Смерть и волк

В воздухе воняет кровью и паленой плотью. Земля дымится, а жалкие клочки желтовато-серой травы все еще искрятся остатками пожара. Даже яркое рассветное небо красное настолько, будто объято бескрайним пламенем. Почерневшие деревянные балки еще ночь назад украшенных к празднику весеннего равноденствия домов теперь жалкими обугленными обрубками лежат на земле. Одинокий красный фонарик на чудом уцелевшей резной колонне покачивается на ветру и кажется будто залитым кровавыми брызгами. Тэхен оглядывает творящуюся вокруг разруху и вслушивается в мертвую тишину, чуть прикрыв глаза. Его длинные пряди, заплетенные в мелкие, в бусинах, косы скользят по дегелю, расшитому синим шелком. Крупная тяжелая серьга в форме волчьего клыка, задетая косами, покачивается, касаясь острой скулы. Тэхен хмурится, неподвижно держится в седле и носом ведет по ветру, вдыхая гарь и слушая, слушая, слушая, пытаясь уловить стон-плач-хрип или дыхание чужое. Легкое движение поднятой в воздух руки — кольца на солнце сверкают, — и Тэхен спрыгивает с коня, мягко касаясь паленой земли кожаными сапогами. А позади, следуя отданному приказу, в распахнутые городские ворота, что выстояли в огне только благодаря каменному нутру, уже на лошадях скачут десятки воинов. — Тайджи. — В тот же миг из-за груды обломков выходит, прихрамывая, солдат в чужеродной, покрытой копотью, форме и преклоняет колено перед Тэхеном, крепко сжав в руке щедро залитую кровью саблю и склонив голову. Багровые капли, падающие на землю, в тишине будто оглушающий гром. — Встань, Чимин-багатур, — Тэхен вздыхает и кистью снисходительно шевелит. — Тебя ранили? — Нет, всего лишь не успел уйти от падающего потолочного перекрытия. — Чимин поднимается и внимательно оглядывает окружающее пространство. Его волосы, собранные в высокий пучок вместо монгольского хвоста кажутся неприятно чужими. — Ваша стратегия была превосходна, город, наконец, наш. Вы добились того, чего не смог за пять лет сделать Хубилай-х… — Тш-ш, еще рано праздновать победу, ты же знаешь. — Тэхен приставляет указательный палец к губам — крупный рубин в перстне блестит цветом проклятой крови. Чимин замолкает и отводит глаза от внимательного острого взгляда. Тэхен, повышая тон голоса, приказывает молча застывшим позади воинам: — Ищите живых! Громогласное «да, Тайджи!» и стук копыт заставляет его только покачать головой да самому, отдав кивком безмолвное распоряжение и так все прекрасно понимающему Чимину, направиться вдоль выжженных улиц. Повсюду лежат изувеченные обгорелые тела — крестьяне, рабы, торговцы, зажиточные купцы и особы, выряженные в сожженные шелка, титулованные. Мужчины, женщины, старики и дети — никого огонь не пощадил. А Тэхен перешагивает через искореженные трупы и не смотрит, не смотрит, не смотрит. Это он им всем легкой рукой принес погибель, одним словом смерть предрешил, одним взглядом страшный конец обозначил. Правильно его по всей Сун нарекают «Несущим войну», правильно все, такой он и есть: Тэхен-тайджи — степной волк, приносящий погибель. Там, где Тэхен, там кровь и война. Чимин останавливается перед, наверное, единственным во всем городе уцелевшим домом — стены забора покрыты почерневшей от огня, но не разрушенной, каменной кладкой. Он кажется инородным во всей угольной черноте вокруг. Чимин не смотрит на Тэхена и метет взглядом по земле, сжимая саблю до побелевших рук. — Багатур. — Тэхен глядит на него и все понимает, о, великий небесный волк, он правда все понимает, но ничего не говорит и не делает. Не собирается делать. Ведь Чимин также отлично осознает, что можно, а что — нельзя. Потому и не противится, потому и без возражений разрубает жестким движением сабли хлипкий замок на воротах, толкая ладонями тяжелые двери. Тэхен перешагивает через высокий бордюр и входит на территорию особняка: там чисто, аккуратно и не настолько сильно пахнет гарью. Справа виднеется небольшой пруд, а вокруг красочным пятном выделяются крупные бутоны сотен и сотен цветов — кусочек спокойствия и умиротворения посреди смерти. Среди них, даже не прячась в бесконечных коридорах огромного дома спиной стоит разодетый в блестящую ткань титулованный, нефритовая шпилька в его пучке блестит в солнечных лучах. — Приветствую. Прошу простить мою невежественность, не уверен в правильности произношения твоего титула, не настолько я хорош в китайском, — Тэхен не теряет вежливого тона ни при каких обстоятельствах. — Ты показал свое невежество, варварски уничтожив город и сломав замок моего дома, так что теперь извинения уже ни к чему. — Голос у титулованного оказывается низким и глубоким, но он все так же продолжает стоять спиной, глядя на цветы. Чимин заламывает пальцы рядом с Тэхеном и нечитаемым взглядом смотрит на хозяина дома. — Это он? — с толикой удивления спрашивает Тэхен на китайском, дернув бровью. В его мыслях Чимин должен был исполнить план, воспользовавшись кем-то из прислуги. Он не ожидал, что его воин замахнется так высоко. — Отвечай, — говорит Тэхен, когда Чимин просто закусывает губу и стискивает зубы. — Да, Тайджи, — выдавливает Чимин. Тэхен уверен, что он его почти ненавидит, но знает, что это пройдет, обязательно пройдет. И в этот же момент титулованный резко оборачивается и бледнеет лицом практически до синевы, впиваясь глазами в Чимина. Тэхен готов поспорить, что губа его воина прикушена, и в горло кровь струится. На миг он чувствует боль в груди и набатом в мыслях «прости-прости-прости своего глупого господина, дорогой друг». Это колкое чувство наплывами поднимается куда-то в грудину, собираясь там в объемный пульсирующий комок, но он быстро берет себя в руки, царапая острым перстнем ладонь. — Ты… — выдыхает титулованный, и Тэхен всем своим существом ощущает его смятение, боль и поднимающуюся из глубин осознания ненависть. — Ты… Предатель! — хрипит он. И Тэхен уже думает, что тот ринется на них с голыми руками, готовый разорвать, но лишь видит сжатые зубы и кулаки. Титулованный не двигается с места. Тэхен уважает его волю и гордость. — Никогда им не был, — отвечает Чимин, его голос тверд, как и всегда. Он вытаскивает откуда-то из недр доспехов империи Сун серьгу с волчьим клыком, мгновенно вдевая острый кончик в ухо, и добавляет, чуть склоняя подбородок в мимолетном поклоне: — Юнги, твое превосходительство. И тут титулованный будто сдувается весь, выпускает воздух, как использованный бумажный фонарик, и его и так не слишком объемная фигура словно становится еще мельче. Юнги медленно скользит взглядом с Чимина на Тэхена, оглядывает его синий дегель, перстни, серьги, косы, саблю и короткий кинжал на ремне. Затем поднимает глаза на небо, глядит, прикрывая веки ладонью, на солнце и тонко-тонко улыбается. Тэхен знает, чему, знает, что творится в его голове и только лишь верит, что сам ощутит все это не настолько скоро. — За моей кровью явился сам Несущий войну, я должен быть благодарен, — говорит Юнги. — Значит, я прожил достойную жизнь, — говорит Юнги. — Ведь ты приходишь только за жизнью великих, — говорит Юнги. Тэхен милостиво решает не портить его иллюзию сообщением, что находится здесь только из-за своего багатура. Чимин вытаскивает из ножен саблю — он-то знает, что не лезвие Тэхена должно окропиться кровью этого человека, знает, что жизнь магистрата скромного города Фэньчэна, так долго выстоявшего только из-за каменных стен, совсем не великая. Тэхен легким движением кисти останавливает его. — Найди кисть, бумагу и печать, Чимин-багатур. Когда воин скрывается в доме, Юнги, проводивший его тоскливым взглядом, тихо выдыхает: — Ты приказал ему сделать это со мной? Тэхен знает, что подразумевает титулованный и, взвесив за и против, спокойно и честно отвечает: — Нет. Это должен был быть какой-нибудь прислужник, и все не должно было длиться больше пары месяцев. — А прошло восемь, — добавляет Юнги и улыбается, снова глядя в небеса. Кажется, ему уже совсем все равно, что с ним будет дальше, он просто смиренно ждет, понимая, что ничего не изменить. Весь мир знает: если пришли степные волки, уже никто ничего не изменит. Чимин возвращается и по кивку Тэхена вручает Юнги бумагу и кисть. Он мимолетно касается пальцами его руки, Тэхен предпочитает не видеть. — Пиши, — говорит он, и Юнги садится прямо на землю, без капли сопротивления. После небольшого текста под диктовку, Тэхен забирает лист, перечитывает, немного путаясь в китайских иероглифах, но все-таки улавливая правильность записанного, удовлетворенно кивает и сам ставит печать. Затем аккуратно складывает письмо и засовывает в рукав. Вот и все. — Багатур, выйди, — приказывает он. — Но, Тайджи! — впервые на памяти Тэхена Чимин пытается возразить. — Выйди, я сказал. Чимин сглатывает и переводит глаза на Юнги. И взгляд его мертвый, мертвый, мертвый. Тэхен почти вздрагивает и сам себя убеждает, что действует правильно. Он не жалел никого никогда, не должен и не будет. Такова его жизнь, такова судьба. Он не имеет никакого права выбора. Тэхен — командующий, Тэхен — Тайджи, Тэхен — степной волк. Он кровью омоется, и сердце не дрогнет. Чимин выходит за стены и захлопывает ворота, а Юнги его взглядом проводил, слова не сказав, и теперь прикрывает глаза. — На меня смотри, — говорит Тэхен, медленно вытаскивая саблю. — Уважение прояви, умри, как воин. — Но я не воин, — мелко улыбается Юнги, но глаза-щелки чуть раскрывает. — Будет больно? — спрашивает он, смотря на уже совсем рядом застывшего Тэхена. — Я, — начинает Тэхен, а после резким движением вонзает саблю под ребра Юнги, с мерзким хрустом проворачивая по диагонали насквозь, — не знаю. Юнги хрипит на выдохе, сплевывает кровь, хватаясь дрожащими пальцами за плечи Тэхена, и царапает-царапает-царапает. Его тело сотрясает судорога, а на землю из подреберья струится багровое. Тэхен тянет саблю на себя, вытаскивая с хлюпающим звуком, и Юнги, не в силах стоять, мешком вниз валится, прямо на яркие-яркие цветы. Он смотрит на солнце, и его глаза стремительно заволакивает мутным туманом. — Очень… больно, — выдавливает Юнги и затем замолкает. Полностью. Тэхен несколько секунд безмолвно на него смотрит, стоя над телом, потом нагибается и прикрывает пальцами веки, тихо произнося: — Ты не жил великой жизнью, твое превосходительство, но умер великой смертью. Ты и правда должен быть благодарен. А после Тэхен выходит за ворота. — Город наш, — говорит он. — Я сделал то, чего не мог сделать пять лет Хубилай- хан, — говорит он. — Ты должен гордиться, что я твой господин, багатур, — говорит он. Чимин, опирающийся спиной на обугленный забор особняка, смотрит на его саблю, окропленную кровью. — Я горжусь, — отвечает он, и взгляд его все еще мертвый, мертвый, мертвый. Вернувшись к столпившимся у ворот воинам, Тэхен оглядывает семерых найденных живыми и неранеными горожан. Они сидят на коленях, грязные, исцарапанные, чумазые от пепла и золы. Смотрят в землю и дрожат. Слыша их с Чимином шаги, на миг поднимают глаза. Видят Тэхена. Тайджи. Несущего войну. Теперь они плачут. Чимин отходит в сторону, вставая в полукруг рядом с другими воинами, которые похлопывают его по плечу, зная, кто вложил больше всего в захват города. — Итак, — говорит Тэхен, присаживаясь на корточки перед первым из семерых, — кто у нас тут. Он хватает пальцами подбородок мужчины и смотрит в испуганные глаза. Его рот шепчет о пощаде. Слабый. — Нет, — говорит Тэхен, и стоящий ближе всего воин в тот же миг, подходя сзади, перерезает пленному горло. Кровь брызжет Тэхену на лицо и шею. Оставшиеся шестеро начинают истошно визжать и пытаться убежать. Так происходит всегда — сначала они смирно сидят, будто верят в помилование, но как только кто-то гибнет, сразу начинается хаос. Естественно, их тут же ловят и усаживают обратно, на этот раз крепко связав. Тэхен приседает перед следующим пленным. Девушка. Молодая. Он внимательно оглядывает ее зареванное лицо, видит небольшой шрам на щеке и морщится. — Попробуем продать в Ильханат. Если не возьмут из-за шрама, прирежем. Девчонка истерично визжит, бьется в руках воинов, а потом от нервов теряет сознание. Ее еще более тщательно связывают и закидывают на лошадь. Следующие несколько пленников оказываются бесполезными, и им так же тихо перерезают горло. Шестой же, молодой мальчишка, глядит на Тэхена волком и скалится. Этот интересный. — Как зовут? — спрашивает Тэхен, цепко хватая за подбородок. — Нелюдь! — огрызается тот и пытается плюнуть. — Попробуешь, и не убью, а язык вырву, сам в собственной крови захлебнешься, — обещает Тэхен. Видно, что мальчишке страшно, так страшно, как никогда в жизни, но в его голове не исчезли от паники мысли, как у всех остальных, не пропал разум, он может думать. — Как. Тебя. Зовут? — Хосок, — цедит сквозь зубы. Упертый. — Правильное решение, — Тэхен поглаживает его по щеке. — Скажи-ка, Хосок, среди тел в этом городе, есть твоя семья? Хосок с паузой мотает головой. — Друзья? Снова отрицает. — Жена? Любовница? — Ну, а вдруг. — Нет. — Видно, что мальчишка заставляет себя отвечать и хмурится в непонимании. — Отлично! — Тэхен встает с корточек, поднимая за собой за локоть и Хосока. Кидает мимолетный взгляд на седьмого пленного и машет кистью — кровь из перерезанного горла в тот же миг заливает землю. — Можешь кое-что сделать для меня, Хосок? — спрашивает Тэхен и уводит мальчишку в сторону от мертвых тел. — Что?! — Хосок тут же вопит. — Ты уничтожил всех, весь город пламенем выжег, смерть всему миру принес! Как ты смеешь, варвар?! Ублюдок! Нелюдь! Изверг! Тэхен слушает какое-то время, а потом влепляет мальчишке хлесткую пощечину, вынуждая замолчать. — Понимаешь, Хосок, — произносит он вдумчиво, — мне ничего не стоит сейчас свернуть тебе шею и приказать сделать нужное одному из воинов. Но так неинтересно. Я хочу человека из Сун. У тебя здесь нет никого дорогого сердцу, тебе не за кого мне мстить, так почему бы не выполнить поручение, оставшись в живых? Ты же умненький, Хосок, я вижу. Подумай. — Да что ты знаешь о сердце, у тебя его нет, — бормочет Хосок, пялясь на собственные ноги. А Тэхен глядит на Чимина с мертвыми глазами, перетаскивающего трупы в одну кучу. У него есть сердце, но степь в стократ важнее. — Мне нужно, — говорит Тэхен, не дождавшись ответа, и вытаскивает из рукава записку, что написал Юнги, — чтобы ты доставил это письмо в Динцзячжоу генералу Чон Чонгуку. Хосок поднимает на него взгляд, и его глаза настолько круглые от удивления, что Тэхену почти смешно. — Главному полководцу нашей армии? — почти кричит мальчишка. — Ты что, шпион? — Если тебе хочется так думать, — отвечает Тэхен. Ему абсолютно наплевать, к каким там выводам придет Хосок в своей голове, главное, чтоб письмо доставил. Мальчишка теребит зубами нижнюю губу, несколько раз чешет ногтями подбородок, косится на выжженную пустыню смерти, что осталась от города, глядит на мертвые тела, смотрит на лицо Тэхена, разглядывая засыхающие капли крови на лбу и щеках… — Ладно, — выдыхает он. — Ладно что? — уточняет Тэхен. Сильный порыв ветра заставляет подол его дегеля взметнуться, а косы скользнуть за спину, снова высвобождая клык серьги. Хосок пялится на него во все глаза, и Тэхен знает, что видит в нем — хищника: хитрого опасного, несущего погибель степного волка. И мальчишке это нравится. Глупых мальчишек всегда привлекает опасность, особенно когда приходит осознание, что она уже не висит над ними тяжелой гильотиной. — Доставлю я твое письмо, — бормочет Хосок. И Тэхен благодарит небесного волка, что он чудом не имел в городе никого и ничего, в противном случае согласия было бы не добиться, и пришлось бы его убить. Но Тэхен все равно оценивающе глядит на мальчишку, стараясь понять, точно ли не сбежит. Конечно, особого вреда от такого не будет, но время сильно растянется. — Да не сбегу я, — говорит Хосок, будто мысли читая. — Ты ж найдешь и горло, как этим, — он кивает на тела пленных, — перережешь. Тэхен дергает бровью и считает, что из-за слишком большого количества пролитой крови и захваченных городов его силы переоценивают, но кивает.

___________________________________

Спустя неделю в казарму Динцзячжоу лично в руки капитану Чон Чонгуку передают письмо: «Фэньчэн пал. Степные волки пеплом осыпали дорогу к моему дому и забрали жизнь каждого на своем пути. Передо мной стоит Он, и из глубины его глаз на мир глядит сама Война. А вы видели Ее? Осталось совсем немного подождать. Степной волк идет на запах крови. А от вас смердит кровью, генерал. Магистрат города Фэньчэн, Мин Юнги».

___________________________________

Тэхен скачет вперед, загоняя коня до кровавой пены. Он обогнал свое войско почти на две недели, но ему все кажется, что этого недостаточно. Любого количества дней будет мало, мало, мало. Степь вокруг широка и необъятна, так прекрасна, что дышать и дышать ею. Даже пропитанная кровью тел тысяч врагов, истерзанных вековыми войнами, она не теряет своей мирной души. Тэхен хочет свободно скакать по ней галопом, в прыжке с седла падая в высокую мягкую траву, смотреть в небеса на звезды, мечтая о чудесах и держа чью-то руку. Зная, что не один, не один, не один. Но так не будет. Так невозможно. Степной волк обречен на кровавое одиночество. Он знает, он привык, он так живет и не умеет по-другому. Но иногда так сильно, так сильно хочется. После всех побед, после вони трупов и затупленной о чужие тела сабли, его сердце, маленькое и глупое, на какие-то мгновения жаждет мира. Тэхен отлично умеет его обуздать, ловко и играючи, но значит это лишь только, что он, степной волк — великий лжец. На самом краю земли, на высоком склоне у глубокого обрыва виднеется шатер. Светлого зеленого цвета, отделанный бархатом, он похож на огромный шар из листьев. Закатные лучи скользят по нему, не проникая под тяжелую ткань, шторки на входе чуть приоткрыты, пропуская внутрь весенние запахи. С задней стороны шатра в теньке стоят бочки с водой для лошадей, рассыпан овес. Тэхен тормозит коня и мигом спрыгивает в траву, оставляя бедное загнанное животное отдыхать. В извинении погладив его по морде, он быстрым шагом, с трудом заставляя себя не бежать, идет к шатру. В груди почему-то все будто пылает, а руки словно дрожат, и перстни кажутся невыносимо тяжелыми. Тэхен сглатывает тяжелый комок и чуть царапает ткань под горлом ногтями. Его губы будто пересыхают от жажды, заставляя каждую секунду их облизывать, а в мыслях все хаотично настолько, словно Тэхен обезумел внезапно. Он подходит ко входу в шатер и несколько секунд просто дышит. Дышит, пытается взять себя в руки, собрать из разрозненных, разлетевшихся в разные стороны, кусочков. И не может. Потому что чувствует запах. Его запах. А не запах весны. Тэхен отодвигает пальцами чуть приоткрытую шторку и внутрь заходит: там светло от полупрозрачной ткани, что висит на противоположной стороне и пропускает солнечные лучи. Посередине стоит широкая кровать, на которой лежат большие и мягкие тигриные шкуры, в одном углу стол, заполненный бутылками с вином и пока сырым мясом, в другом — огромная, для трех человек, деревянная кадка для купания. А впереди, прямо-прямо перед Тэхеном стоит он — без доспехов, без меча и шлема, без крови на коже. — Чонгук, — выдыхает Тэхен и чувствует словно падает, летит куда-то вниз в бесконечной невесомости. Но на самом деле он замер, просто стоит, вдохнуть- выдохнуть не может. И ему так хорошо. — Тэхен, — отвечают ему, а затем он ощущает руки на своем теле, грудь, прижатую к груди, и, наконец, вдыхает. Прижимается лбом ко лбу и дышит, дышит Чонгуком, глядя в глаза и не моргая. — Ты раньше на два дня. Коня опять загнал? — Молчи. Просто… помолчи минуточку, прошу, — шепчет Тэхен. Он пытается заново жить, заново учит легкие принимать не воздух, пропитанный смрадом и кровью, а воздух Чонгука, горький, пряный и такой сладкий одновременно. — Я и не знал, насколько мертв без тебя, — говорит Тэхен. — Холодный изнутри и снаружи, — говорит Тэхен. — Будто сабля, острый и неживой совсем, — говорит Тэхен. А Чонгук его целует. Скользит одной рукой по предплечью, поднимаясь выше, твердо хватает пальцами за шею сзади, склоняет к себе и целует, целует, целует, прикусывая зубами губы, а второй рукой цепляясь за пояс дегеля. Тэхен в ответ царапает ногтями его плечи и пытается держаться на слабеющих ногах. — От тебя кровью несет, — говорит Чонгук, на миг от дрожащих губ отрываясь. — Всегда, — шепчет Тэхен. — Я ей пропитан по самое нутро. — И теперь сам целует. Так глубоко, будто душу языком достать пытается, выпить и ничего не оставить. Чонгук двигается спиной вглубь шатра, за собой тянет, шумно дыша и дергая за длинные волосы, запрокидывая голову и с силой вгрызаясь в шею. Словно все жилы вырвать зубами стремится. Тэхен хрипит и тихо стонет, подставляясь, трется бедром и дрожит всем телом. Чонгук спускается к поясу обеими руками, практически разрывая, и дегель распахивает с плеч, стаскивая. Спускается губами ниже, ключицы кусает и пальцами тянется к штанам. Тэхен хаотично шарит руками по его груди, пытается нащупать пуговицы. — Нет, — не отрываясь от его кожи, запрещает Чонгук. — Позже. И Тэхен слушается, лишь снова откидывая голову, когда опять чувствует губы на шее. Штаны скользят вниз, цепляясь за сапоги. Тэхен наступает на пятки, стаскивая их, и все вместе отпинывает в сторону. Он чувствует бедрами деревянный бортик кадки, и тогда Чонгук от него отрывается, напоследок снова губами губ коснувшись. — Залезай, — говорит он, и Тэхен послушно перекидывает ногу, шагая в еще теплую воду. Его и так распаленное тело будто гореть начинает. Он со стоном опускается ниже, усаживаясь на дно и опираясь спиной на край. — Что теперь? — спрашивает Тэхен, краем глаза наблюдая за направившимся к столу Чонгуком. Он наливает в бокал вино и передает Тэхену. — Теперь? Ты лежишь, расслабляешься и просто пьешь, а я тебя трогаю, — Чонгук улыбается и упирается бедром в кадку. — Звучит, как самая страшная пытка, — усмехается Тэхен. — Ты заслуживаешь и не такого. — Чонгук улыбаться перестает. Воздух наполняется напряжением. Тэхен вздыхает и делает глоток вина, рукой создавая в воде маленькие волны. — Фэньчэн, — говорит Чонгук, не удивляя. — Там было много детей и стариков. Чувствуешь себя героем? — А ты? — Тэхен в долгу не остается. — В том лагере рядом с Синъяном, что ты вырезал, было очень много людей, знаешь, но ни одного воина. Чонгук молча хмурится, подтаскивая небольшое кресло к бортику за спиной Тэхена, и садится. — Мы оба скоро захлебнемся в крови невинных. Не выставляй демоном меня одного, генерал. Чонгук побежденно вздыхает и не отрицает. Он касается пальцами длинных прядей, начиная стягивать бусины по одной. Кидает их со звоном в керамическое блюдце, и расплетает косы. Напряжение в воздухе рассеивается. У него самого на голове строгий пучок и шпилька с изумрудом. Тэхен, оглянувшись, вытягивает ее и приближает к глазам, рассматривая резной орнамент на металле. Чонгук берет деревянный гребень и аккуратно скользит им по прядям, поглаживая их пальцами. Тэхен откидывает голову на бортик и глядит снизу вверх. Чонгук так сосредоточен в своем занятии, что ему почти забавно. — Письмо с печатью дома Мин, — внезапно говорит Чонгук. И Тэхен дергает уголком рта, отмечая, что тот мальчишка, Хосок, все-таки не сбежал. — Это угроза? — Конечно, — просто и честно отвечает Тэхен, пожимая плечами. — Фэньчэн был последним рубежом. Волки идут в Динцзячжоу, ты же понимаешь. Чонгук дергает его за волосы, еще сильнее запрокидывая голову, и на миг вгрызается в губы, прокусывая до крови, — поцелуем это не назовешь. Тэхен слизывает бордовую струйку и ухмыляется. Губы покалывает. Они горят. Сердце горит. — Сука ты, — говорит Чонгук, сплевывая слюну с его кровью на ковер. — Даже не скрываешь намерений. — А зачем скрывать? Ты и так знаешь, что именно моя сабля заберет твою жизнь, — отрешенно замечает Тэхен. — Или мой меч — твою, — добавляет Чонгук. — Ну, или так. Кажется, вечность они смотрят друг другу в глаза: Тэхен — снизу вверх, все еще с запрокинутой головой, Чонгук — расслабленно сидя в кресле. В их глазах огонь, лезвия в крови, искалеченные тела и погибель мира. В их глазах — смерть. Тэхен знает, что в схватке Чонгук вонзит меч в его грудь, не колеблясь, острием проткнет подреберье и провернет по диагонали снизу вверх, раздирая внутренности. Чонгук знает, что Тэхен кинжалом даже со спины его сердце вырежет, сожрет своей волчьей пастью, не задумываясь. Это их вера друг в друга. — В кровать иди, — говорит Чонгук, скользя языком по губам и, отложив гребень, вставая с кресла. Тэхен улыбается, поставив вино на бортик и шагнув на ковер. По его телу скользят струи воды, дождем капая вниз. Это их смысл выживать в битвах раз за разом. Тэхен пятится спиной вперед, глядя на словно грозой надвигающегося на него Чонгука, и чувствует в груди такой глупый и совсем неуместный, воздушный бумажный фонарик. Он взлетает выше, и тянет за собой вверх Тэхена. Это любовь их такая, обреченная и смерть несущая. «Степной волк идет на запах крови. А от вас смердит кровью, генерал».