Будущего нет

***

Женя наматывает на палец шнурок домашних шорт. Блёклая фотография на тумбочке размывается в бесцветные пятна, но Женя помнит — родительская фотография с десятой годовщины свадьбы. Помнит завитые волосы матери, сладость сахара на тёмных прядях — лак для волос был непозволительной роскошью. Помнит точёную челюсть отца в вспененном мыле, облупленные стены ванной комнаты в отражении зеркала. Помнит классический костюм и вечернее платье на фоне изжившего своё ремонта — в ресторане контраст сгладился до приемлемого и маленький Женя перестал трястись, потому что яркие фигуры уже не резали глаз. Женя пытается сфокусироваться на улыбающихся лицах родителей — в голове от усилий боль пульсирует трещёткой. Сквозь жалюзи обманчиво медленно темень ночи обретает синеву. Женя хочет уйти, Женя уже понял, что сегодня никто не придёт, но сдвинуться не может: ввалился внутрь себя с головной болью, шершавым шнурком и маминой улыбкой с щербинкой. Тишина кажется гладкой, оглушающей, что на миг даже верится в то, что мир замер, время остановилось. Женя не думает о смерти, не думает о жертвах, ни о чём, собственно, не думает — когда такое было? Стук в дверь нервный, ровно три неровных раза. Женина тревожная работа головы активируется резко, он подбегает к глазку. Верить в увиденное не хочется. — Так? — Простите, вы же Евгений Селезнёв? Мой друг — Антон Звёздочкин, вы же знакомы — как-то говорил, что я могу к вам обратиться в случае чего... — Указательные пальцы мягко стукаются друг о друга. — По телевизору сказали, что оставаться одному нельзя. У Жени внутри беззвучно лопается желание жить дальше. — Я приходил к Антону, но он, кажется, не у себя, — Олежа тараторит почти по-детски непосредственно, будто не вопрос жизни и смерти стоит. — Кроме Антона в городе у меня никого больше нет. К незнакомцам идти страшно: вдруг кто-то гостем окажется, знаете ли, а вы- — Я не впущу тебя, — Женя выталкивает из себя слова через оцепенение. Олежа замолкает. Как прошлые проходимцы не проклинает, не угрожает и даже не подкупает. Интересуется запоздало, поражённо: — Почему? Женя не знает, почему соглашается на подобное. — Тебя убили девятнадцатого июня, год назад, — осадок на языке остаётся после таких страшных, сухо произносимых слов. — Из-за вашей с Антоном политической деятельности. Олежа моргает большими, безжизненными глазами, намертво упираясь взглядом в глазок. Кукла с Олежиной памятью. — Антон жив? — Жив. Готов побороться с винтовкой? Олежа коротко мотает головой из стороны в сторону с нечеловеческой точностью амплитуды. Как крепко держится к позвоночнику эта голова? — Ты можешь меня убить? Я не хочу никому нанести вред. Под ногами низко поскрипывают половые доски. Женя в растерянности отмалчивается, дожидаясь от спятившего мира больше подтверждений услышанному. — Я отойду на семь-десять метров, — рассказывает Олежа со знанием дела, намечая план работы. — А ты выстрелишь. Вот-вот выйдет солнце и оно сожжёт моё тело — тебе не о чем переживать. Так будет правильно. Женю вот-вот вывернет наизнанку. Фарфоровая кожа вызывает ещё один рвотный позыв. — Если ты так просишь, — почти беспристрастно. И Олежа правда разворачивается и уходит. Отмеряет шагами обещанные метры, повернувшись к дому спиной — Женя клянётся, что видит под одеждой выпирающие позвонки. Женя, раскрыв дверь, верно устраивает в руках оружие: как его давным-давно учили. Олежа стоит мелкой фигуркой, ожидая своей участи: ручки, да ножки на изношенных шарнирчиках. У Жени и руки дрожат, и ноги подкашиваются, а выстрел выходит точный — напряжение жизни покидает тело. Перед глазами ни одного кошмарного видения, ни одного раздирающего уши звука. Солнце равнодушно выглядывает одной макушкой, освещая маленькое, хрупкое существо без дыхания. Женя подавляет соблазн сгореть дотла.