Будущего нет

***

Антон заваливается к нему в комнату следующей ночью. Трясёт его раза в три сильнее, если не больше, чем в прошлую. Антон ошалело бегает взглядом, дышит с немалым усилием, опору для неуправляемого, кажущемуся самому огромным тела находит в дверном косяке, опору для сохранения хоть какого-то рассудка — в Жене. Женя подрывается с кровати автоматически, переживает, наверное, тоже. Антон опускается ему в ноги не из-за дрожащих коленей: как самый что ни на есть осознавший тяжесть своей вины преступник — Женя не успевает ничего осмыслить достаточно. Дёргается грузное тело в неслышимом рыдании, руки исступлённо разглаживают икры, ощупывают щиколотки, гонясь будто бы и за попыткой не упасть в себя внутрь и не погибнуть, и за желанием перед Женей попросить прощения, хоть немного убедить его в своей искренности, распластавшись и позволив на себя смотреть сверху вниз. Показать, что правда совестно, стыдно, тошно от себя самого. Показать, чтоб правда в это поверили. Женя небольшую свою ладонь Антону укладывает на темя, на волосы сухие от лютой жары, чешет макушку коротко стрижеными ногтями, как ластящимся собакам обычно чешут за ухом — хорошо и с толком. Антон будто бы бредит: шепчет всё, молит о чём-то, лбом горяченным обжигая влажную от слёз ткань на Жениной коленке. — Слышал бы, как я у Семён Палыча в кабинете орал, — шелестит сонно, посмеивается, стараясь хлипкое подобие спокойствия хоть чуточку передать Антону. — Он, конечно, выписал мне другую характеристику, не связанную с сомнительными взглядами. Потом, когда подостыл, работу в детсаду дал. Оно и к лучшему, слышишь? Я тебя ещё тогда простил. Антон своё лицо прячет, утыкаясь Жене куда-то выше коленки. Женя бережно и чуточку отстранённо успокаивает его: так же, как успокаивает и детсадовцев. Антону чуть больше пяти, дышит он всё размереннее, потому что разницы между ревущим Антоном и пятилетним мальчиком в истерике мало, её практически нет — так, по крайней мере, кажется. Монотонность действия Женю клонит обратно в беспокойный сон. — Как думаешь, Олежа правда покончил с собой? — Внезапно спрашивает отрывистыми вдохами-выдохами. Ладонь останавливается где-то у затылка. Антон отстраняется совсем чуть-чуть, моргает часто-часто, тычется впалой щекой прямо в линию жизни. Женя не возражает: разглаживает большим пальцем морщинистую кожу у века. — Не уверен. Слишком мало информации, даже для суицидника. — Думаешь, это как-то связано с Дипломатором? — Произносится непонятно, с смутной надеждой на непонятный результат: словно и хотят услышать подтверждение, и нет. Осечка: Женя вопреки профдеформации и в пользу эмпатии заставляет себя молчать, перебирая в голове слова хоть сколько-то мягкие. Безразличие засыхает, нехилой такой частью отцепляется от сердца кровяной корочкой, последним своим проявлением оставляя колючий, ноющий зуд, мол: ты знаешь, что при беспристрастности справиться было бы легче — пожинай плоды. — Учитывая, что Олежа писал тексты для манифестов, то не исключено. Антон застывает. Задумавшись, пересчитывает еле видимые в темноте жалюзи. Потом вздрагивает: — Убили? — И голос вздрагивает вместе с телом. Женя очерчивает Антонову линию челюсти костяшкой указательного пальца. — Не могу ничего утверждать наверняка, но... сам понимаешь. Антон сводит брови так, будто и не знает, что Женя имеет ввиду. На деле — знать не хочет. — Убить Олежу было бы логичным решением. И, пожалуй, единственным, чтобы Дипломатор перестал существовать. Антонова липкая кожа рук отпечатывается сахарно на икрах. Ногти тонкие, крепкие, цепко впиваются в Женину липкую кожу, отвратительно, ощутимо скользя на считанные миллиметры. — Даже если они и не догадались, какую именно роль играл во всём это Олежа, это был отличный ход, чтобы уязвить тебя, — сквозь зубы, сквозь дурноту, как можно ровнее. Женя рефлекторно дёргается, приказывает себе не противиться, а почему — сам не знает. И липко становится не только быть участником, но просто чем-то существующим этого мига. — Антон, пожалуйста. Алеет потная бледность, багровеют полумесяцы, расчерчивают поперёк шероховатые линии ногти. — Я ничего не изменю, — ненужное освещение ненужного факта. Душно и страшно до тока в теле. Антона будто бы здесь и нет — глаза сухие, безжизненные. — Ничего не изменится. Олежа мёртв — всё. Мёртв. Хоть бы кто-то постучался в дверь. — Мёртв, — повторяет Антон в ответ. А потом ослабляет хватку. И в глазах возвращается жалкое в них понятие жизни. За окном орудуют КЧС, перезаряжают винтовки, переговариваются, крысы, между собой. Бормочет во сне Дима, скрипит старым диваном в гостиной. Антон молчит. Смотрит глазами светлыми и почти пустыми — видно всё равно, что нечто зародилось. Женя задумывается о том, что явно боялся не того, чего действительно стоило. — Если вдруг Олежа придёт, впусти его, прошу. — Не обсуждается, — отрезает. Отрезает, понимая услышанное наполовину, как принято в нынешней тенденции: впустить Гостя — подвергнуть всех опасности, зачем думать дальше этого? — Посади нас в одну комнату, запри, не знаю, — Антон свои по-мерзкому тёплые ладони сжимает у Жени на коленях, будто бы по-мерзкому умоляюще он сейчас не просит о мерзком поступке. — Я хочу умереть так. Так будет справедливо. Жене бы сейчас сложиться в четыре части и завалиться потерянной вещью под кровать. Пылью покрыться. Не решать Антонов неуместный вопрос чести. — Проспись, пожалуйста, — вымученно и раздражённо. — Разве ты не понимаешь? — Желание погибнуть руками оболочки того, перед кем ты провинился? Нет, не понимаю. — Я должен был погибнуть, а не он, — дёргается веко, проступают на лице желваки. — Погибнешь, когда надо будет, а я не вправе решать это "надо", — Женя смахивает с колен чужие руки. — Ты сам знаешь, что это будет справедливо. Справедливо? — Пообещай мне, — напор не в просьбе, но принуждении сжимает виски до тупой боли. — Нет, — нечёткое "т" на конце шипит. Уши пробивает ультразвук, в судороге сжимается мышца, но где — неясно. — Жень, ты серьёзно думаешь, что мы выживем? У нас на каждый шаг — смерть. Ты веришь в то, что можно выжить? — жёстко, с знакомой Дипломаторской манерой, в Женю так упорно вкладывающую желание убиться. — Да я уже ни во что не верю, — дребезжит Женина интонация. Антон резкой сменой тактики — брови домиком и взгляд щенячий — умоляет и, псина, скулит: — Я не хочу себе другой смерти. Не заслуживаю. Женя, пожалуйста, это всё, о чём я тебя прошу. В дверь стучат. Антон оборачивается на звук, поворачивается на Женю. Отчего-то ждёт ответ здесь и сейчас. Давит. Злобно до невыносимого, до выжранной во вспоротом животе дырки. — Да пошёл ты, — сквозь зубы и где-то уже за дверью в спальню.