Будущего нет

***

Женя раскрывает глаза в аккурат за пять секунд, как начнёт стучаться блуждающее, выискивающее крышу над головой нечто. Сердце бьётся громко и невпопад скромному вопрошению незнакомца, в животе что-то мерзотно копошится — скинь пустой пододеяльник и окажется, что ты уже вспорот, а в самом тёмном углу оно ёжится и дрожит в экстазе от человеческого тепла. Женя уже знает: Гости не отгрызают руку, что их кормит. Женя оставшимся кусочком здравого сознания пересчитывает в голове проживающих — никого, чья природа могла бы подтолкнуть к... Подобному. Хлопковая футболка липнет к спине. Женю спустя долгие дни вдруг бьёт озноб — ни то противнейше липко, ни то приятно до сомнительного чувства удовлетворения. Заглядывает украдкой в гостиную — Дима лежит на старом диване калачиком и хмурится в поверхностном сне. Чуть дольше задерживается в кабинете, смотрит на распластавшихся по горизонтальным поверхностям детей. Прежней беспечности в позах нет: а если и за ними придёт страшный дяденька в жёлтом костюме, тоже грубо схватит за ручонку и потащит за собой куда-то, откуда ещё Катенька не вернулась? Проходит к двери, утыкается в глазок. Ни черта без очков не видно, да и лампочка мигает как-то комически-пугающе, будто есть куда хуже. — Жень? — И оно, — это плохо представляемое "хуже" — оказывается, существует. Зрение не фокусируется до победного. Женя снова получает свои документы — он теперь официально в полиции, служитель народу и защитник правопорядка. Женя снова нарушает закон, — да как нарушает! — разрешая Дипломатору наглый побег, случайную колкость и лишнее касание. Женя снова разбивает висок об керамическую плитку, в последний миг ясного ума осознавая простую вещь: всё, что у них было, для Жени — один огромный, добровольный акт мазохизма. У Антона взгляд усталый и виноватый. Женя вздыхает тяжело, глаза трёт в попытке согнать к их уголкам крошку. — У тебя дом сгорел? — Нет, одному страшно. Не могу больше, — Антон звучит сбивчиво и непривычно, но силы на мало-мальское удивление у Жени иссякли на этапе факта встречи. Женя, раскрывая дверь, утруждает себя на "проходи". Подходит к тумбочке и возле старенького стационарного телефона — единственного предмета связи, что сейчас работает — нащупывает очки, по привычке вытирает линзы о краешек футболки. — А родители? Думал, что у них будешь, — словно их отношения (ровным счётом — никакие) предполагают такие раздумия. — Они уехали в Париж за дня четыре до того, как всё началось. Не могу связаться и понять, так же ли у них... "...или их уже нет" — предполагает новая реальность. Антон стоит прямо, смотрит прямо, бессмысленно, но приглядишься — потряхивает еле заметно, будто его сейчас стошнит накопившимся ужасом осознания, что смерть и вправду есть, что это не что-то далёкое и нескорое, что до неё и в привычной, нормальной жизни — рукой подать, а что говорить о нынешней. Женя первым пришедшим в голову жестом кладёт Антону на плечо ладонь. Похлопывает, заземляет сквозь вязкость не до конца проснувшегося понимания. Ведёт на кухню, оставляет дверь в неё открытой — окна ведь нет — и практически вслепую копается в вытащенной из подвесной полки коробке. Цепляется за острый уголок блистера, распознавая в нём нужные таблетки. Антона за спиной словно и нет: кажется, что прирос к табуретке и дышать прекратил насовсем, обратившись во что-то неодушевлённое. — Странно понимать, что всё может так легко закончиться, — голос Антона так неестественно резко разрывает тишину, как если бы кто-то включил запись на телефоне. Женя отламывает таблетку от блистера, от таблетки — половинку. В стакан наливает питьевой воды из бутылки, потому что сейчас почему-то не жалко её тратить. Почему-то Антон на это смотрит побитым псом. — И что дело... У Антона не поворачивается язык по-настоящему назвать Дипломатора "своим". Не после всего. — Что наше с Олежей дело, — пробует на вкус незнакомое имя, — в ситуации катастрофы ни для кого больше не имеет и не будет иметь значения. Всё было бесполезно. Антон отпивает пару мелких глотков. "Смерть Олежина была бесполезна," — подразумевается желанием всё свести к жертве ради людей, к жертве ради идеи, нежеланием показать Жене — по крайней мере сейчас, когда тот носом клюёт и слушает, хоть и не должен, и не обязан — как вина тыкает в него фактом: Олежа на это не соглашался. Олежа и не должен был быть жертвой, не он ведь был зачинщиком. Мёртв должен быть не он. — Всё выпей, а то не подействует, — хрипит Женя неразмявшимися связками. Антон молча, бездействием протестует секунды три, а потом сдаётся, допивает до дна — смысла в борьбе нет. — Будущего нет, Антон. Не в том смысле, что его, ну, нет. Может быть и нет — мы никогда об этом не знаем. Мысли ползут еле-еле, а время, кажется, бежит. Страшно, что Антон сейчас что-то с собой вытворит или пропадёт бесследно — нелогично это и глупо, нереализуемо. — Дипломатор повлиял на многих, на будущее многих. — На кого как. — А бывает так, что всем обязательно хорошо? Антон на это исподлобья косится по-детски обиженно — так, по крайней мере, кажется. Антона всё ещё маленько трясёт — в этом Женя уверен. — Из-за меня ты лишился работы, о которой мечтал, — аргумент, на его взгляд, достаточно весомый, чтобы Женя, разозлившись в точности так же, как и когда-то, обвинил Антона во всех совершённых грехах и дал разрешение на то, о чём просто подумать жутко. — Лишился, — спокойно, без намёка на смущение. Жене доставляет удовольствие замешательство, которым его щедро одаривают. — Но будь иначе, я бы сейчас в жёлтом костюме расхаживал. Знаешь вообще, как КЧС работают? Что они делают в карантинных зонах? Выдыхает, поправляет без надобности очки. — Ничего хорошего. Вспоминает, как отдал девочку, несмотря на дурное предчувствие. Жалеет, хотя знает: а что ещё было делать? Женя по-дружески хлопает Антона по плечу, мол: зла на тебя не держу. Антон, уставившись куда-то сквозь, монотонно царапает кожу у ногтя большого пальца. — Не обесценивай то, что могло кому-то принести хотя бы моментное облегчение. Дипломатор много кому по-настоящему помог. Женя останавливает себя в проёме двери, договаривает, не оборачиваясь: — Устраивайся где захочешь. Только в гостиную и кабинет не заходи, это буквально ближние к моей спальне комнаты, там дети спят. И да, спальня в конце коридора. Будет кто-то стучаться — разбуди, пожалуйста. Антон кивает в темноту.