Зов будущего

Прошло ещё три дня. Три дня изнурительных тренировок, когда мышцы ныли, а дыхание срывалось, но никто не жаловался. Три дня тихих ночных разговоров — вполголоса, в тени коридоров, когда Харука и Мичиру, Усаги и Мамору, Рей и Макото, все они по очереди находили друг друга, чтобы просто побыть рядом, не думая о завтрашнем дне. И три дня медленного, мучительного восстановления Дораны. Её силы возвращались — капля за каплей, словно вода сквозь трещины в иссохшей, растрескавшейся земле. Каждое утро она вставала чуть раньше, каждое утро делала чуть больше. Она уже могла стоять без поддержки — твёрдо, прямо, как и подобает королеве. Даже прошлась по коридорам замка, опираясь лишь на руку Аэрис, которая неотлучно парила рядом, как верная тень, как маленький, светящийся ангел-хранитель. Но до прежней мощи было далеко. Очень далеко. Тёмное пятно на боку — тот самый вампирический след, оставленный клинком Яна, — пульсировало слабым, но неумолимым ритмом. Как второе сердце. Как напоминание о том, что часть её сущности, часть её силы, часть самой планеты Уран, всё ещё в плену у врага. Оно не болело — оно ныло, глухо и тяжело, отдаваясь в костях, в суставах, в каждом вдохе. И в этот день, когда Дорана в очередной раз пыталась призвать хотя бы малую толику своей ураганной силы — когда ветер послушно, но вяло закружился вокруг её пальцев, не превращаясь в ураган, а только шепча о том, что когда-то было, — экраны в командном центре вспыхнули знакомым фиолетовым светом. Киёка. Королева Сатурн. Её лицо на голограмме было бледнее обычного — под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию, — но в глазах горела решимость. Такая, какая бывает только у тех, кому нечего терять. — Мама Дорана, — начала она без предисловий, без приветствий, без лишних слов. Время истекало. — Времени почти не осталось. Токико подтвердила: Ян готовит массированную атаку. Он больше не будет ждать — он пойдёт на прорыв в ближайшие часы. Но у нас есть окно. Узкое, опасное, смертельно рискованное, но есть. Она перевела дыхание — глубоко, как перед прыжком в воду, — и продолжила: — Ты должна лететь на Землю. К Серенити. Её сила восстанавливается слишком медленно — дольше, чем мы рассчитывали, дольше, чем мы можем себе позволить. Но если вы будете вместе — твоя стихия и её свет, ветер и кристалл, — процесс пойдёт быстрее. Гораздо быстрее. Она сделала паузу, и в этой паузе было столько надежды, что у всех перехватило дыхание. — Вы нужны друг другу, чтобы исцелиться полностью, — добавила Киёка тише. — Это единственный шанс вернуть вас обеих в строй до финальной битвы. Единственный. Дорана молчала. Её пальцы — бледные, тонкие, ещё не набравшие прежней силы — сжали подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Оставить замок. Оставить Миранду — этот осколок Урана, который она возродила из памяти, который стал её домом, её крепостью, её последним убежищем. Оставить Аэрис. Оставить стены, которые помнили её голос. Оставить… их. — А Миюки? — спросила она тихо. Так тихо, что, казалось, ветер заглушил бы эти слова, если бы он был здесь. Но ветер молчал. И в этом тихом голосе было столько боли — острой, живой, незаживающей, — что у присутствующих сжались сердца. Даже у тех, кто не знал её дочери. Киёка опустила взгляд — впервые за этот разговор. Её фиалковые глаза, такие глубокие, такие древние, дрогнули. — Миюки… — Она сглотнула, собираясь с силами. — Мы нашли её. Хранительница Аэрис и Токико, королева Плутона, смогли пробить блокировку. Ян не ожидал, что мы будем искать так настойчиво — он думал, что мы сломлены, что мы боимся, что мы не рискнём. Она подняла глаза, и в них горел огонь. — Она в темнице на границе измерений. Там же, где была на голограмме. Защита вокруг неё мощная — он вложил в неё часть своей силы, — но… не рассчитанная на атаку извне. Он держит её как приманку, как крючок, как нож, приставленный к горлу. Он не верит, что кто-то рискнёт сунуться в самое сердце его территории. Он считает нас трусами. Она подняла глаза на группу воинов из прошлого — на их юные, напряжённые лица, на их сжатые кулаки и горящие взгляды. — Поэтому лететь туда должны не мы, ослабленные годами битв, потерявшие часть своей силы, уставшие до костей. Лететь должны вы. Она перевела взгляд на Харуку и Мичиру — на тех, кто был для неё матерями в этой временной линии, кто вырастил её, защитил, научил не бояться своей силы. — Ваша сила ещё целостна. Ваши талисманы не знают истощения. Ваши сердца ещё не ожесточились годами войны. И вы… — Её голос дрогнул. — Вы её родители. В этой временной линии. Даже если вы ещё не знаете этого будущего, даже если вы смотрите на неё как на чужую, ваша связь с ней глубже, чем вы можете представить. Глубже крови. Глубже магии. Глубже времени. Она сжала кулаки, и её голос стал твёрже. — Только вы сможете пробиться к ней сквозь тьму. Только вы сможете вытащить её оттуда. Потому что вы — её мамы. И никакая тьма не устоит перед этим. Тишина в командном центре стала абсолютной. Даже гул панелей, даже пульсация символа Урана на полу — всё, казалось, замерло, слушая. Юная Харука смотрела на голограмму — на Киёку, на Дорану, чьё лицо было маской сдержанной агонии, — и чувствовала, как в груди разрастается что-то огромное, горячее и совершенно новое. Страх. Ответственность. Ярость. И да — любовь. К ребёнку, которого она никогда не видела, никогда не держала на руках, никогда не слышала её смеха. Но который был частью её самой в этом страшном, прекрасном, невозможном будущем. — Мы полетим, — сказала она. Голос её был хриплым, срывающимся, но твёрдым. Как сталь. Как ветер перед ураганом. — Харука… — начала Мичиру, касаясь её плеча. В её голосе слышалось беспокойство, сомнение, страх. Но Харука обернулась к ней — резко, стремительно, — и в её глазах была такая отчаянная, обнажённая, почти пугающая решимость, что Мичиру замолчала. Слова застряли в горле. А потом — через секунду, через две, через три — Мичиру кивнула. — Да, — сказала она, и в её голосе зазвенела сталь, которой раньше не было. — Мы полетим. Вместе. — Мы все полетим, — шагнула вперёд Усаги. Её голос дрожал — она не умела скрывать страх, как Харука, не умела прятать его за сталью, — но она сжала кулаки, и в её глазах горел тот же огонь. — Миюки… она дочь моих подруг. Она — часть нашей семьи. И она страдает там, одна, в темноте. Мы не оставим её. Мы никогда никого не оставляем. — Мы с тобой, принцесса, — сказала Макото, вставая рядом. Её высокая фигура, казалось, заслоняла их всех, как стена. — Всегда, — добавила Рей, и её голос звенел, как натянутая струна. — До конца, — прошептала Ами, поправляя очки. — И даже дальше, — улыбнулась Минако, но в её улыбке не было кокетства — только решимость. Даже Мамору, молчаливый и сосредоточенный, стоявший до этого в тени, кивнул, положив руку на плечо Усаги. Его тёмные глаза были серьёзны, но в них не было страха — только спокойная, мужская готовность защищать. Сецуна, Сейлор Плутон этого времени, подняла свой жезл. Розовый кристалл на его вершине вспыхнул — ярче, чем когда-либо, — и его свет окутал её фигуру, делая её похожей на призрак, на духа, на хранительницу вечности. — Я не могу лететь с вами, — сказала она, и в её голосе слышалось сожаление. — Мой долг — охранять Врата и помогать Токико удерживать барьер. Если я уйду, всё рухнет. Она сделала шаг вперёд, и её красные глаза — такие глубокие, такие древние — смотрели на каждого из них по очереди. — Но я открою вам портал. Самый точный, на который способна. Самый стабильный. И буду держать связь, сколько смогу. Пока хватит сил. Дорана поднялась с кресла. Медленно. Опираясь на подлокотник — пальцы дрожали, но она не позволяла себе упасть. Но поднялась. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в нём не было слабости. Только воля. Только сталь. Она подошла к своей юной версии — к той, кем была когда-то, к той, кто ещё не знала потерь, — и остановилась напротив. Глядя в те же самые глаза, что видела каждое утро в зеркале, но теперь — полные такой ярости и любви, каких в её собственных не было уже много лет. — Ты знаешь, — тихо сказала она, и её голос звучал как шепот ветра, — я всегда думала, что моё прошлое «я» — это ошибка, которую нужно исправить. Слишком гордая. Слишком жестокая. Слишком слепая, чтобы увидеть, что сила — не в одиночестве. Она чуть склонила голову, и в её глазах мелькнула тень улыбки. — Но сейчас… сейчас я вижу в тебе то, что потеряла. Способность идти до конца, не думая о цене. Не просчитывая каждый шаг. Не боясь заплатить. Она протянула руку — медленно, почти нежно — и коснулась плеча юной Харуки. Это прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно передало больше, чем тысяча слов. — Это не слабость, — прошептала Дорана. — Это… чистота. Та, которую я убила в себе много лет назад. Она сжала плечо Харуки — крепко, по-матерински. — Спаси её. Спаси нашу дочь. И вернись. Вернись домой. Харука из прошлого сглотнула ком в горле — такой большой, что он, казалось, мог задушить её. Её глаза защипало, но она не позволила себе заплакать. Не сейчас. Не здесь. Она коротко, резко кивнула. Один раз. Твёрдо. Она не умела говорить о чувствах. Не умела подбирать слова, не умела выражать то, что кипело внутри. Но, кажется, её будущее «я» — эта уставшая, сломленная, но не сдавшаяся женщина — понимала это лучше, чем кто-либо. — Пора, — мягко сказала Киёка с экрана. Её голос был тихим, но в нём не было сомнений. — Мама Дорана, транспорт уже ждёт у восточного шпиля. Старт через пятнадцать минут. Она перевела взгляд на группу воинов из прошлого. — А вы, воины прошлого… готовьтесь. Аэрис передаст вам координаты и всё, что удалось разведать о темнице. Защитные механизмы, патрули, слабые места. Это опасно. Это почти самоубийство. Но это — единственный шанс. Дорана обернулась к своему замку — к панелям, к пульсирующему знаку Урана на полу, к крошечной хранительнице, которая парила у её плеча, вцепившись маленькими пальчиками в ткань халата. Аэрис смотрела на неё снизу вверх — и в её глазах, таких маленьких, таких ярких, стояли слёзы. — Аэрис, — сказала Дорана, и её голос дрогнул впервые за этот разговор. — Замок остаётся на тебя. Береги его. Береги их. — Я всегда берегу, Госпожа, — прошептала Хранительница. Её голосок был тонким, как звон колокольчика, но в нём слышалась клятва. — Всегда буду. До последнего кристалла. До последнего вздоха. Дорана кивнула. Она не оглядывалась, когда выходила из командного центра. Не оглядывалась, когда её шаги эхом отдавались в пустых коридорах. Не оглядывалась, когда садилась в небольшой, стремительный корабль, похожий на застывшую молнию — серебристый, острый, хищный. Не оглядывалась, когда звёзды Урана остались за кормой, сменяясь бесконечной чернотой космоса — такой глубокой, такой пугающей, такой… освобождающей. Она летела к Земле. К Серенити. К своей королеве, которая спала и видела сны, отравленные тьмой, и ждала — не зная, что ждёт, не помня, что потеряла, — когда ветер принесёт исцеление. А в Замке Миранда воины из прошлого собирались в дорогу. Проверяли оружие, надевали доспехи, шептали молитвы тем звёздам, что ещё верили в них. Их ждала темница на краю измерений — место, где реальность истончалась, как старая ткань. Их ждала девочка с волосами цвета песка и морской пены, чьё сердце билось в ритме двух стихий, чья душа была сплетена из ветра и воды. Их ждала битва, в которой они должны были стать не просто солдатами. Не просто союзниками. А спасителями. Семьёй. В командном центре, глядя на удаляющуюся точку корабля Дораны — маленькую, серебряную, стремительную, — Сецуна Мейо сжала свой жезл. — Удачи, — прошептала она тем, кто улетал, и тем, кто оставался. — Удачи нам всем. Символ Урана на полу пульсировал ровно, как сердце — не торопясь, не сбиваясь, не сдаваясь. Замок ждал. Планета ждала. Вселенная затаила дыхание перед бурей. Время истекало. Но надежда — слабая, хрупкая, едва теплящаяся — ещё была. *** Портал, сотканный из хроно-частиц силой двух Плутонов — юной Сецуны, стоящей на страже времени, и далёкой Токико, королевы, чья воля пронзала измерения, — разверзся прямо в командном центре замка Миранда. Он пульсировал глубоким фиолетовым светом, мерцал на границах реальности, где время текло вспять, а пространство сворачивалось в узлы. Он обещал путь, из которого можно не вернуться. И они знали это. Воины прошлого стояли на его пороге. Десять Сейлор воительниц, Такседо Маск и… другие. Они появились из тени, из-за спин старших, из воздуха, сотканного энергией портала — словно всегда были здесь, просто ждали своего момента, скрытые завесой времени, которую не могли пробить даже самые зоркие глаза. Юноши и девушки в незнакомых, но смутно узнаваемых доспехах. Кто-то в лёгких, струящихся одеждах, напоминающих о ветре и воде — синих, серебристых, переливающихся, как морская пена на солнце. Кто-то в более тяжёлых, чешуйчатых пластинах, отдающих жаром или электричеством, — золотистых, багровых, зелёных, как северное сияние. В их глазах горел тот же огонь, что и у их родителей. В их позах читалась та же готовность к бою, та же непоколебимая решимость, которую не сломить годами войны. — Мы идём с вами, — сказал один из юношей, высокий блондин с резкими, благородными чертами лица и посохом, на вершине которого пульсировал зелёный кристалл — такой же, как у Ами, но ярче, живее, моложе. Он говорил тоном, не терпящим возражений, но в его голосе звучало уважение — к тем, кто был до него, к тем, кто проложил путь. — Принцесса Миюки — наша сестра по оружию. Мы не оставим её. Мы не бросаем своих. Ами смотрела на этого юношу — на его зелёные глаза, на его сосредоточенное лицо, на то, как он держал посох, — и её сердце пропустило удар. Она не знала его имени. Не знала, чей он сын. Но она знала. Это знание было глубже памяти, глубже логики, глубже всех её формул и расчётов. Оно жило в крови. В костях. В самой её сути. — Хорошо, — только и сказала Ами, и её голос был тише обычного. Она отвела взгляд, пряча слёзы, которые навернулись на глаза. — Держитесь вместе. И… берегите друг друга. Рей смотрела на парня с тёмными волосами и огненными серьгами в ушах — серьги пульсировали алым, как угли в костре, — и её сердце делало кульбит. В нём угадывалась её кровь — её огонь, её страсть, её непокорность. Он стоял, слегка ссутулившись, как и она сама в молодости, и его тёмные глаза смотрели на мир с вызовом. — Имя? — спросила Рей, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Рейко, — ответил юноша, и в его голосе было то же самое, непокорное, вызов. — В честь тебя. Она не знала, что ответить. Только кивнула — один раз, резко — и отвернулась, чтобы никто не увидел, как дрогнули её губы. Минако смотрела на девушку с золотыми косичками — точную копию себя в юности, только с более острым взглядом и более твёрдой улыбкой, — и не могла сдержать улыбки. — Ты — моя? — спросила Минако, и в её голосе звучало удивление и гордость. — Твоя и… — Девушка запнулась, бросив быстрый взгляд назад. — Твоя. Всё расскажу потом. Макото смотрела на парня, который был выше её на голову — широкоплечего, мощного, с электрическими разрядами, пляшущими между пальцами, — и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. — Держись рядом, — сказала она, и в её голосе было то же самое, материнское, защитное, что и всегда. — Я прикрою. Парень кивнул, и в его глазах блеснула благодарность. Они шагнули в портал — все вместе, плечом к плечу, как одна семья. И пространство схлопнулось за ними, оставив в командном центре только мерцающие отголоски фиолетового света и тихий, едва слышный шёпот Аэрис: — Возвращайтесь. Все. Пожалуйста. *** Место, где держали Миюки, было не просто тюрьмой. Это была рана в реальности — гноящаяся, холодная, бесконечная. Здесь не было стен, пола, неба, привычных ориентиров. Была только тьма — густая, вязкая, дышащая, как лёгкие умирающего зверя. Она не просто окружала — она проникала. Вливалась в лёгкие с каждым вдохом. Шептала на устах голосами утраченных надежд — голосами тех, кого они потеряли, кого боялись потерять, кого ещё могли потерять. Сгущалась вокруг ног, замедляя шаги, опутывая лодыжки, как паутина. — Держитесь вместе! — крикнул Мамору, его роза вспыхнула алым, разгоняя тень на несколько метров вокруг. Свет был слабым — слишком слабым для этой тьмы, — но достаточным, чтобы видеть лица друг друга. — Не дайте тьме разделить нас! Это то, чего она хочет! Но тьма не слушала приказов. Она взорвалась движением. Из ниоткуда, из самой пустоты, из трещин в реальности, которые они не заметили, хлынули марионетки. Десятки, сотни чёрных кристаллических фигур с пустыми ликами — гладкими, как зеркальная поверхность, отражающими их собственные страхи. Они не кричали, не издавали боевых кличей, не рычали. Они просто наступали — безжалостные и бесконечные, как само отчаяние Яна, как сама пустота, которую он нёс в себе. — Нас разделяют! — голос Ами прозвучал откуда-то слева, приглушённый шипением тьмы, которая заглушала звуки. — Это ловушка! Он знал, что мы придём! Мы не можем прорваться всей группой — нас слишком много, а коридоры слишком узки! — Тогда делимся! — решение приняла Харука. Её голос, резкий и ясный, как удар клинка, перекрыл хаос. — Внутренние — прикрываете внешний периметр! Дети — с ними! Вы знаете этих марионеток лучше нас! Вы тренировались против них! — А ты? — Усаги схватила её за руку — крепко, не отпуская. В её глазах был страх — не за себя, за Харуку. — Ты куда? — А мы идём к Миюки. — Харука высвободила руку, но не грубо, не резко — мягко, почти нежно. В её взгляде на Усаги — на принцессу, которую она ещё недавно презирала, называла слабой и ничтожной, — не было высокомерия. Не было презрения. Только сталь. И странная, тихая благодарность. — Прикрой нас, Сейлор Мун, — сказала Харука, и в её голосе впервые не было насмешки. — Пожалуйста. Усаги кивнула, сжимая брошь. Серебряный Кристалл на её груди засиял — теплее, ярче, увереннее. — Мы не подведём, — сказала она. — Мы вас прикроем. Клянусь. Группа раскололась, как единый клинок, разделяющийся на два лезвия — каждое острое, каждое смертоносное, каждое готовое к бою. Внутренние воины и дети будущего — каждый из которых владел силой, унаследованной или завоёванной, каждый из которых нёс в себе память о тех, кто был до них, — развернулись к наступающим марионеткам. Вспышки огня, грозовые разряды, аква-штормы и золотые розы осветили тьму, превращая её в ад для бездушных созданий Яна. Девушка с золотыми косичками — дочь Минако и… кого-то ещё, кто остался в прошлом, — ослепляла марионеток вспышками чистой, ослепительной любви, от которой кристаллические тела трескались и рассыпались в прах. Парень с электрическими разрядами — сын Макото и… другого воина, чьё имя никто не называл вслух, — крушил их ударами, от которых содрогалась сама тьма. Юный Меркурий — сын Ами, чьи зелёные глаза сверкали за очками, — вычислял слабые места марионеток с быстротой, которой могла бы позавидовать его мать. А Харука, Мичиру и Мамору — с ними также была одна из девушек будущего, высокая, гибкая, с короткими синими волосами и глазами, напоминавшими океан в шторм — бездонными, синими, холодными и тёплыми одновременно, — рванули в самое сердце тьмы. — Сюда! — крикнула синеволосая девушка, и её голос звучал уверенно, хотя сама она, казалось, была здесь впервые. — Я чувствую её! Пульсацию её сердца! Идите за мной! Они бежали сквозь черноту, которая пыталась сбить их с пути — создать ложные коридоры, разлучить, заманить в ловушки, — но их вело не зрение. В этой тьме глаза были бесполезны. Их вела пульсация в груди — та самая связь, о которой говорила Дорана. Зов крови. Зов стихий. Зов материнского сердца, которое не обмануть никакой тьме. — Здесь! — крикнула девушка, указав на едва заметный, тусклый силуэт впереди — маленький, хрупкий, почти растворяющийся в темноте. — Я чувствую её! Она там! Камера не была заперта. В этом не было нужды. Не было дверей, не было стен, не было решёток. Цепи, удерживающие Миюки, были не металлическими — они были сотканы из чистой, концентрированной тьмы, которая впивалась в её запястья и лодыжки, питалась её светом, её надеждой, её волей к жизни. Они пульсировали в такт её сердцебиению — медленному, слабому, угасающему. Она висела на них, безвольная кукла — руки раскинуты, голова опущена, её длинные светлые волосы закрывали лицо, как саван. Её грудь едва вздымалась — раз, два, три… пауза, слишком долгая, слишком страшная… ещё раз. — Миюки! — имя вырвалось у Харуки, прежде чем она успела его остановить. Оно слетело с её губ, как молитва, как крик, как проклятие. Она бросилась вперёд, забыв об осторожности, забыв о ловушках, забыв о страхе. Но цепи взметнулись, защищая свою добычу — шипя и искря чёрной энергией, извиваясь, как живые змеи, преграждая путь. — Осторожно! — Мичиру вскинула жезл, и звуковая волна — резкая, точная, как лезвие — отбросила одну из теней, что тянулась к Харуке. — Они реагируют на приближение! Они защищают её! Как живые! — Тогда мы подойдём вместе, — сказал Мамору, шагнув вперёд. Его роза полыхнула ярче — алым, золотым, белым — разгоняя тьму на несколько метров вокруг. — Верикаль! Три розы! Три алых лепестка, острых как бритва, вонзились в стыки цепей — туда, где тьма была тоньше, где она смыкалась вокруг запястий Миюки. На секунду — всего на секунду — цепи ослабили хватку, зашипели, дёрнулись. — Сейчас! — крикнула синеволосая девушка — Токи, дочь Сецуны, чьё сердце билось в ритме времени, — и Харука с Мичиру рванули одновременно. Их атаки, ветер и вода, слились в единый поток — не разрушительный, не смертоносный, а освобождающий. Он ударил в самое сердце темницы, в саму суть цепей, разрывая оковы не физической силой, а силой связи, силой любви, силой материнского сердца. Тьма закричала — беззвучно, но этот крик слышали все. Она дёрнулась, сжалась, рассыпалась. И Миюки мягко осела вниз — безвольная, лёгкая, как пёрышко, — и Харука подхватила её прежде, чем она коснулась несуществующего пола. Она была такой лёгкой. Слишком лёгкой — будто тьма выпила из неё всё, что можно. И холодной — как лёд, как сама смерть. — Миюки! — Токи упала на колени рядом, её пальцы — длинные, изящные, как у матери, — заметались над лицом пленницы, проверяя пульс, дыхание, зрачки. — Тётя Дорана, отойдите, дайте я! Я училась у мамы Токико! Я знаю, что делать! — Мамы… — Харука замерла, глядя на эту девушку — на её короткие синие волосы, на её красные глаза, на её жезл, уменьшенную копию материнского, — с новым, потрясённым пониманием. Синие волосы. Время. Плутон. — Меня зовут Токи, — бросила девушка, не отрываясь от Миюки. Её пальцы светились мягким, розоватым светом — целительным, тёплым, живым. — Расспросы потом. Она жива! — Голос Токи дрогнул от облегчения. — Но очень слаба. Её сердце… оно почти остановилось. Эй, Миюки, слышишь меня? Это Токи! Твоя Токи! Мы пришли! Мы здесь! Мы заберём тебя домой! Веки Миюки дрогнули. Медленно — так медленно, что каждая секунда длилась вечность, — с нечеловеческим усилием, на которое способны только те, кто отказывается умирать, она приоткрыла глаза. Её зрачки, мутные от долгого пребывания во тьме — от недель, месяцев, неизвестности, — медленно сфокусировались на лице подруги. На Токи, которая держала её за руку. Потом скользнули выше. На Мичиру — на её длинные тёмные волосы, на её спокойное, но напряжённое лицо. На Мамору — на его высокую фигуру, на его алую розу, которая всё ещё горела в темноте. И остановились на Харуке. Она смотрела на это лицо — такое же, как у её мамы, но моложе, яростнее, без печати веков, без той глубокой, всепоглощающей усталости, которую Дорана носила в себе. Она смотрела и не верила своим глазам. И в её потухшем, угасающем взгляде — в этих огромных, голубых, когда-то полных жизни глазах — зажглась крошечная, слабая, почти невидимая искра. — Ма… ма? — прошептала она голосом, сломанным от долгого молчания, от криков, которых никто не слышал. Это слово вырвалось из неё, как последний вздох, как последняя надежда, как молитва, на которую она уже не надеялась получить ответ. Харука не смогла ответить. Комок в горле душил её — такой большой, такой горький, что она боялась, что если откроет рот, то зарыдает, как ребёнок. Она только крепче прижала к себе худенькое, холодное тело — прижала так, будто боялась, что Миюки снова исчезнет, растворится во тьме, — и кивнула. Один раз. Резко. Так, как умела только она. Этого было достаточно. — Уходим! — скомандовал Мамору, оглядываясь на сгущающуюся тьму. Она сжималась вокруг них, как зверь, понимающий, что добыча ускользает. — Портал! Где портал?! — Мама! — Токи вскинула руки, её жезл времени — уменьшенная, но точная копия материнского, с тем же розовым кристаллом на вершине — вспыхнул алым, багровым, кровавым светом. — Мы нашли её! Забирай нас! Забирай всех! Пространство вокруг них завибрировало — сначала едва заметно, потом сильнее, сильнее, так, что зубы заломило. Тьма взревела — беззвучно, но этот рёв разрывал барабанные перепонки, — поняв, что добыча ускользает, и рванула к ним тысячами чёрных щупалец, сотнями марионеток, всей своей бесконечной, ненасытной массой. Но было поздно. Фиолетовый свет портала — тёплый, живой, обещающий дом — схлопнулся вокруг спасательной группы, вырывая их из лап пустоты, из пасти тьмы, из самого сердца ада. И когда они упали на холодный каменный пол командного центра Замка Миранда — кто на колени, кто на спину, кто просто рухнул без сил, — первое, что они услышали, был голос Аэрис: — Они вернулись. Они все вернулись. И тихий, слабый, едва слышный плач ребёнка, который наконец-то мог позволить себе плакать. Миюки плакала в объятиях Харуки, вцепившись в её плащ, и не могла остановиться. А Харука гладила её по голове дрожащей рукой и шептала: — Всё хорошо. Всё хорошо. Ты дома. Ты теперь дома. *** Они вывалились из разрыва реальности прямо на пол командного центра замка Миранда. Не вошли, не шагнули, не вышли — именно вывалились, как камни из переполненной ладони, как спасённые из огня. Усталые, израненные, с потухшими талисманами и дрожащими руками. Но живые. Аэрис метнулась к ним — быстрее, чем кто-либо из них видел её раньше, — её крошечное тело оставляло за собой серебристый след, как падающая звезда. Её маленькое личико исказила тревога — такая глубокая, такая взрослая, что она, казалось, старила её на сотни лет. — Миюки! Принцесса! Она жива? Она дышит? Харука всё ещё держала девушку на руках — прижимала к себе так крепко, будто боялась, что если разожмёт пальцы, Миюки растворится, исчезнет, вернётся в ту страшную темноту, из которой они её вырвали. Её мышцы ныли, руки дрожали от усталости, но она не могла разжать пальцы. Не могла отпустить. Миюки была без сознания — голова безвольно свисала на плечо Харуки, светлые волосы, спутанные и тусклые, падали на лицо, скрывая его, как траурный вуаль. Но её грудь ровно вздымалась — медленно, спокойно, без того мучительного, прерывистого дыхания, которое было в темнице. Она дышала. Жила. Цепи исчезли, растворились во тьме вместе с порталом, оставив на запястьях и лодыжках багровые, воспалённые следы — глубокие, страшные, похожие на ожоги. Они пульсировали, ещё не зажив, ещё помня прикосновение тьмы. — Жива, — выдохнула Мичиру, опускаясь рядом на колени. Её пальцы — тонкие, изящные, ещё дрожащие после боя — коснулись лба Миюки, проверяя температуру. — Она жива. Мы успели. Она перевела взгляд на Харуку, и в её глазах стояли слёзы — такие же, как у той, кого она любила. — Мы успели, — повторила она, и в её голосе было столько облегчения, что оно, казалось, могло растопить лёд Урана. Остальные воины из прошлого и дети будущего один за другим выходили из портала — кто шатаясь, кто опираясь на плечо соседа, кто ползком, но все выходили. Портал схлопнулся за ними с тихим, печальным звоном — звуком закрывающейся двери, за которой осталась тьма. Битва была выиграна. Сражение только начиналось. Но сейчас, глядя на спасённую принцессу, на двух женщин, склонившихся над ней — одну из прошлого, одну из будущего, но с одинаковым ужасом и надеждой в глазах, — никто не решался нарушить тишину. Даже дыхание затаили. Аэрис осторожно опустилась на грудь Миюки — так легко, как бабочка садится на цветок, — и прижалась ухом к её сердцу, слушая его биение. Ровное. Сильное. Живое. — Она вернулась, — прошептала хранительница, и её голосок дрожал от слёз. — Наша девочка вернулась домой. После стольких месяцев… после стольких кошмаров… она дома. Где-то далеко, на пути к Земле — в серебристой капсуле корабля, летящего сквозь черноту космоса со скоростью, доступной только королевским кораблям, — Дорана вдруг почувствовала, как ледяная хватка вокруг её сердца ослабла. Она сидела в кресле пилота, глядя на звёзды, которые неслись мимо, как бесконечная вереница огней, и не знала, что произошло. Не знала, что её дочь только что вырвали из лап тьмы. Не знала, что её юная версия — та, которую она когда-то презирала за слабость — держала Миюки в объятиях. Но ветер за бортом её корабля — тот самый ветер, который был её стихией, её сутью, её душой, — вдруг запел светлую, чистую мелодию. Не песню битвы. Не похоронный марш. Колыбельную. И королева Урана впервые за долгие месяцы позволила себе выдохнуть. *** Медицинский отсек замка Миранда гудел ровным, успокаивающим звуком кристаллических аппаратов — нежным, как шепот, глубоким, как океан. Врачи в серо-серебристых мантиях — те самые безмолвные, похожие на ожившие статуи, — бесшумно скользили вокруг диагностической капсулы, в которой поместили Миюки. Их длинные пальцы чертили в воздухе сложные узоры — светящиеся, переливающиеся, — считывая показатели, сканируя каждую клетку измученного тела принцессы. Харука не уходила. Она стояла у прозрачной стены капсулы, вцепившись пальцами в холодный край — так крепко, что побелели костяшки, — и смотрела на бледное лицо девушки. Мичиру была рядом, её рука лежала на плече Харуки — тихая, тёплая, живая опора. Не давящая, не удерживающая, просто — я здесь. Остальные воины из прошлого расположились кто на скамьях у стен, кто прямо на полу — слишком уставшие, слишком опустошённые, чтобы искать более удобные места. Рей сидела, прислонившись к стене, закрыв глаза, её чётки тихо звенели при каждом дыхании. Макото лежала на скамье, положив голову на колени Минако, которая перебирала её волосы. Ами спала сидя, уронив голову на грудь, её очки съехали набок. Дети будущего жались у входа, не решаясь войти — но и не в силах уйти. Токи стояла в дверях, скрестив руки на груди, её фиалковые глаза были прикованы к капсуле. Рейко, сын Марса, сидел на полу, прислонившись к косяку, и сжимал в руке потухшую огненную серьгу. Дочь Венеры — та, с золотыми косичками, — тихо плакала, уткнувшись в плечо сына Макото, который гладил её по голове своей огромной, но удивительно нежной ладонью. Прошло несколько часов. Время здесь, в этом замке на краю реальности, текло иначе — то растягиваясь, то сжимаясь, — но усталость была универсальна. Она не знала границ. И тогда Миюки открыла глаза. Это не было драматичным пробуждением. Никаких вспышек света, никаких громких вздохов, никаких торжественных фанфар. Просто её веки дрогнули — сначала едва заметно, потом сильнее, — медленно приподнялись, и мутные, несфокусированные зрачки начали обретать ясность. Сначала она смотрела в потолок — чужой, кристаллический, пульсирующий холодным светом, — и не узнавала его. Потом её взгляд скользнул в сторону, наткнулся на лицо Харуки — такое знакомое и такое чужое одновременно, — и замер. — Ма… — Её голос был хриплым, сломанным от долгого молчания — от недель, месяцев, когда не с кем было говорить, — и от криков, которые никто не слышал. — Мама? Харука судорожно сглотнула. Комок в горле, который душил её с того момента, как они вошли в темницу, стал ещё больше. Она не знала, что делать. Она не была матерью. Не была Дораной. Не была королевой. Она была Харукой — Сейлор Уран этого времени, воином, одиночкой, той, кто не умела любить, не умела быть мягкой, не умела быть «мамой». Но тело отреагировало быстрее разума. Быстрее страха. Быстрее всех её стен. Её пальцы накрыли ладонь Миюки — тонкую, холодную, с багровыми следами от цепей на запястье, — и сжали её так бережно, как она никогда не сжимала ничего. — Я здесь, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло — так же, как у Дораны в ту ночь у панелей. — Ты в безопасности. Мы тебя не отдадим. Миюки смотрела на неё. Долго, изучающе, не мигая — как будто пыталась понять, сон это или явь. Потом её взгляд переместился на Мичиру, стоящую рядом, и на её лице мелькнуло узнавание — не разумом, не памятью, а чем-то глубже, древнее, чем время. — Две мамы, — прошептала она, и в её голосе проступила слабая, болезненная улыбка — такая хрупкая, что, казалось, она могла рассыпаться от любого неосторожного слова. — Но… другие. Молодые. Я сплю? Это сон? — Это не сон, — мягко ответила Мичиру, касаясь её волос — спутанных, тусклых, но всё ещё таких мягких. — Мы пришли из другого времени. Из прошлого. Чтобы спасти тебя. Твоя мама… — Она запнулась, подбирая слова, потому что как объяснить такое? — Королева Дорана… она отправила нас. При упоминании имени Дораны лицо Миюки изменилось. Слабость, которая ещё минуту назад сквозила в каждом её движении, отступила — сменившись жадным, отчаянным, почти болезненным вниманием. — Где она? — спросила Миюки, и её голос стал резче, быстрее. — Где мама? Она… она в порядке? Ян говорил мне, что он… что он убьёт её. Что он уже… что она… Она не договорила. Её дыхание участилось — рваное, прерывистое, — пальцы судорожно сжали руку Харуки, впиваясь ногтями в кожу. В её глазах — тех самых, цвета морской волны и ураганного ветра — плескался ужас. — Тише, тише. — Харука накрыла её плечо свободной рукой, пытаясь удержать от паники, от того чёрного водоворота страха, который мог затянуть её обратно. — Она жива. Ранена, но жива. Несколько дней назад Ян напал на Уран, на замок Миранда. Он… ранил её. Кристальная инфекция. Но она выжила. — Ранена, — эхом повторила Миюки, и её глаза наполнились слезами — не теми, что текут от боли, а теми, что от вины. — Из-за меня. Он напал на неё из-за меня. Я знала, что он использует меня как приманку, как крючок, как нож, приставленный к её горлу. Но я думала… я надеялась, что мама не попадётся. Что она будет умнее. Сильнее. Что она не поведётся на его провокации… — Она не попала бы, — перебила её Харука — жёстко, почти грубо, но в этой грубости была не злость, а правда. — Она пошла на это с открытыми глазами. Зная, что это ловушка. Зная, что Ян ждёт её. Но она всё равно пошла. Она посмотрела прямо в глаза Миюки — в эти огромные, наполненные слезами глаза, — и её голос стал тише, но твёрже. — Потому что ты её дочь. И она не оставила бы тебя в плену. Ни за что. Ни за какую корону. Ни за какую планету. Ни за какую жизнь. Миюки замерла. Глядя на неё — на это лицо, такое же, как у её мамы, но моложе, острее, без печати веков, — она вдруг поняла. Поняла, что это не сон. Что эта женщина — действительно её мама. Другая. Молодая. Но всё равно — мама. В её глазах, таких же сине-зелёных, как океаны Нептуна и ветра Урана, смешанные воедино, дрожали слёзы. — Где она сейчас? — спросила Миюки, и её голос снова стал хрупким, детским. — Я хочу к ней. Пожалуйста, я должна её увидеть. Я должна убедиться, что она… — Она не здесь, — тихо сказала Мичиру, и в её голосе было сожаление. — Её отправили на Землю. К королеве Серенити. Миюки моргнула. Слёзы покатились по вискам, впитываясь в подушку. — К Серенити-сама? — переспросила она, и в её голосе послышалось удивление. — Но зачем? Что с ней? Ей тоже нужна помощь? Её тоже ранили? — Ян напал на неё давно, — вступила Ами, подходя ближе. Её голос был тихим, но чётким — как всегда, когда она объясняла что-то важное. — Она была в коме, в целительном сне внутри серебряного кристалла. Её разум был отравлен тьмой. Но недавно она пришла в себя. Она восстанавливается, но медленно — слишком медленно. Твоя мама… королева Дорана… полетела к ней, чтобы они могли исцелять друг друга. Их силы — ветер и кристалл — дополняют одна другую. Вместе они сильнее. Миюки молчала. Её лицо, такое юное и такое измученное, было мокрым от слёз. Она не всхлипывала, не рыдала, не билась в истерике. Просто плакала молча, глядя в потолок, и слёзы текли по её щекам, как дождь по стеклу. — Сначала мама Сирена, — прошептала она. — Погрузилась в сон в сердце Нептуна, и никто не знает, когда проснётся. Теперь мама Дорана — ранена, ослаблена, истекает силой. Скоро никого не останется. Скоро я останусь одна. — Эй. Голос, раздавшийся от входа, был резким, почти грубым — но в нём было столько тепла, что оно могло растопить лёд. Токи, дочь Плутона, вошла в отсек, отодвинув плечом замешкавшуюся дочь Венеры. Её короткие синие волосы стояли торчком — то ли от статического электричества, то ли от ярости, — а в фиалковых глазах горела знакомая, упрямая, несгибаемая решимость. — Ты это прекрати. Слышишь? — сказала Токи, подходя к капсуле, скрещивая руки на груди и уставившись на Миюки сверху вниз. — Сейчас же. Она наклонилась ближе — так, что их лица разделяли всего несколько сантиметров. — Ты сколько нас заставила понервничать, вообще? — продолжила Токи, и её голос дрогнул — всего на секунду, но Миюки услышала. — Думаешь, мы все эти месяцы сидели сложа руки? Думаешь, мы забыли? Мы искали тебя. Мы пробивали блоки, жгли ресурсы, ссорились с Советами, срывались на друзьях, лишь бы найти хоть одну зацепку. А теперь ты лежишь здесь и ревёшь, что никого не останется? Она сжала кулаки. — Обижаешь, знаешь ли. Миюки смотрела на неё — на эту вечно взлохмаченную, вечно дерзкую, вечно готовую лезть в драку Токи, — и на её губах проступила слабая, дрожащая улыбка. — Токи… ты не изменилась, — прошептала Миюки. — Всё такая же заноза. Всё такая же… невыносимая. — А ты всё такая же драматичная дура, — фыркнула Токи, но её голос дрогнул. Она протянула руку и сжала пальцы Миюки — крепко, по-настоящему, не давая усомниться в своих словах. — Живая. Ты живая. Это главное. Остальное разгребём. В этот момент в воздухе над диагностической консолью вспыхнул знакомый фиолетовый свет — мягкий, пульсирующий, тёплый. Два изображения проявились рядом — Киёка, королева Сатурна, в своей обсерватории, под открытым небом, где клубились фиолетовые и серебристые туманы, и Токико, королева Плутона, у врат времени, в бесконечном коридоре, уходящем в вечность. Обе выглядели уставшими — под глазами залегли тени, плечи опущены, — но при виде пробудившейся Миюки их лица смягчились. Напряжение ушло. Осталась только радость. — Миюки, — голос Киёки был тихим, полным облегчения и боли одновременно — облегчения от того, что она жива, и боли от того, что не могла быть рядом. — Ты очнулась. Наконец-то. — Киёка-нээсан. — Миюки попыталась приподняться — опереться на локти, сесть, — но силы оставили её. Она бессильно упала обратно на подушку, глядя на экран. — Что происходит? Мама Дорана… мама Сирена… Серенити-сама… Я ничего не понимаю. Киёка вздохнула. Глубоко, тяжело, как перед прыжком в воду. Она говорила спокойно, терпеливо, как старшая сестра, объясняющая младшей сложный урок. Рассказала о Яне, о его бесконечной кампании по уничтожению опор Лунного и Золотого королевств. О Сирене, впавшей в кому после битвы, которую она почти выиграла. О Доране, раненой при защите Миранды, но выжившей. О Серенити, пробудившейся после долгого сна, но слабой, как новорождённая звезда. О воинах из прошлого, призванных по ошибке, ставшей единственной надеждой. — Теперь ты в безопасности, — закончила Киёка. — Это главное. Мы вытащили тебя из самого сердца владений Яна. Он не ожидал такой дерзости. Это дало нам время. — Сколько? — спросила Миюки, и в её голосе прорезалась сталь — неожиданная, острая, совсем не та, что была минуту назад. Сталь настоящего воина. — Несколько дней, — ответила Токико. — Может быть, неделя, если повезёт. Я стабилизирую временной поток вокруг Урана и корабля Дораны. Это замедлит его продвижение. Но Ян накапливает силы. Следующая атака будет решающей. — И мы будем к ней готовы, — твёрдо сказала Киёка. — Королева Серенити и королева Дорана восстанавливаются вместе. Их силы сливаются, и процесс идёт быстрее, чем мы смели надеяться. К тому моменту, как Ян нанесёт удар, они обе будут готовы сражаться. — А мы, — добавила Токи, сжимая руку Миюки, — будем готовы прикрыть их. Все вместе. Ты, я, наши родители — старые и молодые — и даже эти упрямые зануды из прошлого. Она бросила быстрый взгляд на Харуку и Мичиру, и в её глазах мелькнула тень улыбки. — Мы — семья. И мы не сдаёмся. Миюки перевела взгляд с экрана на Токи, на Харуку, на Мичиру, на остальных воинов из прошлого, стоящих у стен. На свою семью — старую, новую, из другого времени, из другого измерения, но всё равно семью. — Хорошо, — сказала она тихо, но твёрдо. — Тогда я тоже буду готова. Мне нужно… немного времени. Чтобы восстановиться. Чтобы снова стать собой. — Время у нас есть. — Киёка улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, сколько может вместить королева разрушения. — Отдыхай, Миюки. Ты дома. И никто тебя отсюда не заберёт. Изображения погасли — медленно, как закат, — оставив после себя только лёгкое фиолетовое свечение, которое постепенно растворилось в воздухе. В медицинском отсеке воцарилась тишина. Не тяжёлая, не давящая — успокаивающая. Как после долгой бури, когда наконец выглядывает солнце. Врачи в серо-серебристых мантиях бесшумно удалились, оставив пациентку с близкими. Кристаллические аппараты гудели ровно, мерно, как колыбельная. Харука всё ещё держала руку Миюки. Девушка закрыла глаза — не от боли, не от усталости, а от покоя, — и её дыхание стало ровным, глубоким, свободным. Впервые за многие месяцы — свободным от кошмаров. — Отдыхай, — прошептала Харука, глядя на это юное, измученное лицо. — Мы покараулим. Мы никуда не уйдём. Мичиру склонила голову к её плечу — устало, но спокойно. Токи уселась на пол у капсулы, прислонившись спиной к холодному кристаллу, и закрыла глаза. Остальные воины — прошлого и будущего — медленно расходились, кто-то в свои комнаты, кто-то просто в коридоры, чтобы побыть наедине с мыслями. Оставляя матерей и дочерей наедине с тишиной. За стенами замка Миранда мерцал усиленный барьер — «Ледяная Скорлупа», пульсирующая в такт сердцебиению планеты, сдерживающая тьму. Далеко на пути к Земле летел серебристый корабль, несущий раненую королеву к раненой королеве. А здесь, в сердце ледяного Урана, спала спасённая принцесса, и две женщины, которым только предстояло стать теми, кем они однажды станут, охраняли её сон. Война не закончилась. Она даже не началась по-настоящему. Но эта ночь принадлежала миру. Продолжение следует…