Мёд в сотах

2515 г.

      Тьерри разбудило воздействие МФУ: мягкое, но навязчивое покалывание в запястье, прямо под ремешком. Как только молодой человек открыл глаза и сообразил, что уже утро, микроразряды прекратились.       Ещё какое-то время Тьерри лежал не шевелясь, с удовольствием вспоминая то, как чудесно прошла их с Нидой первая ночь.       Самая лучшая из ночей — он мог поклясться в этом. После его досадного промаха, который Нида ему — хвала Богине! — простила, у них было ещё так много всего: объятий, ласк, игривой возни. И поцелуев! Много. Много! Нет — МНОГО поцелуев! Самых разных, невообразимых, таких, что до сих пор голова кружилась...       Нида... Она, должно быть, давно уже хлопотала по дому, бедняжка, а он — Тьерри подскочил, посмотрев на часы — проспал тут столько времени, что уж и позавтракать некогда будет. Пора возвращаться в столицу, путь неблизкий.       Как будто околдованный, он заставил себя встать и пойти в душевую.       Водяной пар, мыльный аэрозоль и бодрящие контрастные струйки смыли с кожи запах первой страсти, но внутри всё так и осталось — нетронутым.       Так хотелось бы остаться, да единственный выходной пролетел, как шальная пчела — был ли, не был. И так Тьерри сегодня поспеет лишь к последнему занятию, а потом... Потом не сможет приехать в поместье целых две недели — закончился месячный лимит на дальние поездки. Через полконтинента лететь, как ни крути. Да, скоростные поезда и планетарники легко и быстро преодолевали даже такие расстояния, но каждый рейс каждого из них — это огромные ресурсозатраты. Использовать их без ограничений нежелательно.       — Прости, мам, забыл вчера сказать, что приеду теперь нескоро, — извинился он, когда, уже в гостиной, то ли поздоровался с матерью, то ли попрощался. — Только через две недели.       Сандрин снова сидела в своём любимом кресле и вышивала, дожидаясь завтрака.       — Да куда уж было вспомнить! — съязвила она, намекая, видимо, на то, что в курсе их с Нидой вчерашнего близкого общения. — Ладно. — Небрежный взмах рукой. — Ты, главное, вместе с Анри приезжай. И вообще, позаботься там о нём. Сообщай мне, как он, а то он вечно не на связи.       — Да, мам, конечно, — покорно кивнул нелюбимый сын и, припомнив слова Ниды о том, что каждый сам решает, обижаться ему или нет, ещё раз поцеловал матери руку и вышел из дома.       А там, буквально сразу, как завернул за угол, идя по дорожке к воротам, был схвачен за рукав и стиснут в неожиданно крепких объятиях. И зацелован...       Нида, казалось, выскочила на секундочку — Тьерри тут же подумал о завтраке, который непременно подгорит, если девушка задержится тут, с ним, хоть ненадолго.       Она и впрямь довольно быстро убежала, но перед этим успела сунуть ему в руки контейнер с чем-то горячим.       Решив открыть его позже, он ощутил себя на седьмом небе от счастья. Этот короткий поцелуй, это угощение были такими приятными, такими греющими, что Тьерри и впрямь тут же напрочь позабыл обо всём остальном. В том числе о том, что минуту назад огорчало.       Окрылённый этими безбрежными светлыми чувствами, он и ушёл, ещё не зная, сколь долгой, извилистой и тернистой будет его дорога.

***

2542 г.

      Госпожа Мьель и огромного роста «порченый» покинули поместье на третий день. Старший пасечник Жан-Люк, увидав их издали, со спины, остановился и стоял до тех самых пор, пока парочка — именно парочка, чутьё не могло обмануть старика — не скрылась за холмом, вокруг которого вилась дорога.       Так-то не было ничего странного в том, что Мьель привезла сюда этого человека, а теперь, соответственно, увозила, но нечто в том, насколько близко друг от друга они шли, как переглядывались и переговаривались, заставляло Жан-Люка думать о связи между ними.       Может, показалось, да и дело, в общем-то, не его, но он всё же нахмурился.       Всеобщая любимица, жена Главы Совета (жена господина Абье — вот, что главное-то!) — да с «порченым»...       О тех в последнее время заговорили чуть иначе, многие даже согласились признать их частью общества, сам господин Абье теперь снабжал их мёдом со своих пасек и приглашал на отдых в собственное родовое поместье...       Жан-Люк давно перестал осуждать кого-либо, он всё больше... созерцал. Просто наблюдал жизнь, со всеми её перипетиями. Вот и теперь гадал лишь о том, чем же всё это кончится.