Зарисовки по семье Малфой

Они в библиотеке Малфой-Мэнора. Люциус сидит в кресле у камина, на коленях у него — маленький Драко, пытающийся дотянуться до его волшебной палочки. Но Люциус смотрит не на сына. Он смотрит через комнату. Туда, где Нарцисса стоит у полки с артефактами. Она держит на руках их дочь, маленькую Серену , но одновременно жестом указывает на что-то на древнем звёздном глобусе, что-то объясняя дочери. Она — сердце и мозг этого дома, его энергия и его неугасимым огнём. В груди Люциуса что-то ёкнуло — не больно, а как щелчок, открывающий потайную дверцу. Ощущение было таким острым, таким переполняющим, что его нужно было немедленно заключить в форму, пока оно не ускользнуло. Аккуратно, чтобы не разбудить сына, он потянулся к небольшому письменному столику, стоявшему рядом с креслом. Левой рукой он продолжал поддерживать Драко, а правой выдвинул ящик, достал лист плотного кремового пергамента и взял перо. Он не стал искать чернильницу — лёгким взмахом палочки (той самой, до которой так стремился Драко) материализовал струйку чёрных чернил в воздухе и начал писать. Слова ложились легко, сами собой, выливаясь прямо из того тёплого сгустка чувств, что давил ему на грудь. _________________________________________________ Листок лежал перед ним, исписанный быстрым, размашистым почерком — не тем вычурным, что он использовал для официальных писем, а живым, почти необузданным. «Нарцисса. Я пишу это, глядя на тебя. Ты — в двадцати шагах от меня, у глобуса Фламмеля, с нашей дочерью на руке и эльфом в почтительном оцепенении. Драко спит у меня на коленях, пытаясь украсть мою палочку даже во сне. А я… я осознаю что-то с кристальной ясностью. Наша дочь унаследовала твой взгляд. Такой же прямой и горящий. Серена ещё не говорит, но её глаза уже всё понимают. В них — та же серая глубина, тот же безжалостный, пронизывающий свет, что и в твоих. Когда она смотрит на мир, кажется, она не просто видит его, а оценивает. Как ты. В Драко — моё упрямство, моя слепая, тупая настырность. Но в обоих — нашу общую силу. Та, что получается не из сложения, а из сплава. Сталь, закалённая в двух разных огнях. Они — наше лучшее наследие. Не фамильные драгоценности или титулы, а эта сила. Я думал, счастье — это достичь цели. Достиг — и можешь почить на лаврах. Заснуть. Оказалось, счастье — это иметь рядом того, кто постоянно ставит новые цели. Ты — мой вечный двигатель. Ты не даёшь мне погрузиться в самодовольную спячку. Ты будишь во мне азарт, вызов, желание быть лучше, чем вчера. Не давая мне расслабиться. Особенно не давая мне расслабиться. Ты превратила мою жизнь из череды завершённых дел — в бесконечное, захватывающее путешествие. И я благодарен за каждый новый пункт в твоём бесконечном списке. Я всегда знал, что ты — огонь, Нарцисса. С первой же нашей словесной дуэли. Я чувствовал жар издалека. И я не думал, что смогу держать его в руках, не обжегшись. Я готовился либо обжечься, либо затушить его. Я не знал третьего пути. Но ты показала мне, что этим пламенем можно дышать. Твой огонь — не для костра инквизиции. Он — для очага. Твой ум, твоя страсть, твоя непоколебимость — это не угрозы. Это воздух, которым я дышу. Что оно может согревать, а не только сжигать. Ты согрела этот каменный мешок. Ты согреваешь меня. Даже когда мы спорим, между нами — жар, а не лёд. Это тепло дороже любого заклятья. Хотя иногда, надо признать, немного и поджаривает — особенно когда я забываю о наших годовщинах (и ты затем целую неделю ведёшь себя так, будто я невидим, и это пытка изощрённее любой Курцио) или позволяю Драко разгромить твой любимый зимний сад, «изучая полёт сов». Но даже эти ожоги… они живые. Они — часть нашего общего тепла. Часть тебя. И я принимаю их. Как принимаю и этот миг, и тебя, и наше странное, чудесное, пылающее счастье.

Л. М.»

____________________________________________________ Он отложил перо, дал чернилам мгновение просохнуть, не сводя глаз с неё.Тогда Нарцисса повернулась, её взгляд встретился с взглядом Люциуса через полумрак библиотеки. Она что-то прочла в его глазах. Её собственный взгляд смягчился, а в уголках губ дрогнула та самая, редкая, истинная улыбка — не для света, а только для него. Она тихо поцеловала в макушку спящую Серену и пошла к нему, к камину, к их детям, к их общему очагу. Люциус аккуратно сложил письмо, не пряча его. Пусть полежит на столике. Пусть будет частью это го вечера.