Контроль не включëн

Эллисон узнала об этом утром вторника, когда Стью ушёл на смену, а она осталась в мансарде с Люциком и чашкой чая, который вдруг показался ей отвратительным. Тест лежал на столе уже час. Две полоски. Она не знала, что с ним делать. В голове было пусто и шумно одновременно. Она смотрела на эти полоски и не узнавала себя. Эллисон всегда думала, что дети — не для неё. Слишком много тьмы в роду, слишком много боли, слишком много риска передать дальше то, что не нужно передавать никому. Но сейчас, глядя на маленький пластиковый индикатор, она чувствовала не страх. Растерянность. И что-то ещё, чему она не решалась дать имя. Ей нужно было с кем-то поговорить. Не со Стью — он обрадуется, он начнёт планировать, контролировать, защищать, а она ещё не готова. Лекс отпадёт сразу — он будет орать, обнимать, предлагать назвать ребёнка в честь какого-нибудь музыканта. Кэтрин? Нет.. Оставалась Зола. Они не были обычными лучшими подругами, как другие.. Не ходили по магазинам, не болтали по часам о пустяках. Но между ними с первого взгляда установилось то странное родство, которое бывает у людей, которые видят больше, чем говорят. Зола никогда не лезла в душу, но всегда оказывалась рядом, когда душа сама просилась наружу. Эллисон ценила это. Она набрала сообщение: «Приезжай. Одна. Нужно поговорить». Зола ответила через минуту: «Буду через час». Зола приехала с пирожными — она всегда привозила пирожные, когда чувствовала, что разговор будет тяжёлым. С собой у неё была плетёная сумка с блокнотом и термосом, в котором, как выяснилось, был чай с мятой — Эллисон морщилась при мысли о чае, но из вежливости отхлебнула. Они сидели на полу в мансарде, как часто сидели раньше. Люцик, который уже привык к Золе, устроился у неё на коленях и мурлыкал. Эллисон молчала, вертела в руках тест, спрятанный в карман. Зола не торопила. — Ты чего такая? — спросила наконец Зола. — У вас всё нормально? — Со Стью всё нормально. Даже лучше, чем нормально. — Эллисон помолчала. — Я беременна. Зола замерла. Потом медленно перевела взгляд с лица Эллисон на её живот и обратно. — Ты шутишь. — Я не шучу. — И как ты? — Не знаю, — честно ответила Эллисон. — Я не думала, что когда-нибудь скажу эти слова. Не вслух. И сейчас… я не знаю, что делать с этим знанием. Зола отставила чашку, осторожно сняла Люцика с колен, села ближе. Взяла Эллисон за руки — те были холодными, хотя в мансарде топили хорошо. — Слушай меня, — сказала Зола твёрдо, тем голосом, который она обычно берегла для особенно важных песен. — Я не буду говорить, что «всё будет хорошо», потому что я не знаю. Я не буду говорить, что «ты справишься», потому что справляться придётся вам двоим. Я скажу другое. Она сжала её пальцы. — Вы, не отражение своих родителей. Этот ребёнок не будет обречён на то, что было у вас. Вы другие. Вы научились любить, несмотря на всё. И это — самое главное, что вы можете ему дать. Эллисон смотрела на неё. В глазах блестело — не слёзы, нет, она редко плакала. Просто какая-то влажность, которую она не успела спрятать. — Откуда ты знаешь? — спросила она. — Вдруг я всё испорчу. — Испортишь, — согласилась Зола. — Все родители косячат. Ты будешь злиться, кричать, запрещать, обижать случайно. И Стью тоже. Но вы будете извиняться. Вы будете пытаться снова. Вы не бросите. И это — больше, чем у многих. Эллисон выдохнула. Долго, шумно, как будто несла тяжёлый груз и наконец поставила его на землю. — Почему ты всегда знаешь, что сказать? — спросила она. — Потому что я наблюдаю, — пожала плечами Зола. — И потому что я вас люблю. Обоих. И этого, — она кивнула на живот Эллисон, — тоже. Хотя он ещё даже не человек. — Она, — поправила Эллисон. Зола подняла бровь. — Ты так думаешь? — Чувствую. Представь, если она будет похожа на Стью. С чёрными волосами и алыми глазами. И моим характером. — Бедный ребёнок, — сказала Зола. — Безумная и упрямая. Как и её мать. Они сидели на полу, пили мятный чай, Из-за которого Эллисон теперь не морщилась, и говорили о том, как страшно и как странно ждать человека, которого ещё нет, но который уже меняет всё. Зола не давала советов, не пугала, не успокаивала слишком сильно. Она просто была рядом, как умела — тихая, внимательная, с пирожными в пакете и термосом, который грел руки. — Ты скажешь Стью? — спросила она под конец. — Скоро, — ответила Эллисон. — Я просто хотела сначала… привыкнуть к мысли. Сама. — Он обрадуется. — Он испугается, — поправила она. — А потом обрадуется. И начнёт строить планы, устанавливать камеры, покупать детские кроватки с защитой от радиации. — Потому что он тебя любит, — сказала Зола. — И ребёнка будет любить. По-своему. — Она улыбнулась и встала, собираясь уходить. — Позвони, если что. Не важно, во сколько. И помни: ты не одна. Я здесь. Лекс здесь. И даже тётя Кэтрин, наверное, будет не против стать бабушкой. Эллисон поморщилась, но кивнула. — Спасибо, — сказала она просто. — За то, что приехала и не сказала лишнего. — Зачем лишнее? — Зола накинула пальто. — Главное ты и так знаешь. Когда дверь закрылась, Эллисон осталась одна. Она положила ладонь на живот, где пока ничего не чувствовалось — только тишина и ожидание. — Ну что, малыш, — прошептала она. — Будем знакомы. Меня зовут Эллисон. Я буду твоей мамой. И, кажется, я уже начинаю радоваться.

***

Она ждала подходящего момента. Перебирала варианты. За ужином? После работы,когда он вернётся с работы уставший и не будет сил на эмоции? Каждый вариант казался неправильным. В итоге момент выбрал сам себя. Стью сидел на полу в мансарде, разбирал барабанную установку после репетиции. Люцик, как обычно, мешался, пытался ловить палочки. Эллисон смотрела на них из кухни, грея руки о кружку с чаем, который снова не лез в горло. Она ждала, когда он закончит, но поняла, что если не скажет сейчас, то не скажет никогда. — Стью, — позвала она. Он поднял голову, откладывая палочку. — Нам нужно поговорить. Он напрягся. Это было заметно по тому, как его плечи стали жёстче, как он выпрямил спину, готовясь к удару. «Поговорить» в их лексиконе обычно означало что-то серьёзное — ссора, проблемы, плохие новости. Уж слишком часто это слово сопровождалось коробками на пороге. Эллисон видела, как он сжался внутренне, и это разбивало ей сердце, потому что новость была не плохой. Просто… огромной. — Никто не умер, — сказала она быстро, чтобы он не успел накрутить себя. — Никто не заболел. Дэриан не вернулся. Всё хорошо. Он выдохнул, но не расслабился до конца. — Тогда что? Она подошла, села на пол напротив него. Положила руки ему на колени. Её ладони были холодными, как всегда, но сейчас она чувствовала, что дрожит — чуть-чуть, невидимо для постороннего, но он точно заметит. Стью заметил. Накрыл её руки своими, большими, тёплыми. — Я не знаю, как сказать об этом аккуратно..— начала она. — Поэтому скажу прямо. Я беременна. Тишина. Стью смотрел на неё немигающим взглядом. Его алые глаза расширились, зрачки увеличились, лицо побледнело — ещё больше обычного. Он не дышал. Эллисон видела, как он переваривает информацию, как его мозг, привыкший к протоколам и алгоритмам, пытается обработать этот ввод. Она ждала. Давала ему время. — Ты… — он сглотнул. Голос сел. — Ты уверена? — Тест. Три штуки. Все положительные. К врачу ещё не ходила, но… — Мы пойдём, — перебил он. — Я запишу. Когда ты хочешь? — Стью. — И нужно купить витамины, я слышал, что беременным нужны… — Стью. — И кровать, она не должна стоять у окна, там сквозняк, и… — Стью! Он замолчал. Смотрел на неё растерянно, как будто она только что сказала, что они переезжают на Марс и ему нужно составить план перелёта. — Ты боишься? — спросила она тихо. — Да, — выдохнул он и вдруг рассмеялся — нервно, прерывисто, почти истерично. — Я боюсь. Я ничего не знаю о детях. Я не умею быть отцом. У меня не было примера. А если я… если я повторю… — Не повторишь, — сказала она твёрдо. — Ты — не он. Ты даже не знаешь, каким был твой отец в быту, ты помнишь только любовь. А любовь — это уже больше, чем у многих. Он смотрел на неё, и его лицо постепенно менялось. Страх не уходил — он оставался в уголках глаз, в напряжённой линии рта, в том, как он сжимал её пальцы. Но появлялось что-то ещё. Тёплое, живое, огромное, чему он не давал названия, потому что оно было слишком большим. — Ты правда хочешь? — спросил он. — Этого ребёнка? — Я не знала, — честно ответила она. — Первую неделю не знала. А потом… потом поняла, что хочу. И боюсь. И хочу. И всё это одновременно. Он отпустил её руки, придвинулся ближе и вдруг прижался лбом к её животу. Так и замер, дыша через раз, сжимая её футболку в кулаках. Эллисон гладила его по голове, по чёрным волосам, которые снова отросли и требовали стрижки, по краю уха, по шее, где бился его пульс — слишком быстро, слишком громко. — У нас будет ребёнок, — сказал он, скорее себе, чем ей. — У нас будет ребёнок, — подтвердила она. — Ты станешь мамой. — А ты — папой. Он поднял голову. В его глазах стояли слёзы, а голос сел окончательно. — Я люблю тебя, — сказал он. — И его. Уже. — Её, — поправила Эллисон. — Я чувствую, что это будет девочка. — Девочка, — повторил он, и на его лице появилась та улыбка, которую она видела всего несколько раз — когда он играл в «Углу» свободно, когда смотрел на неё в их первую ночь, когда надевал ей кольцо. — Наша девочка. Люцик, который всё это время сидел в кресле и наблюдал, вдруг спрыгнул, подошёл и ткнулся носом в живот Эллисон. Потом повернулся, демонстративно залез на диван и лёг, положив голову на то место, где обычно спала Эллисон. Они оба рассмеялись — сквозь слёзы, страх, счастье. — Он понял, — сказала Эллисон. — У нас умный кот. — У нас будет умная девочка, — поправил Стью. — С твоими глазами и моим упрямством. — Бедный ребёнок. — Счастливый ребёнок, — он взял её за руку, поцеловал кольцо на пальце. — У неё будут лучшие родители. Потому что они знают, что такое любить.