Зарисовки по семье Малфой

Люциус вернулся с особенно изматывающего заседания Визенгамота, где его ключевое предложение провалилось из-за тупого упрямства старого Фоука. Весь его вид источал тихую, ледяную ярость — такую, от которой домашние эльфы разбегались, а портреты предков притихали. Он молча прошёл в кабинет, намереваясь залить раздражение коньяком и злобно перебирать документы до утра. На пороге его встретила не тишина, а мягкий свет лампы и… запах. Не коньяка. А именно того, травяного, мятного чая, который она однажды приготовила ему от головной боли. На его столе, ровно на центре идеально чистого бювара, стояла простая фарфоровая чашка, от которой поднимался лёгкий пар. Рядом — не серебряное блюдо с печеньем, а одна-единственная, идеально ровная, тёмная шоколадная конфета. И под ней — клочок пергамента с двумя строчками её чёткого почерка: «В чае пару капель зелье «Ледяное спокойствие». Моя собственная разработка , усиливает хладнокровие и притупляет желание причинять насилие… по крайней мере, физическое. Фоук не стоит испорченного настроения , Выпей. А потом приходи. Есть идея, как его обставить в следующий раз. Она незаконна, слегка аморальна и до смешного проста». Люциус замер, сжимая в руке палочку. Весь его гнев, всё напряжение растворились, уступив место другому чувству — острому, тёплому, почти болезненному облегчению. Она не пыталась его утешить слащавыми словами. Она поняла. И предложила не сочувствие, а соучастие. Продолжение битвы. Он откинул голову и выпил зелье залпом. Эффект был мгновенным и не таким, как от обычного успокоительного. Ледяная волна прошла по жилам, не замораживая, а заостряя мысли. Ярость не исчезла — она отступила, превратившись в холодную, расчётливую решимость. Сунув конфету в рот , он направился к ней . Нарцисса сидела у камина, не читая, а раскладывала на низком столике карты Таро. Не обычные, а старинную колоду «Чёрная роза Авалона», где вместо Дурака был изображен падающий в бездну ангел, а вместо Иерофанта — архимаг с закрытой книгой. Карты ложились ровно, с тихим шелестом пергамента. «Меч», «Башня», «Звезда»... Расклад говорил о конфликте, крахе надежд и... неожиданном покровительстве. Она уже собирала карты, когда услышала его шаги. На ней был тот самый кашемировый плед, который он терпеть не мог за его «маггловскую простоту». —Ну что? — спросила она, не оборачиваясь, аккуратно складывая колоду. — Мои карты только что предсказали, что кто-то сегодня в ужасном настроении, моё чудо зель сработало, или ты всё ещё хочешь кого-нибудь разорвать ? — Оно сработало, — сказал он, подходя и опускаясь на ковёр прямо рядом с её креслом, позабыв о всяком достоинстве. — Теперь я хочу услышать ту самую незаконную идею. В деталях. Она наконец повернулась к нему. В её глазах не было ни жалости, ни торжества. Был только живой, острый, совместный интерес. И когда она начала излагать свой хитрый, коварный, блестящий план, вставляя язвительные комментарии о умственных способностях Фоука, Люциус слушал. И понимал, что это — высшая форма любви в их мире. Не «я тебя пожалею», а «я вижу твою ярость, разделяю её и дам тебе оружие, чтобы разить врагов». Она не просто ценила его амбиции — она была их частью. Его самым опасным и самым преданным союзником. А потом, когда детали были обсуждены и осталось лишь дать указания нужному человеку , она вдруг накинула край ненавистного пледа и на него. —И ради всего святого, — буркнула она, делая вид, что поправляет складки, — когда этот план сработает, постарайся не выглядеть так самодовольно. У Снейпа аллергия на твою победную улыбку, он начнёт чихать и испортит весь эффект. Этот абсурдный, смешной аргумент, поданный с каменным лицом, заставил его наконец рассмеяться. Он откинул голову на край её кресла, смеясь тихо и с облегчением, чувствуя, как ледяное зелье и её присутствие наконец разжимают тиски в его груди. И он подумал, глядя на её профиль в свете огня: она могла бы вершить судьбы министерств. Но она предпочла вершить его судьбу. И он был бесконечно благодарен за этот выбор. А конфета, как выяснилось, была с перцем чили — её фирменная, едкая шутка, которую он принял, не моргнув глазом.