Призрак за школьной партой

      Дни слились в один непрерывный, тошнотворный кошмар. Кацуки Бакуго, который всегда жил в мире фактов, силы и чётких границ, теперь существовал в полумраке, где реальность плавилась по краям. Он больше не спал. Если закрывал глаза — видел падающее тело. Если открывал — видел их.       Изуку был лишь одним из них. Самым тихим. Самым… человечным. Он появлялся реже, обычно в моменты, когда Кацуки был на грани. Сидел на подоконнике пустого кабинета химии, качал ногами и смотрел на дождь. Стоял в конце тёмного коридора, светясь едва уловимым зелёным свечением, будто светлячок, затерявшийся в каменных джунглях. Он никогда не приближался. Никогда не говорил больше того первого «прости». Он просто был. Напоминание. И, странным образом, единственная точка спокойствия в этом нарастающем безумии.       Потому что остальные… остальные были другими.       Сначала Кацуки думал, что это просто искажения — игра света и тени, усталости и горя. Но они стали настойчивее. Чётче.       Он заметил Пожирателей тишины. Они жили в самых тихих углах школы — в кладовках, забитых старыми партами, в пространстве под лестницей, где пахло плесенью и крысиным помётом. Они были похожи на сгустки липкой, чёрной тени, но с множеством мелких, блестящих, как у насекомого, глаз. Когда наступала тишина — например, во время самостоятельной работы, — они начинали шевелиться. Ползти по стенам, капать с потолка жидкой, неслышной каплей. Они не приближались к людям. Они просто… наблюдали. И Кацуки чувствовал, как их внимание — холодное, безразличное, лишённое всякой мысли — скользит по его коже, оставляя ощущение липкой плёнки.       Однажды, проходя мимо запертой комнаты для уборочного инвентаря, он услышал слабый плач. Детский, испуганный. Инстинктивно он дёрнул ручку — дверь была заперта. Заглянул в замочную скважину. Внутри, в кромешной тьме, сидело маленькое, сгорбленное существо. У него были слишком длинные, тонкие руки, которыми оно обхватывало свои колени, и огромная, лысая голова. Его плач не был звуком. Это была вибрация, от которой дрожала дверь и ныли зубы. Существо подняло голову. Вместо лица у него была лишь впадина, из которой сочился тусклый, жёлтый свет.       Кацуки отпрянул. Плач тут же прекратился.       Потом были Те, что шепчут в уши. Они не имели формы. Они были подобны искажению воздуха, дрожанию в самом уголке зрения. Но когда кто-то из учеников злился, замыкался в себе или тихо плакал от стресса, эти существа собирались вокруг них, как мухи на рану. Кацуки видел, как мерцающий ореол обвивается вокруг головы рыдающей после проваленного теста одноклассницы, и слышал, как в её уши вливается поток едва различимых, ядовитых шёпотов: «Ты ничтожество… Никогда не получится… Все смеются…» Девочка всхлипывала всё громче, зарывая лицо в руки. Никто, кроме Кацуки, не видел, как сущность, насытившись её отчаянием, отплывала прочь, став чуть плотнее, чуть реальнее.       Хуже всего были Ходячие шрамы. Они обитали в местах, где когда-либо проливалась кровь или случалась сильная боль. В спортзале, где пять лет назад ученик сломал шею, упав с каната. В кабинете биологии, где давным-давно произошло отравление реактивами. В том самом углу школьного двора под пожарной лестницей.       Они были самыми чёткими и самыми отвратительными. Это были не призраки людей, а призраки травм. Искажённые, мутировавшие отпечатки мгновения страдания. Тот, что в спортзале, был похож на спираль из вывернутых суставов и натянутой, синеватой кожи, бесшумно вращающуюся под потолком. Тот, что в кабинете биологии, напоминал гигантский, пульсирующий химический ожог на самой стене, с волдырями, в которых что-то шевелилось.       А под лестницей…       Кацуки не мог заставить себя подойти туда ближе, чем на десять метров. Но ему не нужно было подходить. Он видел. Это было не тело Изуку. Это было нечто, сформированное из самого акта падения. Бесформенная, колеблющаяся масса, напоминающая то разбитый куклой мешок с опилками, то брызги тёмной жидкости, застывшие в момент удара. От неё исходило не холод, а странная, притягательная пустота. Голодная пустота. Она не шевелилась. Она просто была — гниющая, укоренившаяся в этом месте психическая гангрена.       Сегодня, на уроке литературы, Кацуки увидел новое.       Учительница говорила о «Преступлении и наказании». Говорила о муках совести. Кацуки смотрел в окно, на голые ветки, пытаясь не видеть, как по потолку над головой отличника, яростно строчащего конспект, ползёт Пожиратель тишины.       И тогда движение у самой стены, рядом с шкафом, где хранились старые портреты писателей, привлекло его внимание.       Оно было маленьким. Размером с кошку. И на удивление… чётким. Казалось почти физическим. Оно состояло из чего-то, напоминающего спутанные рыболовные лески, колючую проволоку и сломанные карандаши, свитые в тугой, беспокойный клубок. Из центра клубка торчали десятки бледных, тонких, как у младенца, пальчиков, которые беспрестанно теребили, крутили и рвали эти лески и проволоку. Оно издавало звук — тихое, неумолкаемое потрескивание, как будто кто-то без конца ломал сухие веточки.       Существо методично, с болезненным усердием, запутывало само себя. Пальчики тянули петли, завязывали узлы, а другие тут же пытались их распутать, но только затягивали туже. Это было настолько отчаянное, бессмысленное действие, что от него становилось физически плохо.       И оно смотрело. Не глазами — у него их не было. Но Кацуки чувствовал на себе его внимание. Оно знало, что он его видит. Пальчики замедлили свою суетливую работу. Клубок повернулся в его сторону.       И тогда в голове Кацуки, поверх потрескивания, прозвучал голос. Но не тихий, как у Изуку. Это был скрипучий, множественный шёпот, будто десятки голосов говорили в унисон, чуть навылет.

Запутался? Запутался? Запутался? Все ниточки… концы… где концы? Помоги распутать. Помоги. Или… запутаем тебя. Давай запутаем. Вместе веселее.

      Кацуки почувствовал, как холодный пот выступил на спине. Он не двинулся с места, но его рука сжалась под партой, готовая высечь искру.       — Бакуго? — раздался голос учительницы. — Вы нас слышите?       Он медленно перевёл взгляд на неё. Весь класс смотрел на него. Существо у стены, почуяв внимание людей, съёжилось, стало полупрозрачным и растворилось в тени шкафа. Потрескивание стихло.       — Да, — хрипло выдавил он.       Учительница покачала головой и продолжила урок.       После звонка Кацуки вылетел из класса последним. Он шёл по коридору, и стены, казалось, дышали. В каждом тёмном уголке шевелилась тень. Из-за закрытой двери актового зала доносилось приглушённое, многоголосое пение — красивое, но бесконечно печальное. Он знал, что если откроет дверь, там никого не будет. Только пыль на сцене.       Он свернул в самый безлюдный коридор — в старом крыле, где шли ремонты. Воздух здесь пах пылью и старой штукатуркой. Он хотел только одного — уединения. Минуты тишины, где нет этих… вещей.       И тогда он увидел её.       Девочку. Лет десяти. В старомодном, чистом платьице. Она стояла посреди коридора, спиной к нему, и смотрела на заколоченное досками окно. Её светлые волосы были заплетены в аккуратные косы. Она казалась такой реальной, такой живой, что у Кацуки на секунду перехватило дыхание. Может, это просто заблудившаяся ученица из младшей школы?       Она медленно повернулась.       Лицо у неё было милым, кукольным. Но слишком неподвижным. И она улыбалась. Широкая, неестественная улыбка, растянувшая губы до ушей. Глаза были огромными, стеклянно-синими и совершенно пустыми.       — Играть будешь? — спросила она. Голосок был звонким, детским.       Кацуки замер. Каждый инстинкт кричал об опасности.       — Со мной никто не играет, — продолжила девочка, не переставая улыбаться. — Они все ушли. А я осталась. Навсегда.       Она сделала шаг вперёд. Её маленькие туфельки не издали ни звука на бетонном полу.       — Давай поиграем в прятки? Ты спрячешься, а я найду. Я всегда нахожу.       Ещё шаг. Теперь Кацуки видел, что края её платья слегка размыты, будто тронутые временем. А за её спиной, на стене, отбрасывалась не детская тень, а нечто длинное, колышущееся, с слишком большим количеством конечностей.       — Или… — она склонила голову набок. — Давай сыграем, как тогда? Когда большая девочка упала с лестницы здесь? Хрусть! Как интересно!       Её улыбка стала ещё шире, обнажив ровные, мелкие зубы. Слишком много зубов.       Кацуки отступил. Руки сами собой поднялись в боевую стойку, ладони начали потрескивать мелкими, предупреждающими искрами.       Девочка засмеялась. Звук был похож на бренчание разбитого стекла.       — Ой, не хочешь? Жаль. Тогда…       Она исчезла. Не растаяла, не отступила в тень. Просто в одном месте была, а в другом — нет.       И тут же он почувствовал ледяное дуновение прямо за ухом. И детский, шёпоток:       — Я всё равно найду. Мы все тебя найдём. Ты теперь наш.       Кацуки рванулся вперёд, не оглядываясь. Он бежал по пустым коридорам, сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Он бежал, пока не выскочил на относительно людную, центральную лестницу.       Прислонившись к холодным перилам, он пытался отдышаться. Вокруг него ходили живые, нормальные ученики. Смеялись, спорили, торопились на занятия. Никто не видел. Никто не знал.       Он поднял голову и увидел его. Изуку. Тот стоял на площадке этажом выше, опершись о перила, и смотрел вниз, прямо на Кацуки. На его лице не было улыбки. Только глубокая, бездонная печаль. И понимание. Он видел всё. Видел, как мир, который он покинул, теперь разверзся и показывает Кацуки своё истинное, гнилое нутро.       Он медленно покачал головой. Не в осуждение. Скорее, с сочувствием. Как бы говоря: «Я предупреждал. Это теперь и твой мир тоже».       Потом он поднял руку — прозрачную, светящуюся — и указал куда-то за спину Кацуки. Туда, где висело старое, потускневшее зеркало в тяжёлой раме.       Кацуки обернулся.       В зеркале, среди отражений бегущих учеников, он увидел себя. Бледного, с дикими глазами. И за своим отражением, плотно прильнув к нему спиной, стояла та самая девочка в платье. Её лицо было скрыто его волосами, но видна была её ужасающая, растянутая улыбка и тонкая, белая ручка, обвившаяся вокруг его шеи на отражении.       Она смотрела на него через зеркало. И махала.       Кацуки отпрянул. Зеркало показывало теперь лишь обычную лестницу.       Он поднял глаза наверх. Изуку уже исчез.       Кацуки Бакуго медленно сполз по стене и сел на холодные ступеньки, опустив голову на колени. Вокруг кипела жизнь. А он сидел в эпицентре кошмара, который не кончался.       Он понял. Это не галлюцинации. Не наказание. Это видение. Дверь, которую открыла смерть Изуку, уже не закрыть. И за ней — целый мир. Мир, который всегда был здесь, под тонкой плёнкой реальности. И теперь он видит его во всей его уродливой, голодной, бесконечной красе.       И самое страшное было то, что где-то в этом новом, жутком мире, среди шепчущих теней и ходячих шрамов, было одно тихое, зелёное свечение. И оно было единственным, что казалось хоть сколько-то… безопасным.