Призрак за школьной партой

| • ~ ⟨‹ Прыгни с крыши лебедем и надейся, что в следующей жизни родишься с причудой. ›⟩ ~ • |

      Слова выжглись в сознании Кацуки Бакуго ещё утром, но теперь они отдавались в его висках тупой, ритмичной болью, под стать стуку каблуков по бетонным ступеням. Он поднимался наверх, на самый верхний этаж старого школьного корпуса, где пахло пылью, мелом и забвением. Его собственное дыхание казалось ему чужим – резким, прерывистым, слишком громким в звенящей тишине после уроков.       Дверь на крышу, как он и ожидал, была заперта на тяжелый амбарный замок, ржавый от времени и дождей. Кацуки хмыкнул – коротким, отрывистым звуком, который должен был звучать презрительно, но вышел каким-то сдавленным.       «Ну и хорошо», – пронеслось в голове мысль-оправдание, мысль-спасение. Если дверь закрыта, значит, туда никто не прошёл. Значит, всё в порядке. Логика была железной, неоспоримой. Он в неё вцепился, как в якорь.       Парень резко развернулся и шагнул в ближайший открытый кабинет – кабинет физики, если судить по схемам на стенах. Класс был пуст. Ряды парт стояли ровными шеренгами, как немые свидетели. Последний луч угасающего дня, пробивавшийся сквозь грязь на окнах, лежал на полу длинной пыльной полосой, в которой кружились миллионы мельчайших пылинок. Кацуки прошел сквозь нее, не оставляя тени, и подошёл к распахнутому настежь окну в противоположной стене. Тому, что выходило прямо на внутренний школьный двор.       Он выглянул.       И сердце его, уже бившееся где-то в горле, на миг замерло.       Внизу, у края маленького заросшего ряской пруда, стоял Изуку. Его зелёные волосы, обычно такие непослушные, теперь мокрыми прядями лепились ко лбу и вискам. Плечи мелко, предательски вздрагивали. В руках он сжимал свою жёлтую, промокшую насквозь тетрадь – ту самую, тринадцатую по счету, которую Кацуки взрывом обратил в пепел всего пару часов назад. Теперь она была выловлена из воды, безнадежно испорчена, разбухла и была прижата к груди так крепко, будто это было единственное, что осталось в этом мире. Вода с неё капала. Медленно, неумолимо.

Кап. Кап. Кап.

      Каждая капля падала в лужу у его ног, и звук этот, тихий и чёткий, почему-то долетал до Кацуки сквозь два этажа, заглушая всё остальное. Он следил, как Изуку, не поднимая головы, поплёлся прочь, маленькая, сгорбленная фигурка в слишком большом пиджаке. Пока он не скрылся за углом здания, растворившись в сгущающихся сумерках.       «Всё в порядке, – попытался убедить себя Кацуки, отрываясь от окна. – Деку не собирается умирать. Что и следовало ожидать. Он бы не решился. Он… не решается никогда».       Он проглотил комок, внезапно вставший в горле.       «Хорошо».       Кацуки закрыл глаза. Всего на секунду. За этой вековой пылью на стёклах, за этими каплями воды он вдруг увидел другое. Увидел, как сам, ещё в младших классах, кричал этому же зелёноволосому мальчишке, протягивавшему руку: «Не лезь ко мне, Деку! Отстань!» Увидел, как год за годом этот настырный огонёк в чужих глазах постепенно гас, замещаясь покорностью, а потом… пустотой. И его собственные слова сегодняшнего утра прозвучали в памяти не с привычной едкой победностью, а с леденящей, абсолютно новой интонацией. Не как вызов. Как приговор. Данный самому себе.       Он резко открыл глаза, словно отгоняя наваждение.       — Глупости, – прошипел он в тишину класса. – Чушь собачья.       Он хмыкнул снова, но в этом звуке не было ни уверенности, ни силы. Была трещина.       «Он не решится. Не-до-тё-па».       Но ноги уже сами понесли его прочь. Он почти выбежал из кабинета, с грохотом слетел с лестницы, даже не касаясь перил. Его сердце, обычно бившееся ровной, мощной дробью победителя, теперь отбивало какой-то сбивчивый, панический ритм. В ушах нарастал гул – низкий, навязчивый, как шум приближающегося поезда в туннеле.       Он вытолкнул тяжелую входную дверь и оказался на школьном дворе.       Мир изменился. Резко и бесповоротно. Утром солнце слепило глаза, плавило асфальт, было душно и жарко. Теперь же небо затянулось сплошной свинцовой пеленой. Холодный, колкий ветер рвал полы пиджака. Моросил мелкий, противный дождь, больше похожий на ледяную пыль. Мистика. Или закономерность. Вселенная, вдруг синхронизировавшаяся с чем-то внутри него.       Кацуки замер посреди пустой площадки. Нехорошее предчувствие, тлевшее в нём с самого утра, вдруг вспыхнуло ослепительным, ужасающим пламенем, заполнив всё его существо. Горло сжалось. В висках застучало.       И тогда он услышал.       Сначала – тихий, завывающий свист. Будто что-то очень тяжелое и очень хрупкое разрезает воздух. Падение. Стремительное. Неумолимое.       Потом – удар. Глухой, мягкий, страшно негромкий для такой высоты. Не звонкий, как падение металла, а приглушенный, живой и от этого в тысячу раз ужаснее. Хлюпающий хлопок, от которого содрогнулась земля.       И сразу за ним – хруст. Отчетливый, сухой, как ломающиеся ветки. Только это были не ветки. Это было что-то живое. Слишком живое. То, что следом хрипло выдохнуло.       И снова – хлюпанье. Уже тихое, булькающее. И звук капель. Но теперь это был не дождь.

Хлюп. Хлюп. Хлюп.

      Время замедлилось, растянулось в тягучую, кошмарную паутину. Кацуки, преодолевая невероятное сопротивление собственного тела, заставил себя обернуться. Заставил опустить взгляд.       Там, на промокшем асфальте у фундамента школы, раскинулось пятно. Оно было темнее мокрого бетона. Темнее грязи. Оно было густым, почти черным в сумерках, и от него во все стороны расходились тонкие, причудливые щупальца-ручейки. В центре этого пятна лежала фигура в знакомом школьном костюме. Знакомые зелёные волосы, теперь слипшиеся от влаги и чего-то липкого. Знакомое веснушчатое лицо, обращенное к серому небу.       Изуку Мидория. Который всё-таки нашёл путь на крышу – через чёрный ход, через пожарную лестницу во дворе. Который упал оттуда не лебедем, как в глупой, жестокой шутке, а просто шагнул в пустоту спиной вниз – потому что так, наверное, было не так страшно. Который лежал теперь, бездыханный и сломанный, а по его бледным, уже не живым щекам всё ещё текли струйки – дождевой воды или последних, не пролитых при жизни слёз.       — ...Деку?...       Собственный голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом, который тут же унёс ветер.       Кацуки не чувствовал ног. Не чувствовал холода, который пробирал до костей. Он чувствовал только тепло. Странное, предательское тепло на своей щеке. Что-то текло по ней, нагревая кожу в леденящем воздухе. Он был этому безумно, иррационально благодарен. Это тепло было единственным доказательством, что он ещё жив. Что этот мир ещё существует.       Но тут же, следом, нахлынул новый, всепоглощающий ужас.       А что, если это тепло – не его?       Что, если это – последнее прикосновение? Тихий упрёк? Дуновение того, что только что перестало быть Изуку Мидорией и стало чем-то другим? Призраком? Тенью? Обвинением, которое теперь навеки поселится в его душе?       Он стоял под холодным дождём, глядя на тело бывшего друга, первого и последнего, которого он сам же и загнал на край крыши. И не знал, плачет ли он сам от этого зрелища.       Но ему было холодно. Космически, абсолютно холодно где-то глубоко внутри, там, где раньше горел неугасимый огонь.       А дождь лил и лил, смывая границы между небом и землёй, между прошлым и будущим, между живым и мёртвым. Смывая всё, кроме одного – тяжелого, окончательного щелчка в тикающих часах судьбы.