Призрак за школьной партой

Школа после смерти Изуку Мидории не изменилась. И это было самым страшным. Парты стояли на тех же местах. Доска была вымыта той же тряпкой. Учитель математики монотонно выводил формулы, и мел скрипел с тем же противным, пронзительным звуком, что и раньше. Но для Кацуки Бакуго всё изменилось. Звуки стали приглушёнными, будто он находился под водой. Слова учителя доносились как через вату. Он чувствовал на себе взгляды — быстрые, украдкой брошенные, полные неловкости и немого вопроса. Они знали. Все знали, что случилось. И все знали, что он, Кацуки, был последним, кто видел Изуку живым. Последним, кто с ним говорил. Тем самым разговором. Он смотрел в окно. Дождь кончился, но небо оставалось свинцовым. На ветке голого дерева за окном сидела ворона и смотрела прямо на него. Чёрная, неподвижная. Он отвёл взгляд. А потом увидел его. Сначала это было краем глаза. У доски, рядом с учителем. Смутная, полупрозрачная фигура в знакомом пиджаке. Кацуки дёрнулся, стул скрипнул. Учитель обернулся, бросил на него недовольный взгляд. Фигура исчезла. «Галлюцинация», — прошипел он про себя, впиваясь ногтями в ладонь. Боль была реальной, острой. Он не спал нормально три ночи. Это могло быть что угодно. Провал психики. Раскаяние, принявшее зримую форму. Чёрт, он даже предпочёл бы, чтобы это было так. Но потом он появился снова. Теперь — сидящим за партой позади Кацуки. На той самой, что раньше была пустой. Кацуки почувствовал холодок на затылке, мурашки побежали по спине. Он медленно, преодолевая оцепенение, обернулся. Изуку сидел, положив голову на сложенные на парте руки. Его зелёные волосы были такими же непослушными, веснушки — такими же яркими на бледной коже. Но сквозь него была видна текстура дерева парты. И сквозь его полузакрытые веки словно мерцал не свет, а сама тишина. Он не дышал. Не шевелился. Кацуки замер. В горле пересохло. Он хотел крикнуть. Наорать. Пригрозить взрывом, чтобы эта… эта тень исчезла. Но из его сдавленной груди вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Изуку открыл глаза. Они были такими же зелёными, большими, немного грустными. Но теперь в них не было ни страха, ни надежды, ни даже той пустоты, что Кацуки видел в последний раз. В них было что-то… безмятежное. И бесконечно далёкое. Как взгляд человека, смотрящего на мир из-за толстого, небьющегося стекла. Он улыбнулся. Едва заметно. Уголки губ дрогнули. И Кацуки услышал. Не ушами. Внутри головы. Тихий, чистый голос, похожий на шелест страниц или звук падающей капли воды в глубоком колодце. — Каччан… Кацуки резко отвернулся, уткнувшись взглядом в учебник. Буквы плясали перед глазами. «Не может быть. Не может. Я схожу с ума. Это вина. Только вина». — Не грусти… Голос был мягким. Без упрёка. Без злобы. В нём была такая пронзительная, невыносимая доброта, что у Кацуки сжалось всё внутри. Его собственная ярость, его вина, его страх — всё это было громким, грязным, уродливым. А этот голос был тихим и чистым. Как прощение, которого он не просил. И которого не заслуживал. «Убирайся», — мысленно проскрежетал он, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу. «Убирайся, убирайся, убирайся…» — Прости… Это слово прозвучало так тихо, что его почти не было. Как последний вздох. Кацуки почувствовал, как по его щеке скатывается что-то горячее. Он яростно смахнул это тыльной стороной ладони, но следующая капля уже катилась следом. Он поднял взгляд. Изуку всё ещё сидел там. Он смотрел на Кацуки с лёгким, печальным пониманием. Потом его образ стал мерцать, таять, как дым на ветру. Через секунду парта снова была пуста. Урок закончился. Звонок прозвучал для Кацуки как взрыв. Он вскочил с места, с грохотом задвинув стул, и почти выбежал из класса, не обращая внимания на недоумённые взгляды одноклассников. Он мчался по коридору, не зная куда. Просто вперёд, прочь от этого кабинета, от этой парты, от этого голоса в голове. Он влетел в мужской туалет, захлопнул дверь кабинки и прислонился лбом к холодному пластику стенки. Его дыхание срывалось, сердце колотилось как бешеное. «Прости». Он сказал «прости». Ему. Чёртов суицидник, который взял и свалил всю свою жалкую жизнь на его плечи, теперь извиняется? За что? За то, что позволил довести себя до края? За то, что сделал его, Кацуки, убийцей, даже не прикоснувшись к нему? Ярость поднималась в нём волной, горячей и знакомой. Он ударил кулаком по стенке. Раз. Потом ещё раз. Боль в костяшках была хорошей. Реальной. Она заглушала всё остальное. Но когда эхо удара стихло, в тишине туалета он снова услышал. Не голос. Шёпот. Множество шёпотов. Они доносились отовсюду — из-под раковин, из вентиляции, из тёмных углов. Нечленораздельные, печальные, злые, тоскливые. Он зажмурился. — Заткнитесь, — прошипел он. — Заткнитесь, заткнитесь, все заткнитесь! Он открыл глаза и увидел их. В тусклом свете ламп дневного света по стенам туалета ползли тени. Но это были не просто тени от труб. Они шевелились. Принимали смутные очертания — лица, руки, открытые рты. В зеркале над раковиной, вместо его собственного отражения, на секунду мелькнуло бледное лицо с тёмными кругами под глазами и беззвучным криком на губах. Другого ученика? Из другого времени? Кацуки отшатнулся, спиной ударившись о дверцу. Он видел. Чёрт возьми, он видел. Это не были галлюцинации. Это не было чувством вины. Школа, эта старая, проклятая постройка, была полна ими. Призраками. Остатками. Болью, которая не могла уйти. И смерть Изуку, похоже, распахнула для Кацуки дверь в этот мир. Или он сам своей виной пробил в себе дыру, сквозь которую теперь просачивалась эта леденящая реальность. Дверь в туалет скрипнула. Кацуки замер. Вошёл кто-то из старшеклассников, что-то невнятно бормоча под нос. Он прошёл к писсуару, даже не глядя в сторону кабинок. Тени на стенах замерли, затем медленно отступили, растворились. Зеркало снова показывало лишь грязную плитку и потолок. Кацуки выдохнул. Его руки дрожали. Он вышел из кабинки, подошёл к раковине, плеснул ледяной воды в лицо. Капли стекали по щекам, смешиваясь со слезами, которых он уже не пытался скрыть. В зеркале он видел только себя. Измождённого, с красными глазами, с лицом, на котором застыла не детская злость, а взрослый, животный ужас. А где-то за его отражением, в глубине стекла, ему почудился лёгкий, зелёный отсвет. И снова тот тихий, нездешний шёпот: — Не бойся, Каччан… Я тут. Кацуки резко вытер лицо рукавом и вышел из туалета. Он уже не бежал. Он шёл медленно, ощущая каждый свой шаг по холодному линолеуму. Он чувствовал их взгляды — не одноклассников, а других. Из-за углов. Из-под лестниц. Из тёмных окон пустых классов. И где-то среди них — один самый тихий, самый грустный и самый добрый взгляд. Который, казалось, не обвинял, а жалел. И от этого жаления было в тысячу раз хуже.