Рождественская встреча

1567 год. Франция. Морозный воздух Парижа был густым и колючим, пропитанным запахом жареных каштанов, сладкого миндаля и дыма из тысяч печных труб. Зима в тот год выдалась особенно суровой, и город, укутанный в пушистое снежное покрывало, искрился и переливался в свете бесчисленных свечей, выставленных на подоконники в честь Рождества. Окна богатых домов светились тёплым янтарным светом, за которыми мелькали тени в венках из остролиста и плюща. В то время как отпрыски знаменитых виноделов и банкиров купались в роскоши, окружённые горами свёртков в шелестящей бумаге и лентах, лакомились засахаренными фруктами, паштетами из трюфелей и запивали всё это заморскими «фруктовыми водами», дети сапожников, портных и водоносов вынуждены были скитаться по улицам. Их тонкие, продуваемые насквозь куртки не спасали от холода, пронизывающего до самых костей. Мальчишки с посиневшими пальцами и покрасневшими носами предлагали прохожим коробки с серными спичками, их голоса, хриплые от холода, тонули в праздничном гомоне. Иногда какую-нибудь коробочку грубо выхватывали, не дав и гроша, а иногда, доведённый до отчаяния ледяным ветром, ребёнок сам чиркал несколько серных головок о шершавую стену, зажигая крошечный, тёплый костёрчик в ладонях. Пламя, жёлто-оранжевое и живое, танцевало, отражаясь в широких, полных трепетного восторга глазах. Оно было гипнотизирующим порталом в иной мир — мир тепла и света, который полностью завладевал вниманием, выжигал из сознания голод, страх и холод, оставляя лишь магию огня. В этих глазах, полных отражённого пламени, горело тепло, которого так катастрофически не хватало в их маленьких, промёрзших душах. Улицы были превращены в волшебные коридоры. Над головами тянулись гирлянды из еловых ветвей, украшенные позолоченными шишками и красными лентами. На площадях вырастали огромные ёлки, увешанные яблоками, орехами и тонкими свечами в жестяных подсвечниках. Никто не мог устоять перед искушением пройти мимо ларьков, где на резных прилавках горками лежали леденцы в виде тросточек, марципановые фигурки, плюшевые мишки с глазками-бусинками и тонкой оловянной утварью для кукольных домиков. Взрослые, закутанные в бархат и меха, терпеливо стояли в длинных, шумных очередях, переминаясь с ноги на ногу и обсуждая достоинства той или иной игрушки — всё ради того, чтобы в рождественское утро под сенью колючих еловых ветвей лежал заветный свёрток для их чада. Но были и те, кто оставался в стороне от этой суеты. Одинокие тени скользили по заснеженным улицам, находя утешение в тишине пустых церквей или в дымной атмосфере кабачков, где праздник отмечали молча, глядя в бокал вина. В городе, вдали от глаз благочестивой публики, существовали два подпольных клуба. Попасть туда мог далеко не каждый — требовались либо огромные деньги, либо особые связи. В одном из них, в задней комнате, затянутой тяжёлым синим бархатом и освещённой несколькими низко висящими латунными канделябрами, стоял удивительный предмет. Массивный дубовый стол, примерно четыре на два метра, покрытый идеально натянутым зелёным сукном, напоминающим скорее лесную лужайку. На этом изумрудном поле покоились шары из слоновой кости, отполированные до блеска, тёмно-красные, синие, чёрные, некоторые с нанесёнными тончайшей кистью номерами. Рядом, на специальной стойке, лежали длинные, отшлифованные палки из тёмного дерева — кии. Это был один из первых бильярдных столов в мире, экзотическая диковинка, привезённая из Италии и ставшая предметом страсти для избранных. Среди немногочисленных посетителей, чьи лица терялись в дымке от трубок и сигар, был один, кто выделялся особой, неестественной грацией. Он не был человеком. Он был существом из иной реальности, стоящим над этой суетной человеческой комедией. Нет, не ангелом — совсем наоборот. Демон Кроули презирал человеческие праздники всей своей исковерканной душой. Вся эта дурацкая суета, притворные улыбки, обмен безделушками… А он, в этот якобы «святой» день, был вынужден исполнять свою вечную работу: сеять раздор, подталкивать к греху, искушать. Впрочем, сегодня рутина была разбавлена новым занятием. Он изучал бильярд, игру, изобретённую, как ему помнилось, где-то в 1469-м. Сначала безнадёжно путался в правилах, но демонический ум и вечность практики сделали своё дело. Теперь его движения были отточены: лёгкий наклон корпуса, точный упор кия на изогнутые пальцы, прицельный взгляд, расчёт силы удара. Азарт, тупой и жгучий, начал разгораться в его груди, вытесняя скуку. Настолько, что он пропустил волну знакомого, тёплого сияния, приближавшегося сзади. Только когда чьи-то мягкие, осторожные пальцы коснулись его плеча, инстинкт, настроенный на ангельские частоты, сработал с опозданием, но со всей яростью. Кроули взвился, развернулся на каблуках, и пространство вокруг его сжатой в кулак ладони исказилось, наполнившись багровым жаром. Сгусток первозданного, адского пламени, горящий без дыма и треска, возник в сантиметре от бледного, прекрасного лица. Азирафаэль резко зажмурился. Его сердце, привыкшее к тихому, ровному биению, ударило с такой силой, что больно отозвалось в висках. В горле встал ком, а по спине, под безупречной шерстью жилета, пробежали ледяные мурашки. Тонкий запах озона и палёной плоти (хотя ничего не горело) щекотал ноздри. — А… Это ты, — голос Кроули был низким, хрипловатым, в нём прозвучало странное облегчение. Он разжал пальцы, и пламя исчезло, словно его и не было. Демон отвернулся к столу, делая вид, что изучает позицию шаров, но его плечи были неестественно напряжены. — Ты… Ты чуть не испепелил меня! — выдохнул ангел, медленно опускаясь в ближайшее кожаное кресло. Его голос дрожал. — Кроули! Как ты мог? Раньше ты чувствовал мою ауру... Демон замер. Да. Раньше. За мили, сквозь стены и века. Его внутренний компас, настроенный на одну-единственную добрую душу во всей Вселенной, всегда безошибочно указывал направление. А сейчас… — Ангел, не надо подкрадываться, как кот, — пробурчал он, не оборачиваясь. — Сотый раз говорю. И вообще… Что привело сюда твою праведную особу? Не иначе, проверка греховных мест? — У меня… поручение, — Азирафаэль оправился, его взгляд с любопытством скользнул по зелёному полю стола. — Вернуть одного "заблудшего" и заигравшегося здесь, его жене и детям. А ты? — Ангел поправил идеально сидящий бежевый свитер, погладил белоснежную шёлковую бабочку, не имевшую ни морщинки. Светло-каштановые брюки из тонкой шерсти мягко облегали ноги, а его кудри, цвета спелой пшеницы, лежали чуть небрежно, создавая ореол невинности. — Да так же. Искушаю. Нужно, чтобы один почтенный торговец шелком проиграл здесь последний су, заложил дом и продал душу… ну, или что-то в этом роде. — Кроули прищурился, прицеливаясь в шар с цифрой «8». Кончик его языка показался между губ. Удар. Промах. Шар со стуком ударился о борт и откатился. — Блядь! — вырвалось у демона низко и отчётливо. Азирафаэль поморщился, будто от физической боли. — Ох, Кроули, дорогой мой… Я же умолял следить за языком. Это же просто игра... Демон обернулся. За тёмными стёклами его очков было не разглядеть глаз, но уголки губ подёргивались от раздражения. Он молча, с преувеличенной почтительностью, кивнул. — А… что это, собственно, за игра? — ангел подошёл ближе, опёрся ладонями о высокий деревянный борт стола, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть шары. — Ничего подобного ещё не видовал. — Это, мой невинный, не ведающий земных утех ангел, — Кроули с лёгкостью акробата запрыгнул на стол, усевшись на самом краю, — называется бильярд. Искусство геометрии, физики и полного пренебрежения к деньгам. — на его тонких губах расползлась медленная, хищная ухмылка. Он наклонился вперёд, и быстрым, точным движением поймал пальцем шёлковый узел бабочки Азирафаэля, притянув ангела так близко, что между их лицами осталось расстояние в пару сантиметров. Азирафаэль замер, его дыхание перехватило. От демона пахло дорогим коньяком и чем-то глубоко подземным, серным. — Н-научишь? — прошептал ангел, и его голос звучал неприлично хрипло. — Научу, — так же тихо согласился Кроули, отпуская бабочку. Азирафаэль отшатнулся, его ноги на миг отказали, и он едва удержался, ухватившись за край стола. Демон спрыгнул на пол, обошёл стол и взял со стойки второй кий, более лёгкий. Он протянул его ангелу. — Смотри и вникай. Это — кий. Остриё, продолжение руки. Ты бьёшь по этому шару, — длинный палец в чёрной перчатке ткнул в белый шар, — чтобы он столкнул вот этот, — палец перешёл на зелёный шар, — прямиком в лузу. Понятно? Объяснять дальше он не стал. Вместо этого Энтони решительно шагнул вплотную к ангелу, одной рукой мягко, но неотвратимо наклонив его корпус над столом, а другой удерживая кий. Собственным телом, грудью и бёдрами, он прижал спину Азирафаэля к столу, заняв позицию сзади. Ангел ахнул от неожиданности. Мысли смешались: каким непостижимым, божественным (или, скорее, дьявольским) образом он, небесное создание, оказался в таком сомнительном положении, согнувшись над игровым столом, чувствуя вдоль всей спины твёрдый демонический торс? Протестовать он не стал. Ему… нравилось это странное чувство уязвимости и близости. — Так… Целься… Левее… Чуть-чуть… Ещё… — шепот Кроули был горячим и влажным прямо в его ухо. Дыхание обжигало кожу, и каждое слово было похоже на ласку. Азирафаэль зажмурился, полностью отдавшись этому моменту, желая лишь одного — чтобы тяжёлая портьера у входа оставалась не шелохнувшейся. Демон обхватил своими длинными, цепкими пальцами руки ангела, корректируя хватку и направление. Его движения были уверенными, властными. Затем — резкий, мощный толчок всем телом вперёд, передающий импульс через руки ангела на кий. От неожиданности и от странного, пронзительного чувства, которое пробежало по его позвоночнику, Азирафаэль издал тихий, сдавленный стон. Тут же он залился густым румянцем до самых кончиков ушей и плотно сжал веки. — Попал! Видал?! — Кроули отпрянул, как пружина, его лицо озарила почти детская, торжествующая улыбка. Он смотрел на забитый шар, как на величайшую победу. — А? Да-да, конечно, видел… — Ангел опустил взгляд, пытаясь совладать с бурей внутри. В этот момент его пальцы, всё ещё сжимающие кий, коснулась другая рука — без перчатки, прохладная, с тонкими, почти хрупкими костями. Энтони смотрел на него сквозь тёмные линзы, и по его лицу было невозможно понять, что он думает. Но Азирафаэль знал. Демон тоже был смущён. От этого осознания Кроули забавно, по-юношески поджал губы, а затем медленно, почти нерешительно, полностью обхватил ладонь ангела своей. Та же тепло-прохладная рука легла ему на талию. Азирафаэль, будто во сне, поднял свободную руку и положил её демону на плечо, ощутив под тонкой тканью сюртука твёрдую мышечную ткань. — Знаешь… — начал Кроули, и его голос стал непривычно тихим, задумчивым. — Где-то я читал… или слышал… В Египте, кажется, была одна история. Двух юношей… их чувства не вписывались в правила. Одного закидали камнями на площади. Другого… повесили. — Он замолчал, заметив, как лицо ангела исказилось от боли и сострадания, и поспешно, почти сбивчиво, закончил: — Но люди… простые люди… похоронили их в одной могиле. Потому что их любовь была единственной настоящей вещью во всей этой истории. Кроули медленно, с преувеличенной аккуратностью, снял свои очки. Его глаза, жёлтые, как у хищной кошки, с вертикальными зрачками, впервые за вечер встретились с глазами ангела без преград. А в глазах Азирафаэля было море — бездонное, голубое, полное такого тихого, безоговорочного света и нежности, что в нём хотелось раствориться, забыв о Вечности, Небесах и Аде. — Я могу… — демон сделал паузу, его голос стал шепотом, едва слышным над тихим потрескиванием дров в камине. — Я могу искусить тебя на поцелуй, ангел? Ответом был не звук, а движение. Азирафаэль сам сделал последний шаг, сократив оставшееся расстояние до нуля. — Да. Их губы встретились. Губы Кроули были сухими, требовательными, они впились в мягкие, сладкие губы мистера Фелля с жадностью, граничащей с грубостью, слегка прикусывая нижнюю. Но почти сразу его язык — проворный, прохладный — ласково заскользил по укушенному месту, словно извиняясь, сглаживая, утешая. Азирафаэль отдался поцелую полностью, без остатка. Его руки обвили шею демона, пальцы вцепились в красные, как бархат, волосы. Он не заметил, как Кроули легко поднял его и усадил на край бильярдного стола, как сам встал между его расставленных ног, продолжая поцелуй, который становился всё глубже, медленнее, томнее. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до смешения дыханий, до стука двух сердец — одного быстрого и горячего, другого мерного и вечного — сливающихся в один странный, чудесный ритм. Зеленое сукно под ними было прохладным, шары, разбросанные по полю, казались далёкими планетами в другой вселенной. Всё остальное — шум из соседнего зала, мороз за окном, сам факт их извечной вражды — перестало существовать.

***

Рождество. Праздник, окутанный тайной рождения, надежды и чуда. Для людей — это день суеты, радостного шума, объятий и подарков. День, когда мир, как им кажется, становится хоть чуточку добрее и светлее. Но для ангела и демона, нашедших друг друга в полумраке подпольного клуба, этот вечер принёс иное чудо. Не освящённое церковными канонами, не воспетое в гимнах. Оно было тихим, украденным у всех божественных и инфернальных планов, личным и потому бесконечно ценным. Волшебство случилось не под вифлеемской звездой, а под мягким светом ламп, отражающимся в гладкой поверхности шаров из слоновой кости.