Ночной рейс

Они обвалились от измождения ближе к вечеру и отрубились на том же месте у края кровати, даже не найдя сил накрыться одеялом или подняться и прихватить подушку. Последний до этого раз Сашу повязали лежащим на боку. Миша нависал над ним и двигался гораздо медленнее, истратив изначальный запал энергии. Уставший от бурного марафона Петербург держался за его руку, упертую рядом с кудрявой головой, и не мог отвести от него своих серых глаз. Сверху на него смотрели так нежно и в то же время мучительно, словно он был самым совершенным и недосягаемым в мире чудом. К концу дня разум Московского немного прояснился, он мог уже осознаннее реагировать и даже связывать простые мысли в слова, но все так же продолжал к нему тянуться. Пот стекал по его вискам к кончику носа, капельками опадая на тело омеги. Подсвеченная закатными лучами кожа по всему телу блестела, очерчивая его аккуратные мускулы, а губы альфы не переставали открываться и потоком беззвучно произносить одно и то же. Саша читал по ним признания, честные и светлые. От охватившего бессилия в ответ только слабо улыбался и плавно проводил ладонью по его мокрому, напряженному от собственного веса предплечью, вверх и обратно вниз. В момент сцепки Московский смог лишь влажно мазнуть по его щеке и свалиться рядом. Так и уснули. Провалившись во тьму, они не заметили, как ночь накрыла Пекин. С ее наступлением единственным источником света остался небольшой прикроватный светильник, работавший все это время. Его теплые лучи захватывали лишь малую часть комнаты, отчего мягкие тени падали на мебель, на смятые простыни, на их тела, придавая роскошному гостиничному номеру недостающего комфорта. Еще с перелета Петербург не успел как следует отдохнуть, поэтому сейчас спал глубоким сном, лишенным фантазий. Он сладко сопел и ничего не слышал — даже голоса шумных постояльцев из коридора не могли его разбудить, хотя обычно это мог сделать мельчайший шорох. Голова была приятно пустой, тело ныло, но впоследствии налилось расслабляющей тяжестью, приковывав его к мягкой, пусть и влажной от страсти, кровати. Он был бы не против пролежать так до самого утра, но щекочущее чувство, зародившееся в груди, выцепило его сознание обратно в реальность. Саша медленно разлепил глаза, несколько раз проморгался и увидел перед собой Москву. Тот лежал совсем рядом, лицом к нему, и вид его не позволил омеге сомкнуть глаз снова. Мозг все еще с трудом соображал, находясь где-то на грани после резкого пробуждения, но это не помешало ему понять: что-то не так. Московский был напряжен — зубы его сжаты, меж бровей залегла морщинка. Он спал, но сквозь дрему сбито глотал воздух и сжимал простыню до белых костяшек. — Миш, — омега слегка дотрагивается до него, но это не дает эффекта. Он привстает на локте и начинает осторожно его расталкивать. — Миша. Москва дергается, распахнув глаза. Не осознав, где находится, резко приподнимается и хватается за запястье руки, которой его пытались разбудить. Лишь на мгновение в его человеческих зрачках проскальзывает подобие испуга, но как только сонная пелена сходит и он распознает своего омегу, глаза вновь приобретают дикий кошачий вид. — Саша... — расслабленно выдыхает он, опускаясь обратно на кровать, и тянет Романова на себя. Москва перекатывается на спину, отчего омеге приходится залезть на него. Теплые руки сразу его обвивают, заставляя лечь всем телом, и Петербург не сопротивляется, укладывая голову на его плечо. — Я здесь, Миш, — шепчет омега, невесомо проводя пальцами по его лицу. Полумрак скрадывает очертания, но Саша все равно видит, точнее, чувствует: каждое напряжение мышц, каждый сбитый вздох, все, что выдает состояние альфы. Был ли это очередной кошмар, мучающий воспоминаниями во время гона, или скопившееся во сне напряжение, Саша даже спрашивать не станет. Все, что он может сделать — просто быть рядом, пока настигнувший Мишу тремор не сойдет. Ладонью Москва скользит вверх по ровной спинке и с каким-то особым упоением пропускает пальцы во влажные каштановые волосы. Когда он носом зарывается в сгиб шеи, Саша без слов понимает, чего он хочет — начинает постепенно выпускать свои феромоны. — М-м-м, — низко и с наслаждением мычит Москва, уловив усиленные сладкие нотки. Он снова и снова водит носом по шее. Заземленный чужим весом и запахом, потихоньку расслабляется. Пальцами одной руки массирует голову, второй мягко ведет вдоль бока, спускаясь к ноге, и цепляется за тонкую щиколотку Романова. Саша молча его сканирует, прижавшись к пахучей железе. От запаха Миши глаза прикрывает, чувствуя, как его молекулы растекаются по венам. Альфа еще горячий, и он готов расплавиться на нем, как воск над пламенем. Кожа Москвы липкая от высохшего пота, его соленое послевкусие остается на губах. Ладони у него теплые, на контрасте со вчерашним почти нежные, и Саша, сам того не замечая, начинает мурлыкать ему в ухо. Капкан на свой ноге тоже чувствует — зверь не дремлет, держит омегу подле себя, чтобы не отстранялся. Лежа на его паху понимает, что гон еще в разгаре. И есть еще одна деталь, выбивающаяся из привычной картины. — Как ты? — тихо спрашивает Миша, пройдясь дыханием по бледной коже. — В порядке, — отвечает Петербург. — А ты? — Отлично. Особенно, когда ты вот так лежишь на мне, — голос после сна сиплый, но в нем проскальзывает свет от улыбки. — Не ври мне, — Саша поднимает голову и нависает над ним, обхватывая его лицо ладонями. — Ты весь дрожишь. Тебе плохо? — Все нормально. Обычный гон, — говорит Миша, прочистив немного горло перед этим. — Не обычный. Сколько блокаторов ты выпил? — Три. — Много, — Саша хмурит брови, пока Московский заботливо заправляет его спутанные пряди за ухо. — И ни один не сработал? Москва лишь качает головой, вздохнув. Его широкая ладонь ложится на щеку, и Романов к ней ластится, не сводя с него пасмурных глаз, полных тревоги и любви. Саша на себе ощущает его дискомфорт, и сам Миша ничего не может с этим сделать. Даже медикаменты оказываются порой бесполезными, если тело знает вкус истинного партнера. Эта дрожь, возможно, лишь побочка от препаратов — организм борется с ложью, которой его пытались напичкать. И теперь Москва, ослабевший и разбитый, трясется весь и светящиеся в полумраке глаза прикрывает, когда омега начинает осыпать его лицо мягкими поцелуями. — Что тебе сейчас нужно? — уточняет Петербург, желая ему помочь. — Ну...как тебе сказать, — несмотря на состояние, Москва умудряется хитро ему улыбнуться. — Прямо или намекнуть? — Скажи прямо. — Трахнуть тебя. Романов поджимает губы, но решает не начинать полемику касательно его речи. Миша был бы не Миша, если бы не подкалывал постоянно, и в данный момент от этого даже легче на душе становится. Значит, первая волна прошла, и побочки, скорее всего, тоже вскоре исчезнут. — А помимо этого? — спрашивает Саша. Миша открывает рот, намереваясь добавить что-то еще, но вместо этого с трудом сглатывает. Хочет шершавые губы смочить — не выходит, слюны не было, а язык от сухости прилип к верхнему небу. — Не подашь мне воды? — просит Москва, указывая пальцем над своей головой. Плавным движением Саша ползет выше, к краю кровати, вытягивая голову. На полу громоздятся прозрачные бутылки, большая часть из которых уже пуста. Он нашаривает одну и вдруг едва слышно ахает — альфа начал водить губами по его животу, немного ниже груди, по тому самому месту, которое Саша так неосмотрительно подставил. Вернувшись на место, он хватается за крышку, но Миша не ждет. Он привстает на одной руке, второй крепко держит его за бедро и ведет губами вдоль подбородка, посылая по телу омеги табун мурашек. Саша подается навстречу, его случайное движение бедрами заставляет налитой член, зажатый между телами, дернуться. Москва болезненно сводит брови — воздух вокруг них становится тяжелым от поднимающегося напряжения. Наконец Миша хватается за бутылку и припадает к горлышку. Пьет жадно, закрыв глаза и сминая пальцами шуршащий пластик. Вода не успевает попадать в рот, стекает по уголкам губ, струйками сбегает по подбородку и ниже. Зрелище это завораживающее, почти неприличное, и омега, не сдержавшись, ладонями начинает растирать тонкие ручейки, медленно проходясь по ключицам, переходя к двигающемуся от глотков кадыку. Нащупав подушечками пальцев рубец на шее, забывает, как дышать, вот только тело под ним бьется как в ознобе, и Саше это совсем не нравится. Закончив, Москва передает бутылку ему, предлагая тоже освежиться. Романов делает пару глотков, а после выливает немного воды себе на ладонь и смачивает приятной прохладой горящее лицо напротив, смывая жар и усталость. Альфа прикрывает глаза, теряя себя в этих прикосновениях. Садится прямо и окольцовывает его талию, прижимая к своей груди. Интуитивно тянется вперед и клюет губами куда-то рядом с носом. Время будто замедлилось, или это у Саши суперспособность такая — останавливать его одним своим присутствием. Его плавные движения дарят покой, а нежный голос втекает в кровь, разнося успокоение по клеткам. Медленно подняв веки, Москва видит перед собой его лицо, обрамленное меланхоличной красотой, его обеспокоенный теплый взгляд и хищные зрачки, говорящие громче слов. И этой близости становится почти достаточно, чтобы потерять голову. — Привет, — тихо произносит Миша, мягко ему улыбнувшись. Саша его оглядывает — светлую спутанную челку, мелкие веснушки, проступившие вблизи, и не знает, что на это ответить. У Миши камнем стоит, а он все не переходит к действиям. — Ты шутить сейчас вздумал, Московский? — тихо, даже устало спрашивает Петербург. — Почему, шутить? — ухмыляется Миша, потянувшись к его шее губами. — Я разве вчера с тобой поздоровался? От влажных поцелуев Романов едва не стонет, а сам ладонями скользит ниже и, добравшись до складочек пресса, слегка свои губы прикусывает. Он обожает атлетичную фигуру своего альфы — его широкие плечи и грудную клетку, плавно сужающуюся к талии. Его рельефные, но не грузные руки с аккуратными бицепсами, которыми он прижимает к себе. Наверное, Петербург настоящий собственник, потому что одна мысль о том, что все это принадлежит ему, стягивает паховую область в тугой узел. Саша уже весь мокрый там внизу, вязью течет прямо на ноги альфы, и он уверен, что Миша это чувствует — руки каким-то образом успели накрыть его задницу. Длинными пальцами брюнет наконец дотрагивается до члена, заставив альфу издать звук, полный нетерпения. — Ты не устал? Н-н... — Миша едва подавляет стон, когда рука обхватывает его. — Нет, — вопрос заставляет Сашу коротко улыбнуться. Он проводит большим пальцем по влажной головке, и чувствует как тому все сложнее держаться. — Как же ты пахнешь... — стенает альфа ему в шею. — Я тебя съесть готов. Уязвимость Москвы бьет по имперскому нутру, с каждым жарким вздохом он сам все больше начинает дрожать в этих руках. Миша разумом с ним, но тело, одержимое инстинктами, откликается на каждое действие, и вся эта отзывчивость разжигает в Петербурге желание почувствовать этот член внутри себя. Саша осторожно отодвигается, оценивая, насколько крепко его держат, лишь на пробу. Держат очень крепко, не давая отстраниться ни на миллиметр. Значит, сильно самовольничать ему пока не дадут, лучше просто говорить все напрямую. — Отпусти меня на секунду, — обращается он к альфе. — Нет, не отпущу, — Миша все не может отлипнуть. — Куда ты собрался? — Никуда. Подушку хочу взять. Слышится обреченный вздох. Пытаясь взять себя в руки, Москва устало кладет голову ему на плечо. Так не хочется его выпускать, но если Саша просит, то придется. — Прям очень надо? — опустошенным голосом спрашивает Московский. — Просто наклонись немного, я дотянусь. Немного помедлив и собравшись с силами, Москва его слушается, и Петербург осторожно тянется назад, хватая одну из подушек, что лежали у изголовья кровати. — Вот, — омега кладет подушку за спиной альфы. — Ложись. Содрогания в теле Миши не проходят, вместо этого его кожа покрывается испариной. С этим надо что-то делать. — Ты меня совсем избалуешь, — шутливой интонацией говорит Москва. — Смотри, потом... Его ладонь дрожит, когда он закрывает Московскому рот лишь бы он наконец замолчал. А спустя секунду, словно не в силах вытерпеть свою собственную преграду, убирает ее и приникает к его губам, обвивая шею Москвы. Крепкие руки тут же схлопываются на его бедрах, и альфа, потеряв равновесие, падает на спину, утягивая Сашу за собой. Сквозь глубокий, мокрый поцелуй Романов сладко мычит, уводя своего мужа все дальше из этой реальности, туда, где будут только они вдвоем. Миша ему так жадно отвечает, притягивая ближе и выгибаясь навстречу, что у Саши голова идет кругом, и он теряет нить того, кто в чьей власти сейчас находится. Тянуть больше невозможно — Москва феромонами разбрасывается и от этого разум постепенно застилается туманом. Романов привстает и заводит руку назад, не глядя хватаясь за его член и направляя к своему течному входу. Насаживается медленно, осторожно, ожидая, что его в любой момент могут скинуть и подмять, и все это время глаз не сводит — каждую эмоцию на любимом лице впитывает, каждое изменение в его мимике. Полностью опустившись, Саша дает себе немного времени и опирается руками на вздымающуюся гладко выбритую грудь. Возможно, альфа сейчас подорвется и сменит позиции, но ему к этому моменту уже все равно — эта заполненность вышибла все ненужные мысли. Он начинает с плавных движений: крутит тазом, скользя по стволу вверх и вниз. На него так смотрят, что он готов прямо сейчас кончить, ощущая этот взгляд на себе, и этот идеальный член внутри себя. Его инициативу не вырывают и с третьим движением, и с четвертым, и он понимает, что альфа позволяет ему в собственный гон сделать это так, как он хочет. Спустя несколько вязких минут меняет направление, бедрами начинает качать взад-вперед и закусывает губу, потому что альфа от этого глаза свои прикрывает, пытаясь не сорваться и начать вдалбливаться посильнее. На удивление, он не встревает, лишь держит его мощным хватом за ляжки, а когда еще и голову в подушку вжимает, Саша перестает дышать от возбуждения. — Тебе хорошо? — тихо, но сбивчиво спрашивает Петербург, смотря на него. Миша ему усмехается, не открывая глаз. Обычно этот вопрос задает он, но сейчас его перехватил Саша — и это в очередной раз доказывает, как сильно тот старается для него. — Да, Саш. Не останавливайся. В комнате темновато, но омега не упускает возможности наклониться и рассмотреть его поближе, в мягких лучах прикроватной ламы. Лицо Москвы исказила мука удовольствия, в приоткрытых губах застыл беззвучный стон, и от этого в паху словно мед разливается. Он видит, как белесые ресницы подрагивают от сладкой истомы, как светлые широкие брови трогательно сводятся, как соблазнительные тонкие губы облизывает розовый язычок. Бог и правда очень любит Мишу, раз сделал его таким красивым. Сам аккуратно выточил его лицо. Подарил ему глаза цвета чистейшего неба, смотря в которые прощаешь ему все грехи. Руки ему сделал сильные, волосы вышил золотом. И теперь Саша помешан на нем. Помешан еще с детства, где из раза в раз перечитывал летописи и слушал рассказы, даже не зная, как он на самом деле выглядит. Еще когда не распознал вторичного пола, тянулся к нему, как мотылек на свет, старательно учился, боясь его подвести, а в редкие моменты похвалы расцветал, как бутон долгожданной весной. За все это время ни один злой язык не смог опорочить образ Москвы в его глазах. Сколько бы сплетней вокруг него не ходило, сколько бы его не проклинали, для Петербурга он был и остался целым миром. Даже потеряв статус столицы, он вел себя так, будто все должны крутиться вокруг него, и все крутились. Острый на язык и вредный, Москва мог перечить даже самому императору, а с маленьким учеником и вовсе был невероятно строг. Но как приятно было осознать, что теплые чувства Романова его не обманули. Что лед в голубых глазах можно растопить, а напускная черствость — лишь одна из его граней. Что там, за своей кремлевской стеной, Москва на самом деле очень тонкий и чувственный. Тех, кого Михаил подпустил к себе, можно пересчитать по пальцам одной руки, но душу, самую хрупкую свою часть, он обнажил только перед Сашей. Он умеет одними словами поддержать, когда из рук все начинает вываливаться. Он умеет молчать, если того требовала ситуация, давая пространства. Он умеет слушать, спокойно и без перебиваний, и делать выводы. Он готов заживо сгореть ради своей невинной пары. Ради того, кто забрал у него все, забрал смысл жизни, подарив при этом новый. Ради омеги, что так и не нашел смелости признаться в своих чувствах. Миша понял все намного раньше. Его альфа — не просто герой из былин, он настоящее произведение искусства. Его первый и единственный альфа. — Tu es magnifique, — выдыхает Петербург, переполненный самыми светлыми чувствами, а затем всхлипывает. Услышав это, Миша приподнимает веки и замечает мокрые дорожки, покатившиеся по его щекам. Руку сразу тянет к ним, стирает осторожно, а Саша к нему льнет, как котенок, почуявший тепло. — И это говорит мне ангел? — Миша нежно ему улыбается, и Петербург не подавляет в себе желание в очередной раз поцеловать любимого. Этой ночью среди животной страсти нашлось место и романтике. Инстинкты не отступают, но и не давят, позволяя им насладиться друг другом. Правда, к этому моменту соображать становится все труднее. Ритм Романова уже сбивает свою мерность, и когда он едва не останавливается, Миша ступнями упирается в матрас и подхватывает его движения. Саша за это даже благодарен — он совсем не спортивный. Пусть ему и удалось восстановить физическую оболочку после двадцатого века, выносливости в нем, по сравнению с альфой, все равно не так много. В него толкаются с той же частотой, и Петербург ощутив на себе все законы гравитации, все больше и больше придавливает Московского к кровати. Он выделяет смазки не меньше, чем в свою течку, пачкая паховую область Миши липким нектаром. Воздух, наполненный ладаном, поступает короткими порциями, и с каждой фрикцией он все настойчивее хнычет альфе прямо в ухо. — Я безумно... люблю тебя.. — сбиваясь о свое дыхание, произносит Саша. — И я тебя, mon ange, — шепчет ему Москва. Романов чуть не скулит, услышав французский из его уст. — Я твой.. Только твой... Ах.. — пальцы альфы перемещаются на тазовые косточки, надавливая. Толчки становятся быстрее, а всхлипы Саши все громче. — Да, сделай это. Возьми меня... Пожалуйста.. Пожалуйста... Саша совсем поплыл. Его захлестнуло первым, теплой, обволакивающей волной, и он нырнул в нее, разомлевший от касаний и пышущего жаром тела. Миша вдруг перекатывается, меняя их местами, и теперь омега под ним, изнеженный и плавящийся, почти свисает головой с кровати. Такого Сашу хочется видеть перед собой, хочется держать поближе и залюбить до беспамятства. Одну ногу Москва запрокидывает себе на предплечье и проникает уже глубже. — Мой Саша, — тягучим голосом произносит Миша, отчего Романов заходится новой порцией слез. — Моя любовь. — Твой. Я твой, Миша. Прошу. Я... Ах... — Петербург в бреду начинает за него хвататься и тараторить, и Москва одной рукой обвивает его талию, а второй сплетает их пальцы. — Я хочу, мой альфа. Хочу... Ах! Из Москвы вырывается рык и он почти ложится на него, упирая голову над его плечом. Его зверь с ума сходит от такого Саши, а мысли плавятся, уступая место первобытному зову. Бедра врезаются уже грубее, переходя из плавности в жесткость, и их запахи переплетаются, поднимаясь в воздух. — Что ты хочешь? — жарко выдыхает Москва ему в ушко. — Скажи мне. — Тебя... Твой запах.. — тут же откликается омега. — Я хочу.. — Да, — горячий язык проходится у виска. — Хороший омега. — Твой узел, твою метку.. Я.. А-а! — здравомыслие Романова полностью вытеснилось омежьими желаниями. — Хочу от тебя детей.. Твоего ребенка.. — Ребенка... — с упоением повторяет альфа, сжав сильнее его ладонь. Он Сашу уже втрахивает в матрас, а голос смешивается с диким рычанием, пробираясь в нутро вместе с узлом. — Все, что ты захочешь. — Да! ДА!!! Ребенка! — омега кричит, вцепившись когтями в плечо, и свесив голову назад. — Я хочу! Умоляю! Перед глазами Москвы меркнет все, кроме покрытой засосами шеи и пульсирующей под кожей жилки. Без лишних мыслей он в нее вонзается, не прекращая рваться внутрь. Петербург кончил еще до этого, запачкав их обоих своим семенем, а почувствовав в себе клыки, громко завыл, закатив глаза. Тело его заходится крупной дрожью от эйфории, но член внутри еще скользит, горячий и плотный, не дает ему остыть, и он царапает Мишу по плечу, оставляя на нем кровавые полосы. Московский боли даже не почувствовал, потому что его собственный оргазм уже доходил до пика. Обильно закончив и застряв внутри, он вынимает свои резцы, ощущая, что нога на его предплечье все еще трясется, как и весь Романов. Саша лежит, свесив голову с края, и жадно глотает воздух через открытый рот. Он сейчас весь — сплошная чувствительность, поэтому вздрагивает немного, когда альфа его вылизывать начинает. Не успевает он перевести дыхание, как его уже тянут на себя, укладывая удобнее. А когда он поднимает глаза и встречается со своей парой взглядом, все становится понятно: у обоих шарики еще далеко за роликами, и одного захода этой ночью им точно не хватит. Петербург почти не помнит того, что происходило все это время, только урывками. Их тела сплетались, не успевая остыть, а в голове не было ничего, кроме желания почувствовать больше и стать единым целым со своим партнером. Ближе к середине движения из рваных превратились в медленные, почти ленивые. Омега все продолжал хныкать и шептать что-то, что слышал только Миша, а альфа от этих слов то блаженно улыбался, то сам чуть не всхлипывал. Романов все просил его о чем-то, не осознавая, что делает, и тянулся к каждому поцелую, каждому касанию. Он весь растекался от этого темпа, от бархатного голоса, от горячего тела рядом. Его слабые стоны украшали их тихий, нежный секс. Гон Миши еще не прошел, но теперь он был так ласков и чуток, словно тот, кому нужно было внимание, это Саша. — Тише, не дергайся, — дыхание опаляет за ухом, когда прийдя в себя он не сразу понимает происходящего и хочет привстать. Последний оргазм ударил так, что тысячи разноцветных искр рассыпались по телу, и он провалился куда-то внутрь себя. Теперь сознание медленно возвращалось, а вместе с ним — телесная чувствительность и неимоверная усталость. Он лежит боком у изголовья, в то время как альфа примостился сзади, приподняв для удобства его ногу. Миша молча водит кончиком носа по его лебединой шее, проходясь от сгиба до загривка, где влажные от пота волосы скручиваются в игривые кудряшки. Саша поджимает губы и, опустив голову снова на подушку, издает жалобный стон сквозь закрытые уста. Сколько раз в него успели кончить? Он полный до краев, и плотный узел давит на стенки пуще прежнего, пока теплая сперма заполняет его чрево. Поднятая нога затекла, он ее мягко выдергивает из бережной хватки, и ему не препятствуют, только меняют положение, позволяя облокотиться на себя. Так Романову удается его увидеть — обжигающая нужда должна была отступить, вот только горящие голубые глаза напротив говорят об обратном. Ласковые уста касаются его румяной щеки, припухших губ, его всего осторожно оглаживают, и говорят какой-то только альфе понятный бред. — Ни о чем не переживай, — шепчет ему Москва. — Я вас всем обеспечу. Все для вас сделаю. Саша на это лишь слабо улыбается. Миша сейчас разомлевший, немного странный, и видеть его такого даже забавно. Его голос приятно убаюкивает, а у Петербурга глаза безвольно слипаются. — Нас? — еле слышно спрашивает он. Московский ловит его взгляд, словно ищет в нем что-то, а ладонь осторожно опускается на вздутый живот, еще хранящий тепло их близости. — Тебя с малышом, — продолжает Миша, невесомо касаясь полоски шрама внизу. Петербург немного хмурится, тихо хмыкает и опускает веки, уже готовый провалиться в сон, но снова с усилием поднимает. В голове примерно ни-че-го. Говорить не хочется, не потому что нечего сказать, а потому что просто нет сил. Мысли Москвы под стать состоянию, но Саше нравится, когда он вспоминает его в положении, подмечая привлекательность. С его Мишей это было так давно. Но определенно очень красиво. — Наш малыш… — все, что он может произнести в итоге. И это совсем не сходится с его настоящими чувствами касательно детей. Губы вновь нежно касаются его лица, и не имея ресурса бороться со своей усталостью дальше, Романов погружается в долгожданный сон, улавливая остальное сквозь плотную вату. — Я люблю тебя, Саша, — не перестает шептать ему Москва. — Подари мне еще одно дитя.