась после трёх партий, потому что ему было скучно выигрывать, а ей — проигрывать. На третью ночь, когда луна была почти полной, они сидели на крыльце, укутанные в один плед, и смотрели на звёзды. — Хорошо, — сказала Эллисон. — Да, — согласился Стью. — Мне кажется, я впервые за долгое время не боюсь. Он обнял её крепче, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. Не ответил. Он тоже не боялся. Почти. Дэриан узнал об их отъезде случайно. Он следил за квартирой Эллисон — уже не каждый день, но достаточно часто, чтобы заметить, что свет не зажигается по ночам, а почтовый ящик переполнен. Он подождал два дня, потом спросил у соседей — представился старым другом, обеспокоенным тем, что «девушка не выходит на связь». Соседи оказались разговорчивыми. Сказали, что «эта странная пара» уехала за город, в какой-то домик в лесу, и что они, кажется, ждут ребёнка. Дэриан услышал это и замер. Ребёнок. Не просто его избранная — теперь ещё и ребёнок. Чужой. От Стью. Он вернулся в свою квартиру, сел на пол среди гниющих коробок и старых свечей, и долго смотрел в одну точку. Голоса в голове зашептали злое. Они говорили, что время пришло, что больше нельзя ждать, что ребёнок — это новая жертва, чистая, невинная, идеальная. Дэриан слушал и кивал. Он достал нож, проверил лезвие — острое, готовое. Нашёл в интернете объявление о сдаче домика, который арендовал Стью. Выяснил адрес. Составил план. Он приехал за день до их отъезда. Оставил машину в посёлке, прошёл через лес пешком, прячась за деревьями. Домик нашёл быстро — единственный, из трубы которого шёл дым. Устроился в старой сторожке, в паре сотен метров, где пахло мышами и плесенью. Сидел в темноте, не зажигая света, и ждал. Он не ел, почти не спал — только смотрел в сторону домика, где горел тёплый свет, и представлял, как войдёт туда, как свяжет её, как начертит символы на её животе, где росла чужая жизнь. На третий день он спустился ближе. Спрятался в кустах у тропинки, ведущей к дому. Видел, как они сидят на крыльце, обнявшись, как она смеётся над чем-то, что сказал Стью. Её смех был тихим, тёплым — таким, каким Дэриан никогда не слышал. При нём она не смеялась. При нём она была холодной статуей, пророчеством. А здесь — просто женщиной, которая ждёт ребёнка от любимого. Он сжал рукоять ножа так сильно, что костяшки побелели. Голоса в голове зашептали громче. «Она не должна быть счастливой. Она должна быть жертвой. Ты — орудие. Ты — избранный. Сделай это». Он улыбнулся в темноте. Щербинка между зубами блеснула в лунном свете. Он не чувствовал ни голода, ни холода, ни страха. Только предвкушение. В домике Эллисон вдруг вздрогнула и оглянулась на лес. — Что? — спросил Стью. — Ничего, — она покачала головой. — Показалось. Она не знала. Он тоже. Лес был тих, луна — почти полна. А Дэриан сидел в кустах и ждал своего часа. Ещё два дня.

***

Проснулся Стью от запаха гари. Сначала подумал — приснилось. Старый, въевшийся в подкорку кошмар, который возвращался в самые тихие ночи. Но печь была холодной, за окном занимался рассвет, и дым не мог идти оттуда. Он сел на кровати, тряхнул головой, и тут же увидел. Под дверью — оранжевая полоса. Живая, пляшущая. Треск, которого не было в его снах уже много лет, теперь звучал наяву. Где-то за стеной жадно чавкало пламя. — Эллисон! — он тряхнул её за плечо. Она спала и не сразу проснулась. — Вставай, горим. Она открыла глаза. В них — не страх. Опустошающая, холодная ясность. Она всё поняла раньше, чем он успел сказать что-то ещё. Схватила его за руку, и они вместе скатились с кровати, низко пригибаясь к полу, как учили, как знали, как делали в страшных снах миллион раз. Дом сгорал мгновенно. Сухое дерево, старые балки, отсутствие воды — всё сыграло против них. Стью тащил её к выходу, но дым был плотным, как стена. Он пробивался на ощупь, сквозь слезящиеся глаза, кашель, раздирающий лёгкие. Где-то слева рухнула балка, и искры взметнулись до потолка. Эллисон закричала от ужаса, потому что поняла, что не успевает. Она толкнула его вперёд, к двери, где уже виднелся разрыв в огненной завесе. — Беги! — крикнула она. — Нет! — он обернулся, схватил её за руку, дёрнул на себя. В этот момент с потолка оторвалась горящая балка. Тяжёлая, пылающая, она упала прямо на неё. Эллисон не успела даже вскрикнуть. Просто рухнула, придавленная огнём, и её тело сразу перестало быть живым — оно стало частью пожара, факелом, который осветил комнату алым, невыносимым светом. Стью заорал. Он пытался оттащить балку, но она была слишком тяжёлой, слишком горячей. Его руки плавились, кожа слезала с ладоней, но он не чувствовал боли. Он смотрел, как пламя пожирает её лицо, её волосы, её живот, где рос их ребенок. Он смотрел, как она горит, но не мог отвести взгляд, потому что, может быть, если он будет смотреть, она не исчезнет. Потолок треснул снова. Стью успел отпрянуть — и в этот момент его собственная судьба решила, что он останется жить. Балка, упавшая рядом, выбила окно. Он рухнул на землю, в мокрую траву, и холод ночи ворвался в его лёгкие, такие же обожжённые, как и кожа. Он лежал, глядя на дом, который превращался в пепел, и не верил. Не мог поверить. Эллисон осталась внутри. Эллисон, которая ещё час назад шептала ему в плечо что-то про имена для девочки. Эллисон, с её необыкновенными глазами и цветом волос. Эллисон, которая была его домом, его покоем, его тишиной. Он не знал, сколько пролежал. Может, минуту, может, час. Очнулся от того, что кто-то пытался оторвать его от земли. Пожарные. Они что-то кричали, несли куда-то. Он пытался вырваться, объяснить, что там, внутри, осталась она, его жена, его нерождённый ребенок, но голос не слушался. Он хрипел, кашлял, захлёбывался дымом, который навсегда въелся в его лёгкие. Когда его увезли, он ещё видел дом. Стены ещё стояли, но крыша провалилась, и из окон рвалось пламя. Никто не выходил. Никто не кричал. Эллисон не было. Потом была больница. Бесконечные перевязки, запах антисептика, чужие лица. Ему сказали, что половина лица обгорела, что правый глаз они не спасли, что шрамы останутся навсегда. Он кивал, не слушая. Он ждал одного — что в палату войдёт она. Скажет, что это была ошибка, что она жива, что их ребенок тоже жив. Но она не входила. Через три дня он спросил у медсестры: — Где тело моей жены? Медсестра отвела взгляд. Сказала, что в доме ничего не нашли. Что пожар был слишком сильным, что останки, вероятно, сгорели дотла. Что они могут взять пробы, но... Стью отвернулся к стене. Не плакал. Смотреть было нечем — правый глаз закрывала повязка, левый смотрел в пустоту. Он не знал, что в ту ночь Дэриан был в лесу. Что он видел, как загорелся дом, как Стью выпал из окна, как пожарные бегали вокруг. Что он подождал, пока они уедут, и пробрался через дым и гарь внутрь. Что вытащил обгоревшее тело Эллисон, замотал в брезент, унёс в свою проклятую сторожку. Что она была ещё тёплой. Уже мёртвой, но тёплой. Дэриан верил, что ритуал можно провести и так. Что мёртвая жертва — даже лучше, потому что не сопротивляется. Что ребёнок внутри неё ещё не потерял свою силу, что кровь ещё не свернулась. Он ошибался. Но это будет потом. Пока он сидел в сторожке, глядя на обгоревшее лицо своей жёлтоглазой мечты, и готовился к ночи, которой не суждено было наступить.

***

Ночь настала. Луна висела над лесом ровно в зените, круглая, жёлтая, похожая на глаз, который смотрел на эту землю с равнодушным любопытством. В сторожке не было электричества, поэтому Дэриан работал при свете свечей — тех самых, чёрных, которые он купил через интернет. Запах ладана смешивался с запахом гари, исходившим от тела, укрытого брезентом. Эллисон лежала на столе, который он приспособил под алтарь. Её лицо обгорело так, что черты почти не различались. Фиолетовые волосы превратились в чёрную корку, хрустящую под пальцами. Глаза были закрыты. Дэриану хотелось верить, что она просто спит. Ему всегда хотелось верить в то, чего нет. Он читал заклинания. Сначала на латыни, которую учил по видео на YouTube. Потом на древнееврейском, который нашёл в старой книге, рассыпающейся в руках. Потом на языке, которого никогда не существовало, но Дэриан не знал этого. Он верил, что боги поймут. Он верил, что если очень постараться, врата откроются. Он верил, что мать — та самая, которую он убил по приказу отца — наблюдает за ним сейчас и гордится. Он верил во всё, что делал эти годы. Потому что не верить было страшнее. Кинжал лежал рядом — вычищенный, наточенный, с вычурной рукояткой, на которой были выцарапаны символы, которые Дэриан придумал сам. Он взял его, поднёс к животу Эллисон, где ещё угадывался округлый живот — там, где росла та, кто должна была стать идеальной жертвой. Он закрыл глаза, вздохнул, готовясь сделать первый разрез… И в этот момент дверь сторожки вылетела наружу. Дэриан обернулся, сжимая нож, готовый защищаться. На пороге стояла Зола. Она была не одна. Лекс маячил за её спиной, бледный, с горящими глазами и монтировкой в руке, которую он, видимо, нашёл в машине. Но Зола… Зола была страшной. Не потому что угрожала. А потому что смотрела. Тем самым взглядом, который всегда пугал Дэриана — спокойным, немигающим, всевидящим. В её глазах не было страха. Не было ненависти. Была только тьма, которая оказалась глубже, чем у него. — Ты, — прошептал Дэриан, пятясь к алтарю. — Откуда… — Лекс догадался, — сказала Зола ровно. Она шагнула внутрь, не обращая внимания на грязь и разбросанные кости. — Когда Стью позвонил из больницы и сказал, что Эллисон сгорела, а тело не нашли, я вспомнила твои коробки. Твои записки. Твои ритуалы. Это мог быть только ты. — Не подходи, — он выставил нож вперёд, но рука дрожала. — Я совершаю великое дело. Ты не понимаешь… — Я всё понимаю, — перебила Зола. Она остановилась в трёх шагах от него. — Ты — псих, который убил женщину, пытаясь призвать бога, которого не существует. Ты — позёр, который верит в свою исключительность, потому что не выдержал правды о своём ничтожестве. Дэриан закричал — не слова, а звук, похожий на вой раненого зверя. Он кинулся на неё с ножом, но Лекс успел перехватить его руку сбоку. Монтировка со стальным звоном ударила по лезвию, выбивая его из пальцев. Дэриан упал на колени, схватившись за вывихнутую кисть. Он смотрел на Золу снизу вверх, и в его бесцветных глазах, наконец, появился страх. — Пожалуйста, — прошептал он. — Не убивай меня. Зола наклонилась, взяла его лицо в ладони — холодные, крепкие, как сталь. Посмотрела в глаза, заглянула в самую глубину, туда, где ещё теплилось что-то человеческое. И сказала: — Ты не достоин моей руки. Ты даже не достоин этого кинжала. Ты — мусор. И полиция разберётся с тобой, как с мусором. Она отпустила его, брезгливо вытерла пальцы о его же плащ. Повернулась к столу, где лежало обгоревшее тело Эллисон, и закрыла глаза. Лекс подошёл, обнял её за плечи — молча, потому что слов не было. Потому что внутри них обоих что-то сломалось, когда они увидели это. — Вызывай полицию, — сказала Зола, не открывая глаз. — И скажи, чтобы прислали машину. Дэриана увезли в ту же ночь. Он не сопротивлялся, не кричал о своём величии — только смотрел на небо, где луна уже начала клониться к закату, и всё ждал, что врата откроются. Они не открылись. Богов не было. Только лес, полицейские сирены и тело женщины, которую он убил, потому что не смог полюбить. Зола и Лекс ехали в машине, держась за руки и никто из них не знал, как сказать Стью, что их друг, их подруга, их семья — больше не с ними. И что её последний подарок, та самая девочка, которую она ждала, — тоже ушла, не родившись. Никто не знал правильных слов. Их не существовало.

***

Прошло три месяца. Три месяца, которые Стью почти не помнил. Они выпали из его жизни, как страницы из старой книги — остались только обрывки: больничная палата, запах антисептика, чужие лица, которые что-то говорили, но он не слышал. Потом был дом тёти Кэтрин. Она забрала его из больницы, поселила в бывшей комнате, которую он ненавидел, и пыталась кормить супом, от которого у него начиналась тошнота. Он не разговаривал с ней. Лекс и Зола приезжали несколько раз. Сначала — каждый день, потом — реже. Стью видел их лица — виноватые, растерянные, полные той жалости, которую он презирал. Он не открывал дверь. Иногда он слышал, как Зола говорит с тётей Кэтрин на кухне, её тихий, ровный голос, который когда-то успокаивал его. Теперь он не успокаивал. Они привезли ему противогаз. Тот самый, зелёный, с красными стёклами, который Лекс подарил когда-то в гараже. Стью взял его молча. Надел в тот же вечер. И с того момента не снимал его на людях. В зеркале он видел не себя. Зеленая резина, алые стёкла, тяжёлые фильтры — лицо, которое не выражало ничего. Лицо, за которым можно было спрятаться от жалости, от воспоминаний, от мира, который вдруг стал слишком громким. Тётя Кэтрин сначала вздрагивала, когда он выходил к ней в противогазе. Потом привыкла. Перестала замечать. Он не разговаривал. Жестами показывал, что хочет есть. Пожимал плечами, когда его спрашивали, как дела. Кивал или качал головой, когда предлагали выйти на улицу. Он не выходил. Мир за окном стал чужим, ненужным. Иногда он доставал медальон. Тот самый, с гравировкой «Per aspera ad astra». Открывал крышку. Внутри — она. Смеющаяся, с растрёпанными фиолетовыми волосами, в той дурацкой футболке с черепом. Настоящая. Живая. Он смотрел на это фото часами, водил пальцем по её лицу, которое теперь можно было только трогать. В голове крутились обрывки: её смех, когда он впервые надел перед ней противогаз, и она сказала, что он похож на «постапокалиптического героя». Её голос, когда она читала вслух старые книги. Её руки, перебирающие его волосы. Её живот, где росла их девочка. Её лицо за секунду до того, как на неё упала горящая балка. Он не мог остановить эти картинки. Они включались сами, как старый, сломанный проектор, и крутились, крутились, крутились, пока он не засыпал от истощения. Лекс и Зола перестали приезжать. Тётя Кэтрин говорила, что они звонят, спрашивают, как он, но он не отвечает — что толку? Он не знал, что сказать им. Спасибо за противогаз? Извините, что не вышел попрощаться? Помогите мне забыть? Ни одно слово не имело смысла. Стёкла противогаза запотевали от дыхания. Он протирал их тряпкой, надевал снова. В красном свете мир казался другим — тёмным, приглушённым, почти потусторонним. Стью нравилось это. Может, там, за красными стёклами, он мог представить, что она всё ещё рядом. Что её рука лежит на его плече. Что её голос шепчет его имя. Что всё это — страшный сон, и он скоро проснётся. Но он не просыпался. Однажды ночью он встал, подошёл к окну, посмотрел на луну — круглую, жёлтую, такую же, как в ту ночь. Прижал медальон к груди, туда, где под резиной и бинтами билось его израненное сердце. И прошептал — в первый раз за три месяца, одними губами, без звука: — Прости. Я не спас тебя. Я не спас её. Я не спас никого. Луна не ответила. Она никогда не отвечала. А в психушке на окраине города Дэриан сидел в одиночной палате, облицованной мягкими панелями, и смотрел в потолок. Ему кололи успокоительное, но голоса не замолкали. Они говорили, что врата не открылись, потому что он плохо старался. Что нужно попробовать снова. Что следующая жертва будет идеальной. Он лишь кивал. Они оба были в своих клетках — один за решёткой, другой в резиновой маске. И никто из них не знал, как из неё выбраться.

***

Он не выбирал «Свободу». Ноги сами несли его туда, как в старые времена — в «Угол», на репетиции, в мансарду, где его ждали. Теперь не ждали. Но маршрут остался. Бар находился на окраине, в подвале, где раньше был склад, и пахло там сыростью, дешёвым табаком и чем-то ещё, что Стью не мог определить, но что не вызывало тошноту. В отличие от других мест. В «Свободе» никто не смотрел на него. Никто не пялился на противогаз, не шушукался за спиной, не пытался заговорить. Здесь были свои странные — алкоголики, беглецы, люди, которые тоже что-то потеряли и теперь прятались в полумраке, как тараканы. Стью стал одним из них. Он сидел в дальнем углу, за столиком, который никто не занимал, пил виски — сначала дорогой, потом дешёвый, потом тот, который наливала безликая официантка, не спрашивая названия. Он не пьянел. Или не замечал этого. Алкоголь стал фоном, как шум вентиляции или далёкий гул улицы. Этот парень появился в середине осени. Стью заметил его не сразу — он вообще перестал замечать людей. Но этот… этот был другим. Альбинос. Кожа белая, как бумага, волосы — почти прозрачные, белые-белые, падающие на лицо тонкими прядями. И глаза. Фиолетовые. Не жёлтые, нет — сиреневые, светлые, почти прозрачные, но в полумраке бара они казались фиолетовыми, как цветы, которых он никогда не дарил. Стью смотрел на него из своего угла, и в груди что-то ныло. Не боль. Не надежда. Что-то другое, чему он не давал имени. Юноша работал за стойкой. Он был молод — может, двадцать, может, двадцать два. У него была лёгкая улыбка, которую он дарил всем, даже тем, кто не смотрел в ответ. Он двигался плавно, почти невесомо, и его руки, длинные, тонкие, напоминали Стью другие руки. Те, что перебирали его волосы. Те, что держали карты Таро. Те, что гладили его лицо перед сном. Стью никогда не подходил к стойке. Он пил то, что приносили, расплачивался, не глядя на сдачу, и уходил, когда небо за окном начинало сереть. Ни слова. Ни взгляда, который можно было бы перехватить. Он просто сидел в своём углу и смотрел. На фиолетовые глаза, которые мелькали между бутылками и стаканами. На белые волосы, падающие на лоб, когда тот наклонялся, чтобы протереть стойку. На тонкие запястья, обтянутые забавными браслетами. Однажды парень заметил его взгляд. Не подошёл, не спросил. Просто улыбнулся — легко, как улыбаются незнакомцам, когда идёт обычный вечер и ничего не происходит. И отвернулся. Стью сидел ещё час, глядя на пустой стакан. Потом встал и ушёл, не допив. Дома, в мансарде Стью снял противогаз, достал медальон, открыл. Эллисон смотрела на него со старой фотографии. Он провёл пальцем по её лицу, потом по стеклу противогаза, потом по собственному шраму, тянущему уголок губ. — Там есть один, — сказал он вслух, в пустоту. Голос был хриплым, непривычным — он не говорил так долго, что забыл, как звучит. — У него твой взгляд. Люцик, старый, ленивый, подошёл, потёрся о его ногу. Стью погладил кота, а тот замурлыкал. В мансарде было тихо, только ветер гудел за окном, обещая снег. «Per aspera ad astra». Через тернии к звёздам. Он уже прошёл тернии. А звёзды всё не зажигались.