Уроборос

День не задался с самого утра. Учителя капали на мозги вдвое больше, чем обычно, погода за окном стояла просто невыносимая, кудахтанье соседок раздражало, а густые волосы не собирались в тугую косу и норовили выскользнуть наружу. Зубная паста заканчивалась, кофе оказался очень невкусным, так еще и весьма удачно залил половину моих конспектов. Не оставалось сил даже злиться, так что я бесцельно лежала на мягкой кровати, пока подружки заканчивали сборы. К часу дня погода прояснилась, и из-за туч показалось неприветливое солнце. Занудный учитель тихо бубнил, в классе стояла тишина, а меня очень сильно потянуло в сон. Я часто спала на уроках мировой литературы — скучно, неинтересно, так еще и лектору было плевать. Он так любил Шекспира и Байрона, по сто раз перемывал кости Холдену Колфилду и с таким упоением размышлял о пагубном влиянии бульварных романов на неокрепшие подростковые умы, что ничего вокруг не замечал. Каждый его урок невероятным чудом превращался в умопомрачительные философские и религиозные излияния с его стороны, а однажды мне даже довелось вступить с ним в бурную дискуссию о Боге — пожилой профессор был католиком и яростно отрицал все остальные христианские конфессии, а я, будучи атеисткой до мозга костей, упорно доказывала ему, что истина во Христе, а не в церкви. Многие прогуливали: кто-то жался в туалетах и трясся от страха быть пойманным, кто-то, ни капли не стесняясь, гулял по кампусу или сидел в буфете. Я совсем не была исключением, однако позволить себе могла куда меньше, чем остальные ребята. Меня окружала богатая и счастливая золотая молодежь, дети бизнесменов и политиков, любезно отправленные предками в эту невероятную частную школу-пансион. Я же была лишь одаренной стипендиаткой, вырвавшейся за свои «исключительные знания» из небольшого городка на окраине. Драгоценная бабуля Марта совсем по мне не скучала. Ну оно и понятно, ни к чему бабке так тосковать по чужой девочке. Небольшие суммы за мое содержание ей по-прежнему прилетали исправно, а я же развивалась и образовывалась вдали от дома. Порой я вспоминала лишь маленьких пушистых друзей бабушки, которые меня очень любили и неизменно сопровождали звучным душевным мурчанием. По глазам пробежался лучик, я поморщилась и зажмурилась посильнее. Но продолжить сон мне не удалось — вокруг заскрипели отодвигаемые стулья, зашумели беспорядочно детские голоса. Ну надо же, опять проспала весь урок. Какая жалость. — Вась, ты идешь? Или приросла? — плечо затормошили, и я лениво развернула голову. Подружки одноклассницы нетерпеливо ждали. На этой перемене накрывали завтрак, опаздывать не хотелось никому. Окинув девочек сонным взглядом, я нехотя встала. Аппетита не было, настроения тоже. Трапеза всегда сопровождалась свежейшими сплетнями. Не пребывая сегодня в хорошем расположении духа, я молча слушала болтушек, задумчиво кромсая запеканку ножом. В этот момент мои мысли были далеки от обсуждений популярного старшеклассника, которого застукали ночью в кладовке с местным ботаном. Оба оказались пойманы весьма в неоднозначном положении. Довольно…интересно. Я всегда старалась быть в курсе дел, знать обо всем что происходит вокруг. Слушала, наблюдала и подмечала — во всяком случае, пыталась. Водила знакомства и дружбу, подмазывалась к тем, кто мог бы быть важен и полезен. Однако сегодня настроения не было совсем. С наступлением осени на меня накатила хандра, как это всегда бывает, когда один взгляд в окно полностью высасывает из тебя желание жить. Вокруг мельтешили школьники, звучали звонкие голоса и стук вилок по тарелкам. По большому залу тянуло запахом какао и клубничного джема. Люди вокруг были такими яркими и пронзительными. Меня затошнило. Встав со своего места и махнув подружкам на прощание, я покинула столовую. Кажется они кричали мне что-то вслед, но я не обратила внимания. Сегодня мне нужно было побыть одной. Каменный старый пол глухо отражал удары каблучков на лаковых школьных ботинках. Я шла по пустым коридорам и думала. С наступлением осени я не забивалась под одеяло и не обессиливала. Я просто скучала. Скучала по прошлой жизни. В обрывках теней и отголосках старых воспоминаний я выхватывала образы некогда близких людей и семьи, хваталась за старую себя и каждый раз чувствовала, как это все выбивается, улетает из моих цепких рук. Ощущая себя маленькой мышкой, против воли загнанной в чью-то ловушку, я очень злилась. Меня всегда раздражали ситуации, которые не получалось взять под контроль. Здесь я неизменно оставалась пляшушей под чью-то дудку, просто потому, что не имела ни малейшего представления о том, что же сюда меня занесло. Первые три года жизни здесь я очень много грустила. Была потерянной, маленькой, бледной и щуплой. Лежала и молча смотрела в потолок. В этой советской обшарпанной квартирке я была никем — все труды и достижения моей прошлой жизни были начисто разорваны и убиты, все мосты с некогда близкими людьми обрушены, но воспоминания оставались свежи как первый снег. Это резало душу больнее ножа, тяжело было адаптироваться и привыкнуть, смириться с такой злостной несправедливостью. В прошлой жизни мне ничего не давалось легко. Я делала себе имя не с нуля, а с настоящего минуса. Пахала и пахала, раз за разом терпя неудачи и страдая, собирала себя по кусочкам вновь и вновь. А стоило мне лишь начать чувствовать себя человеком, добиваться успехов, как всю мою жизнь обнулили подчистую. Со временем старые воспоминания все же начали отпускать. Я старалась избавляться от них очень аккуратно, силясь не потерять себя и не стать безликой куклой без своего внутреннего стержня и характера. Заклеивая пробоины в душе пластырем, я понемногу развеивала прошлую жизнь, пуская ее прахом по ветру времени. Осенняя грусть накатывала всегда, но я легко проживала тоску и уже давно смирилась с тем, что мои длинные рыжие волосы вились до пояса, а бледная хрупкая фигурка бесшумно скользила по полу. Я давно не откликалась ни на какие имена, кроме Василисы. Василисы Огневой. Это имя говорило мне очень мало. «Часодеев» в прошлой своей жизни я не читала никогда. Лишь слышала о них, ведь мои юные годы как раз пришлись на пик популярности российского подросткового фэнтези. Имела в своем окружении пару подружек, любивших эти книги, и все представление о них имела лишь по сбивчивым их рассказам. Да куда там… За всю свою жизнь запомнила лишь, что есть рыжая девочка с васильковыми глазами по имени Василиса, есть часовая магия и стрелы, и есть еще какой-то Фэш. А сейчас, спустя столько лет, в голове уже не было совсем никаких воспоминаний — осталась лишь маленькая фигурка в зеркале, хлопающая глазками. Не васильковыми, серыми. Моими настоящими серыми глазами, в глубине которых я могла разглядеть старую себя. Мои яркие огненные волосы были пожаром, ярким и приметным, вбирающим в себя все вокруг и собирающим сотни взглядов. Глаза же оставались пепелищем, хранили в себе все то пожженное и уничтоженное пламенем длинных локонов. Мне не нравился их взгляд — слишком он был взрослым, что ли. Не подходил к маленькому и невинному детскому личику. Со временем я научилась пускать в них побольше ложного непонимания. Я умела улыбаться заученно и дежурно, обаятельно и смущенно. Растягивая пухлые губы в улыбке и обнажая белоснежные зубы, я никогда не могла заставить себя отзеркалить улыбку в глазах. После смерти человек обычно надеется на упокой, темноту или вечное блаженство. Я всегда была закоренелой атеисткой. Открыв глаза и увидев над собой голубое небо, я чуть было не решила, что заснула у себя во дворе и увидела такой нелепый кошмар о собственной гибели. Но нет. Попыталась было вскочить, пошевелить руками — плотно прижаты к телу, привязаны. Запеленали меня на славу. Оставалось лишь кричать и плакать, надрывая нежное младенческое горло. Хвала всем святым, ибо молитвы не ушли в пустоту: чьи-то старческие руки подхватили меня, попутно с беспокойством причитая. Как отпустила первая хандра адаптации, ребенком я старалась расти обычным. В меру активной, в меру растяпой. Поначалу все детские игры были новы и забавны, но время шло, и мне, будучи довольно взрослой в душе, все сложнее и сложнее было давить из себя ребячество. Я рано «научилась» читать, принялась за учебу. Бабушка смотрела и нарадоваться не могла, а я училась и училась, щелкая как орешки программу прошлых выученных лет. Разумеется никаким гением я не была и в помине, воскрешала лишь старые знания. Каково было удивление Марты Михайловны, когда шестилетка во всю начала болтать на трех языках и зачитывать ей отрывки из «Онегина»? Я принялась даже за ненавистные мне в прошлой жизни физику и математику, которые в этом теле давались гораздо легче — наверно сказывалось часовое влияние. От нечего делать в начальной школе я начала писать олимпиады и участвовать в конкурсах. Писала коротенькие рассказы в местные газеты и журналы, частенько забирала себе грамоты и опустошала призовые фонды в виде медалек из дешевого позолоченного металла. Затем на мои оценки и «необычайный талант» обратила внимание завуч, во совместительству бывшая в прошлом учительницей русского и литературы. Рассмотрев во мне восходящую звезду и подсуетившись, она с разрешения Марты Михайловны помогла собрать документы, дипломы и табели успеваемости. И чудом, клянусь, настоящим чудом, вырвала мне место в этой невероятной гимназии-пансионе. Уж не знаю, чем руководствовалась эта строгая, но добрая тетка, но благодарность в сердце я хранила до сих пор. Хоть гениальной я и не была, учиться очень любила. А здесь все к этому располагало — большая библиотека, обширная и тихая территория, множество грантов и поощрений для самых умных. Переступив порог пансиона в 10 лет, я полюбила его почти сразу же. С упоением читала книги на английском и французском, играла на фортепиано при школьном оркестре, вступила в клуб местных танцовщиц. Местная библиотекарша ласково называла меня Рыжуней, учителя души не чаяли, видя мое рвение и стремление к знаниям на фоне множества избалованных и ленивых ребят. Хорошие, среди них, конечно тоже были. Я быстро влилась в коллектив, нашла себе друзей, приятелей и несколько компаний. Ну и такой уж идеальной, какой видели меня учителя, точно не была. Мое сердце совсем не гнушалось прогулами уроков, списываниями, халтурой и ложью. Однако я не разрешала себе расслабиться больше дозволенного, и всегда исправно оказывалась на плаву, в числе лучших учеников потока. Поначалу никто не принял меня тепло. За спиной судачили из-за рыжих волос, отсутствия дорогих украшений, низкого роста — в общем, из-за всего, за что меня могли бы осудить любые озлобленные и избалованные дети. Однако на перешептывания я не обращала внимания, начиная водить дружбу с более милыми и приветливыми ребятами, а затем и находя подход к сплетницам и задирам. В лицо здесь никто ударить не мог, а вот подставить, пустить гадкий слух, завуалировано унизить — легко. Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы в идеале освоить все эти неприятные навыки. Выживание в клубке змей требовало определенных моральных лишений. Так как карманных денег у меня почти не водилось, я писала многим своим одноклассникам курсовые и работы по приемлемым ценам, притворяясь искренне увлеченной этим делом. Поначалу даже показушно отнекивалась от их денег, говоря что мне и своих хватает, однако воспитание и желание быть мне обязанными не позволяло им остаться в стороне, а потому откупаться они предпочитали деньгами, а не услугами. Я и не жаловалась, мне и не сложно, и копеечка в карман упадет. Деньги приходили также за победы в конкурсах и проекты, немного капало со стипендии, иногда чуть-чуть и бабушка отсылала. Впечатления сверхбогатой я не пыталась создавать — это было бы просто глупо, ведь высший класс в своих кругах знает все и обо всех. Я лишь старалась со стороны быть дочерью среднячков, представительницей вполне приемлемой здесь касты. Ветер взметнул в сторону длинные локоны, спутав прядь. С распущенными волосами у нас ходить не полагалось, но это правило, как и множество других, было чистой условностью. Я дошла до северного крыла первого этажа, где всегда было холодно и промозгло. Рядом располагался выход во внутренний дворик, куда я и направилась, посильнее закутавшись в черный пиджак. Ноги в юбке и тонких колготках обдало резким холодом, но я лишь упрямо двинулась дальше, выходя из мраморной арки и направляясь к скамеечкам, стоящим вокруг фонтана. Тут было очень зябко, но зато свежо и отрезвляюще. Я уселась на деревянную скамейку, поджала ноги и уставилась перед собой. Вперила взгляд в статую Хроноса, подрезающего крылья маленькому купидону. Внезапно вдруг нос учуял запах сигаретного дыма. Рецепторы обострились, но я подавила в себе желание повернуться к курящим, подсесть поближе, пустить дым поглубже в свои легкие. К сигаретам меня давно не тянуло, хотя первое время ломка была просто невыносима. Детское тело не требовало никотина на физиологическом уровне, но психологически я нуждалась в тонкой сигарете. Убийство прошлой зависимости я считала одной из первых своих побед в этом мире. Разумеется, курение в нашей школе было под одним из самых строгих запретов. Наряду с ночными прогулками, особенно в сопровождении лиц противоположного пола. Я, бывало, частенько таким грешила. Не с мальчиками конечно, но каждое полнолуние исправно отсиживалась в туалетах и дальних классах, наблюдая за кружащимися вокруг огненными цифрами. Это явление было очень странным, но меня ничуть не пугало. Мне нравилось сидеть и смотреть, как циферки, словно маленькие пташки, кружились вокруг меня, радуя взор. Иногда я пыталась самостоятельно управлять этой странной силой, но научилась лишь убирать, сворачивать и крутить спиралями. А еще призывать. Мой небольшой дар радостно и охотно откликался на мысли и визуализацию, однако работало это все лишь в полнолуние. Внезапно мне на плечи плюхнулась черная накидка. От неожиданности я вздрогнула, но через секунду услышала знакомый голос. — Заболеешь. Рядом со мной на скамейку опустился парень в школьной форме. Он придал своему лицу осуждающий вид, но я лишь улыбнулась. — И тебе привет, Кир. Он был одним из немногих моих близких друзей, и, пожалуй, единственным человеком, от которого я была готова терпеть упреки. Сквозь призму напускного раздражения в нем всегда слышалась настоящая братская забота. Кир был старше меня на пару лет, и рассказывал о себе мало. Он играл в футбол в нашей команде, часто ввязывался в спортивные склоки, но не вляпывался ни в какие проблемы. А еще никогда не говорил о своей семье. На все каникулы я неизменно оставалась в нашем пансионе, покидая его только летом, и на каждых каникулах мы с ним проводили время вместе. Он ничего не говорил, и я тактично не задавала вопросов. Мы начали общаться спонтанно. Просто однажды он защитил меня от хулиганов, потом я помогла ему с домашней работой, а затем слово за слово и зародилась дружба. — Опять эта осень, — парень облокотился рукой на спинку скамейки, задумчиво смотря в пустоту. — Паршивое времечко, да? Но ты совсем только не раскисай. — он повернулся ко мне, потрепав по голове рукой. Испорченную ветром прическу уже было не жалко. — Да я это… задумалась просто. А ты чего такой? — я вдруг обратила внимание на то, каким болезненным выглядел друг. Его кожа побледнела, под глазами пролегли темные круги. И сам он выглядел так, будто вот-вот и растает призраком. — Как и ты. — он растянул губы в насмешливой улыбке, — Осень. Мне показалось, что его голос звучал чуть тише обычного. Вновь накативший порыв ветра заставил зябко поежиться. Я обхватила себя за плечи, наблюдая за колыханием воды в фонтане. Сидящий рядом друг не тревожил и не лез в душу. Молча и задумчиво наблюдал за водой, думая о своем. Такую безмолвную поддержку я ценила больше всего. Видя, что тот не настроен на разговор, я не стала донимать его расспросами сейчас, но решила позже выяснить у парня причину его болезненного состояния. И постараться помочь.