Ночной рейс

Его заносят в спальню. Поддавшись влиянию альфа-феромонов, Петербург практически обвисает на плече, вцепившись в махровую ткань. Он замечает пустые литровые бутылки, разбросанные по полу, и небрежно скинутую туда же одежду вместе с гостиничными полотенцами — Миша в таком состоянии не мог сделать даже самых простых вещей, от чего в комнате творился полнейший беспорядок. Ноги болтаются где-то сзади, и он внезапно осознает, что даже обувь снять не успел. Это кажется абсурдом — столько слоев между ними и тем, что должно произойти. Осторожно цепляется носком за пятку. Кроссовка упрямо держится на пальцах, едва не задевает Мишу по голени, и только потом с глухим стуком падает на паркет. Москва на секунду замедляется прямо посреди комнаты, будто даже сквозь гон соображая, что происходит. Одной рукой он все еще придерживает Сашу, а второй наощупь нашаривает оставшуюся пару, быстро стягивая, и не глядя отправляет в полет. Та встречается со стеной и остается лежать где-то в углу. Из горла Романова вырывается сдавленный вскрик, когда резинку штанов приспускают на ходу и клыками нетерпеливо цапают прямо в оголившуюся ягодицу. Затем слышится скрип и комната переворачивается — омегу совершенно бесцеремонно опрокидывают спиной прямо на хлопковый алтарь, вырывая короткий выдох, и заваливаются на него сверху, отрезая любые пути к отступлению. Не успевает он проморгаться, как его футболку задирают до горла, обнажая чувствительную грудь, а в губы врезаются голодным поцелуем. Всегда внимательный во время близости Михаил словно утратил все человеческое, что сумел сохранить за свою многовековую историю. Сейчас инстинкты подталкивают его не просто целоваться — он почти вгрызается, глубоко, словно хочет добраться до самого нутра, сожрать сладкого любовника целиком. Оказавшись посреди взбитых одеял, где альфа провел все те вымученные часы, Романов теряет способность здраво мыслить. Дыхание спирает, кровь отливает с конечностей — здесь пахнет еще концентрированнее, так, что желание пробирается под кожу с удвоенной силой. Дрожь пробегается по телу Романова, когда горячие руки с нажимом проходят по ребрам, как по струнам, спускаясь все ниже. И он повинуется умелому музыканту, мычит протяжную ноту в губы и выгибается навстречу торопливым пальцам. Когда только успел зарыться в золотистые волосы, сам не понял, но сжимать влажные пряди было приятно, почти так же, как и ощущать скользкий язык у себя во рту. Оба задыхаются, но не находят сил прекратить. Стук сердца отдается в ушах от поднятого давления, а когда Миша начинает имитировать толчки, проходясь своим нескрываемым за полами халата возбуждением, глаза Саши непроизвольно закатываются. Жарко. Северный Петербург не выносит высоких температур, однако кровь его бурлит и пузырится. Он заражен этой страстью, опьянен похотью. И он охотно поддается этой животной тяге, захваченный в плен, из которого не хочется бежать. От очередного широкого движения бедрами он запрокидывает голову назад и открыто стонет, позволяя Мише напоследок оттянуть нижнюю губу, куснуть местечко ниже челюсти и перейти дальше. — Хн-н, Миша-а... — хнычет Романов, почувствовав мокрые ласки на метке, засевшей сбоку изящной шейки. — Да…еще, — хрипит Москва, голос опасно низкий. — Стони еще. Тембр оседает на коже — желание только крепнет, и Саша впивается ногтями в плечи альфы. Эта плюшевая ткань все еще стоит преградой, он пытается ее содрать, но пальцы слушаются плохо — соскальзывают, путаются в махре. — Сними-и... — снова минорно пропевает Петербург. Услышав трепещущий голос, альфа заходится урчанием. В последний раз оттянув зубами уже побагровевшую кожу, он приподнимается, и Романов тут же тянется за ним, с удовольствием дергая пояс этого дурацкого халата, наспех его распахивая. И время будто замирает. Серые глаза медленно скользят по рельефному торсу, спускаются на влажную головку члена, прилипшего к животу, оглядывают набухший узел у основания. Миша резво двигает плечами и отельное одеяние летит в сторону, обнажая его тело полностью. Вдруг дергается — чужое касание бьет, как по голому нерву, — Романов, тяжело сглотнув, машинально потянулся к гладкой коже, успел ощупать кубики пресса, но дальше спуститься не смог. Его волю пресекают — грубо отмахивают ладонь и хватаются за низ его футболки. Московский срывает ее одним движением и тут же толкает Сашу обратно на спину, сжимая запястья в крепком захвате и не оставляя пространства для мельчайшего протеста. Сашу захлестывают эмоции, он начинает энергично дергать ногами в попытке стянуть с себя последний предмет одежды, напрочь позабыв о своем положении, но хватка Москвы только крепнет, и рядом с лицом угрожающе щелкают клыки. Омега пищит, покорно замирает — и только тогда сжатие чуть ослабляется. — Не делай так, — слова даются альфе тяжело, он цепко смотрит прямо в глаза. Правила этой игры Романову прекрасно известны — ведет ее не он и даже не Миша, а дикая сущность, захватившая тело и разум мужа. И она требует от омеги повиновения. Оказавшись один на один со зверем во время гона, лучше не делать резких движений. — Ты будешь послушным? — голос смешивается с рыком, проходится гулом по хрящам обнаженной грудной клетки. Саша быстро-быстро кивает и тянется за новым поцелуем, но альфа немного отстраняет лицо. — Ответь мне, — давит он. — Буду, мой альфа, — слова вылетают без заминки. И Михаил грузно выдыхает, почти на грани. Зрачки у него такие же вытянутые, грудь тяжело вздымается, втягивая раскаленный воздух. Он наклоняется и ведет кончиком носа по шее — Саша пахнет умопомрачительно, открыто, в нем ни капли сомнений. — Еще раз, — говорит с надломом, будто каждое слово приходится вытаскивать из глотки. Омега внутри откликается на этот тон мгновенно, тепло растекается внизу живота, и он послушно подается ближе, насколько позволяют удерживающие его руки. — Я буду послушным, — мягче повторяет он, почти шепотом ему на ухо. — Я весь твой. Москва признательно мычит ему в шею, закрывает глаза, будто собираясь с силами. От него жаром пышет — Петербург чувствует, как по коже стекают капли пота. Руки держат мертвым хватом, мышцы напряжены до предела, но губы... ведут так ласково, почти виновато. И становится понятным — придавленный звериной мощью Миша все еще пытается себя контролировать. Даже сейчас. Его борьбу видно в каждом рваном движении. Москва ненавидит себя в этот период — всегда ненавидел. Терять контроль рядом с Сашей — сродни самоубийству. Ведь он по себе знает, каково это, когда чужой гон становится личным адом. И до дрожи боится сделать больно тому, кого любит больше жизни. Снова. — Миша, — тихо, осторожно кличет Саша, собравшись, и альфа тотчас реагирует на зов, скользит выше по щеке. — Все хорошо. Ты можешь не.. м-мх... Слишком нежный для нынешней ситуации поцелуй крадет его слова, и они тают между губами словно сахар. Руки отпускают, и северный город трепетно обхватывает налитые плечи, путаясь в мыслях. Целует Миша теперь сладко, забвенно, цепляясь за последние тормоза. Нельзя срываться так быстро, нельзя без должной подготовки. Москва знает, как он любит на самом деле, как сделать ему хорошо. Чтобы плавно и тягуче, чтобы чувствовать каждый вдох и касание. Упрямо идет наперекор своей собственной природе. Штаны медленно приспускаются ниже, пальцы сразу же попадают по вязкой смазке — отлично. Рука скользит по бедру, ныряет между ягодиц — там мокро и горячо. Миша жарко выдыхает в поцелуй, ведет пальцами к тому месту, что так искренне отзывается на его действия и… Замирает, нащупав препятствие. Романов под ним слабо ахает и тепло улыбается, увидев его растерянное лицо. Знал бы, чего стоило Саше провезти это в чемодане и как он краснел, стоя у пункта досмотра в аэропорту. Быстрым переворотом их меняют местами — Миша садится на кровати, окольцевав руками тонкую талию. Все смотрит пронзительно, почти благоговейно, словно в его руках оказалось нечто редкое и драгоценное. О нем позаботились. Это для него. — Я же для этого летел сюда, — Петербург читает по обомлевшему взгляду все, видит в нем нечто теплое и обворожительное. — Не нужно сдерживаться. Михаил коротко качает головой, а затем склоняет ее, мордой упираясь в грудь омеги, и срывается на низкий рокот. Дышит томно в кожу, уловив касание длинных пальцев на загривке, а пасть заполняется слюной. — Ты умница, — очень тихо, выдержка уже на критической отметке. У омеги от этой хриплой похвалы мозг стекает вниз, он всем телом липнет ближе и кратко вздыхает, когда крупная ладонь сжимает ягодицу. Затем она поддевает пробку и начинает тянуть, медленно, насколько это возможно, и когда ее отбрасывают, Миша под ним заметно дергается — чужое вязкое желание начинает стекать по его пальцам. Что-то меняется в этот момент. Мускусный ладан пуще прежнего забивается Петербургу в ноздри, а член альфы пульсирует между их телами. Когда Михаил отстраняется, то начинает загнанно дышать. Подносит липкую руку к своему лицу, двигает пальцами, разглядывая тягучую прозрачную нить, так, словно до этого никогда подобного не видел. И следующим действием окончательно стирает шаткие границы — самым пошлым образом отправляет их себе в рот. Очи Саши распахиваются, а зрачки сужаются в ту же форму, что у альфы, вцепившись в этот образ. Сквозь щели в шторах пробивается дневной свет и услужливо подчеркивает ему каждую деталь: как Миша прикрывает веки, как смакует, как двигается кадык, когда он глотает. Его влажные пальцы, блеск на его губах. А потом он поднимает глаза — голубые, горящие неоном, — смотрит прямо в сущность Романова. И облизывается. — Вкусный... Голос — нечеловеческий, лишенный последних теплых оттенков. Омега слышит бешеный стук собственного сердца и не моргает, словно попав под гипноз этого чарующего взгляда. Даже тянется к нему — совсем чуть-чуть, почти неосознанно — в тот самый момент, когда из чужой груди поднимается звериный рык. Кроткий скулеж — и резкий рывок. Брюнет не успевает опомниться, как его уже скидывают на противоположный край кровати и переворачивают на живот одним легким, небрежным движением, словно он — ничего не весящая тряпичная кукла. Колени сами подгибаются, когда таз грубо дергают вверх. Тряпья на нем уже нет — эта мысль вспыхивает и тут же гаснет, потому что в следующее мгновение он заходится протяжным стоном от того, что в сочащуюся дырку зарываются лицом. Обезумевший от вкуса альфа лишается чувства жалости, вылизывает жадно, задевая зубами, каждый влажный участок, каждую складку, раздвинув половинки так широко, как только может. Мурашки бегут по коже омеги, и он уже не понимает, где заканчивается Мишин язык и начинается его собственное тело. Остается только ощущение: горячее дыхание, колючие, почти болезненные ласки и вязкие дорожки, тянущиеся по задней стороне бедер. — А-ах…— вырывается само, когда его собственный член начинает мелко подрагивать, реагируя на каждое движение. Смачно сглотнув в последний раз, зверь медленно поднимается, будто неохотно отрываясь, и напоследок больно кусает его за ягодицу, заставляя вздрогнуть, а затем с размаху шлепает, выбивая вскрик, в котором больше неожиданности, чем настоящей боли. Разомлевший, Саша остается лежать грудью на постели, не видя происходящего позади, и доверяется без лишних мыслей — чуть расставляет ноги, слыша скрип кровати, а бедра сами подаются назад, инстинктивно ища тепла. Где-то на самом краю сознания он признается себе, почти изумленно и одновременно жадно, что ему хочется именно так — чтобы его взяли сзади, грубо, по-животному, без слов и остановок. Петербург еле соображает, но покорно оттопыривает зад и прогибается, когда тяжелая рука надавливает на спину, совершенно позабыв о вечно страдающей пояснице. Головка упирается в проход — горячая, влажная. Саша едва успевает коротко выдохнуть, как в него уже толкаются, одним слитным, нетерпеливым движением, и мир тут же сужается до одной тянущей точки — там, где Миша входит, — а все остальное стирается из памяти: спешные сборы, перелеты, отель и город, в котором они находятся. Оказавшись внутри, альфа шумно, прерывисто выдыхает, будто все это время не дышал вовсе. У него зудит так, что зубы в оскале сводятся. Внутри так жарко и узко, что держаться больше невозможно. Пальцы на узких бедрах сжимаются до хруста, и, выдержав лишь короткую паузу, он начинает двигаться. Первый толчок вырывается сам — рваный, глубокий, вытягивая из них стоны в унисон: один высокий, трепещущий, второй — низкий, сдавленный. За ним сразу следует второй, и промежутки между ними исчезают. Миша ногами расталкивает колени шире, перехватывает удобнее и начинает уже неистово вколачиваться в податливое нутро. Он больше не говорит — только хрипит, рычит, цепляясь за чужой голос, как за единственный ориентир. — Миша-а-а~!! А-ах!! — сбивается в такт толчкам Романов, не успевая за дыханием. От напора перед глазами все плывет и трясется, колени, трущиеся о простыню, разъезжаются сами, но Саша упрямо снова и снова собирает себя обратно, вцепившись в ткань зубами — лишь бы не отстраниться, лишь бы не потерять этот угол, это ощущение, пока альфа рвется в него так, словно от этого зависит вся его жизнь. Он слышит его голод, чувствует внутри себя плотный, горячий ком чужого ожидания, и от этого ведет — от такого Миши, властного и одновременно отчаянного, нуждающегося только в нем. Тело, зажатое в тисках, само тянется назад, подстраивается под каждый толчок, и он отдает себя без остатка, доверчиво, словно вручает ключи от собственного города, позволяя утянуть себя в самую глубину разгоревшегося в Москве пожара. По щеке скатывается первая слеза, когда тепло растекается по пояснице, спускается ниже, до самых пальцев ног, заставляя их сжиматься. Альфа почти наваливается на него всем телом, и Саша, не выдерживая, утыкается лбом в кровать. Вдруг — резкая боль. В подставленную шею вонзаются клыки, и Александр вскрикивает, срываясь в оргазм и разбрызгиваясь на простыни под собой. Стенки сжимаются, альфа низко стонет сквозь укус. Еще несколько рваных толчков — он прижимается до упора, с мокрым звуком вгоняя узел, и застревает внутри. Метка на шее омеги начинает пульсировать, отзываясь теплом внизу живота, и по венам разливается тягучее, расплавленное блаженство, не дающее боли закрепиться. Ноги заходятся в дрожи от ощущений, Романов почти соскальзывает вниз, но, услышав угрожающий рык, инстинктивно замирает, оставаясь на месте, зажатый между острыми челюстями. Ненадолго — остывая, Миша все же выпускает его и, тяжело дыша, утыкается лбом в лопатку, позволяя телу догнать собственный оргазм. Через время узел смягчается, он медленно выходит, с влажным, неприличным звуком, и Саша, соскальзывая с него, бессильно плюхается на простыни, тихо мыча — эта внезапная пустота почти невыносима после той наполненности. Проходит минута, может быть, несколько, прежде чем дыхание выравнивается. Чувства возвращаются постепенно — сначала через прикосновения вдоль взмокшей спины: Московский, словно примагниченный, водит по ней носом, слизывает капли пота, оставшиеся после вспышки. Широкая ладонь зарывается во влажные каштановые волосы, и этот жест отзывается внутри омеги мягким трепетом. Цепляясь за эти крупицы нежности, Романов хочет потянуться за ним, перевернуться, оказаться лицом к лицу, как он любит, но не решается нарушить это хрупкое равновесие. Подавленный феромонами альфы, он может только следовать за ним. Позади слышится глубокий вдох. Москва тихо рокочет, и метка на шее откликается новой пульсацией. Запах не дает рецепторам покоя — пахнет течным омегой, потом и сексом — и от этого внутри все начинает закипать с новой силой. Это далеко не конец. Гормоны отпустят еще не скоро, и альфа снова тянется за своими потребностями, утаскивая за собой и второго участника. Пальцы в волосах сжимаются в кулак. Петербург вздрагивает, когда в лопатку неожиданно цапают зубами, и сквозь туман в голове он даже не успевает уловить момент, когда головка снова оказывается у входа. Толчок — и член легко входит в мокрое, уже раскрытое тело. Чтобы снова начать скольжение и дать отмашку для следующего раунда. С каждым движением темп нарастает, возвращаясь к прежней жесткости. Кровать жалобно скрипит, матрас сдвигается, ударяясь о каркас, а Саша, вцепившись в простыни, запрокидывает голову, подчиняясь руке, застрявшей во взмокших кудрях. Пошлые быстрые шлепки кожи о кожу отдаются в ушах, но его уже давно не волнуют ни звуки, ни возможные свидетели за стенами — стыд исчезает, растворяясь в их общем безумии. Москва ложится на него, придавливая к матрасу своим весом, полностью подминает под себя, дышит в ухо, задевает клыками, почти вонзаясь снова. И когда ускоряется, Саша уже не стонет, он ревет, гортанно, отдаваясь сумасшедшему ритму без остатка. И именно поэтому не сразу замечает руку, что змеей медленно поползла вверх. Не замечает и то, как она обхватывает пальцами шею. Но когда она сжимает — Саша вздрагивает, резко выныривая из неги. Глаза распахиваются, и он судорожно пытается понять, сам ли перестал дышать. Жар сменяется холодом, и обратно. Инстинкты сталкиваются — выжить или подчиниться — и все это укладывается в считанные секунды. Его тело вспоминает то, что разум давно похоронил. Еще немного, и воздух перекроют. Не надо. Пожалуйста. Адреналин бьет в голову. Нужно вырваться, оттолкнуть, но тело будто каменеет, и до него с запозданием доходит: он практически безволен в этих руках. Он не может. Ничего не может. Кроме как подать сигнал. Короткий, жалобный звук вырывается сам, прежде чем он решается — и только после этого движения начинают сбиваться, еще один толчок по инерции, прежде чем все окончательно замирает. Хватка на шее ослабевает, не исчезая, но переставая давить. Москва быстро приподнимается. В воздухе густеет запах, сладкий, с горечью, и с его губ срывается глухой, сбитый скулеж. Он отпускает, почти дернувшись, как от ожога, и замирает, тяжело дыша над ним, словно не понимая, что именно случилось, но ясно чувствуя, что что-то пошло не так. Саша хныкнул не как омега, а как загнанный зверек, прощающийся с жизнью. И теперь загнанным зверем двигается сам Миша — утыкается носом в висок, водит по коже, а Романов только сильнее сжимается, поднимая плечи. И что-то внутри окончательно ломается — почти незаметно, но так, что уже не собрать обратно в прежнюю форму. Мир переворачивается вместе с брюнетом — Московский резко меняет положение, укладывая его на спину, так же небрежно, и снова нависает сверху. Петербург сразу цепляется за него взглядом, промаргивается, позволяя слезам скатиться по вискам, и дышит быстро-быстро, пока легкие не отпускает. Это он, его Миша. Такой же голодный и одурманенный, но его. Бегает по его лицу серыми мутными глазами, выискивает родные черты, словно это его последняя возможность прийти в себя. Москва чувствует это замешательство всем нутром, ведет носом по мокрой щеке, слизывает слезы, совсем неаккуратно, дергано, почти жадно. Он тяжелый, горячий, ладонью давит на загнанно вздымающуюся грудь — все еще на грани, но уже не тот, что мгновение назад. А Саша видит открывшуюся в нем рану, видит, как его тянет в разные стороны, как он хочет сжать сильнее и одновременно отстраниться. И когда он вдруг, почти отчаянно, укладывается головой на груди, пытаясь удержаться хоть за что-то одно, внутри все болезненно стягивается. Дрожащими пальцами Петербург сначала осторожно, словно спрашивая разрешение, касается кожи, а потом уже крепко сжимает плечи, хватаясь за них, как за единственный скинутый в ледяной океан спасательный круг. — М..Миша... — едва слышно. Сердце все еще колотится где-то в горле, но он все равно тянет его на себя, упрямо, не позволяя этому страху разорвать их. — Я... в порядке... — сбито, на выдохе, словно самому себе. — Не бойся... Миша с трудом отрывает щеку от разгоряченной кожи, снова наваливается, упирается лбом в его плечо, будто что-то внутри перехватывает, и сипло дышит сквозь зубы, пока пальцы Саши не начинают перебирать волосы на загривке. Это знакомое касание — почти как глоток свежего воздуха. Руки капканом схлопываются на талии — Романов тихонько пищит, но продолжает за него держаться. И опять этот звук срывается с губ альфы, высокий, почти плачущий, но когда омега вдруг сам подается к нему бедрами, Миша сразу ловит это движение, фиксирует его за таз, удерживая на месте. — Д-да…— голос Петербурга предательски подрагивает. — Вот так… Глаза альфы горят, а тело наливается жидким металлом — скользит внутрь медленно, почти осторожно, будто заново настраивает ритм — не из себя, а под него, под его дыхание, под его тело. Ладонь скользит выше, вдоль бока, останавливается под ребрами. Пальцы сжимаются резче, чем он хотел, Саша вновь вздрагивает, и только спустя мгновение Москва ослабляет хватку, словно с усилием отдергивая себя назад. Постепенно толчки становятся увереннее, глубже. Ритм возвращается, но уже другой, не такой хаотичный. Альфа снова погружается в разлитый по венам жар, но теперь не теряет его из виду. Если Саша замирает, замедляется, спотыкаясь о собственный темп. Тело рвется вперед, и он ломает это движение уже в толчке, перехватывая его на полпути. — Посмотри на меня, — шепчет омега. Лицо Миши почти сразу оказывается над ним. Петербург обхватывает его ладонями, не давая сместить с себя взгляд, кивает головой, направляет. Ведет пальцами по скулам, по губам, словно заново запоминает, и тянется за поцелуем. С наслаждением мычит в них, когда чувствует их соленый вкус. Мысли в голове вмиг затихают, и северный город почти обмякает под ним. Внутри что-то снова срывается, оставляя за собой звон сломанных цепей. Москва жмурит глаза, не позволяя себе вернуться полностью в прежний темп, хотя тело уже дергается, норовя отпустить тормоз. Движения становятся настойчивее, но идет все равно плавно, лишь бы снова не навредить. И в ответ омега расставляет ноги шире, когда внизу живота возвращается тянущее чувство. Страсть любимого не ранит, она накрывает, тяжелая и теплая, как одеяло, и Петербург снова доверяет, позволяя унести себя дальше. — Не останавливайся... — хнычет Петербург, сбиваясь о свое дыхание. — Не отпускай меня... пожалуйста. Щек, пылающих жаром, касается прохладная влажность — Миша проводит языком, оставляя за собой этот контраст, и, когда ласки сползают к шее, с губ Саши срываются все более частые звуки. — Д-да.. Еще... — Саша сжимает его волосы в кулак. На шрам обрушивается череда прикосновений — язык с нажимом скользит по коже, щедро смачивает, заставляя голову запрокидываться саму собой. И Романов буквально распадается под ним на атомы, на звук собственного голоса, на рваное дыхание, и кончает, протяжно, почти вырывая этот стон из глубины. Москва следует за ним — привстает на локтях, делает несколько глубоких толчков и замирает внутри, срываясь в низкий, утробный рык, когда его накрывает. И затем опять падает на Сашу, не сумев устоять на руках. В последний момент успевает упереться на предплечье, чтобы он мог дышать. Клыки больше не трогают его. Петербург чувствует, как подрагивает его живот, когда он изливается, и как широко расходятся ребра от тяжелого дыхания. Как внутри распирает от узла, и сейчас это кажется странно правильным, почти необходимым. Отдышавшись, омега медленно поворачивает к нему голову, лениво ведет кончиком носа по чужой щеке. Миша вымотан — брови сведены, губы приоткрыты, дыхание сбитое, и в этом состоянии он кажется пугающе уязвимым и слабым, каким может быть только рядом с Сашей. Они так и остаются, обращенные друг к другу и связанные. Романов обнимает его, шелково водит пальцами по исполосованной спине, баюкает, пользуясь этим коротким затишьем, позволяя себе просто чувствовать — его тепло, вес, ловя его дыхание. Потому что желание никуда не делось — оно только притаилось на мгновение. И оба это понимают. Пока длится эта передышка, они охотно за нее цепляются, чтобы просто побыть рядом — без спешки, без давления, в этом редком ощущении тишины между ними. И это момент кажется хрупким, почти иллюзорным, но именно поэтому — особенно ценным. Ведь скоро все начнется сначала.