Карта к дому, которого нет

«Трагедия в небе Индианы. 1986-й. Этот год разделил сотни жизней на «до» и «после». Самолёт упал, унеся с собой отцов и матерей, оставив после себя беззащитные детские судьбы. В один миг мир для этих ребят перевернулся. Вместо родного дома–казённые стены приютов, разбросанных по всему штату. Но в час отчаяния случилось другое чудо–чудо человеческой солидарности. Ни один благотворительный фонд не остался в стороне. Руки помощи протянулись со всех уголков страны, спасая самое ценное–веру в добро. Уже собрано более ста тысяч долларов–это не просто цифры. Это тёплые одеяла, учебники, сеансы психологов, организованные праздники, которые возвращают детям кусочек украденного детства. И главное–некоторые ребята уже обрели новый дом и любящих родителей! Их улыбки–наша общая победа. Однако история не закончена. За каждым усыновлением стоит очередь из глаз, ждущих своего шанса. За каждой оплаченной терапией–чья-то невысказанная боль. Не будьте просто свидетелем этой истории–станьте её соучастником. Ваше пожертвование–кирпичик в стене нового дома для ребёнка, шаг из приюта в будущее. Не оставайтесь в стороне. Подарите им шанс снова поверить в семью. С благодарностью, Фонд «Тёплый дом».» Жесткая типографская бумага газеты шуршала под раздраженными пальцами Барбары. Сейчас, когда бразды правления главного редактора перехватила в свои руки кудрявая Нэнси–прошлый уволился, и ее подняли в должности,–в текстах газеты мог твориться полный хаос. Заголовки кричали, статьи пустословили, а благотворительные колонки… Всё-таки Нэнси была отличным журналистом, но не редактором. Однако, девушка старалась. Барбара провела ладонью по лицу. Можно было, конечно, пойти к начальству разрешать этот бардак в тексте, но она никогда бы не позволила себе подставлять подругу. Проблем Нэнси она уж точно не желала. —Нэнси, «Теплый дом» не платил нам за колонку,—голос Барбары прозвучал сухо. Ее быстрые глаза вновь пробежали по тексту, лицо исказилось: брови сдвинулись, а губы растянулись в тонкую, неодобрительную полоску. Она знала о милосердии коллеги, но редко его разделяла. Хотя та катастрофа… Да, это поистине потрясающее событие этого года. Столько людей, столько скорби…Оставалось лишь радоваться, что подобное не коснулось ее собственных близких. Девушка с рыжими, коротко стриженными волосами подняла взгляд на Нэнси. Та уже час ходила взад-вперед, стуча каблуками по кафелю, держа в руке телефонную трубку. Ей не отвечали. Она делала перерывы на правку вёрстки, на чашку холодного кофе, на читку нового тиража от «нечего делать», но каждый раз возвращалась к аппарату. И вновь–длинные гудки в пустоту. —Брось, Барб, я всего лишь беспокоюсь за детей,—недовольно фыркнула Нэнси, не отрывая взгляда от окна, за которым клонился к вечеру июльский день.—Всех денег мира не заработаешь.—И она вновь, с упрямством, начала набирать номер. Выглядела девушка и впрямь обеспокоенной. Барбара на мгновение забыла о своих бухгалтерских расчетах. —Да кому ты, в конце концов, звонишь?—не выдержала она, отпихивая от себя злополучную газету. Ее раздражало это мельтешение, но сквозь раздражение пробивалось щемящее чувство–волнение за подругу. —Робин,—выдохнула Нэнси, уставившись в пол.—У нас… Она, вроде как, собиралась заехать за мной в четыре,—нервно окончила она, косясь на настенные часы. На них сейчас посмотрела и Барбара. Без двадцати шесть. Да, Нэнси имела право на панику. —Но смена-то до шести,—недоуменно протянула подруга, откидываясь на спинку стула. Ей стало почти все равно на статью, которая не должна была появляться в газете. —Да, но сегодня… сегодня важный день,—просто отмахнулась Нэнси, не вдаваясь в подробности. Она впивалась зубами в уже давно истерзанную нижнюю губу. —Почему? —Это… Трудно объяснить,—сдавленно призналась Нэнси, и в ее голосе вдруг послышалась такая отчаянная нота, что Барбару передернуло. Она и вправду не смогла бы объяснить. Существовала целая вселенная деталей в истории её жизни, о которых Барб не подозревала. И не должна была. И вдруг–тишина. Длинные гудки в трубке сменились далеким голосом. Нэнси резко прижала телефон к уху. —Робин!—радостно воскликнула она, и, кажется, её плечи наконец расслабились.—Я не могла дозвониться целый час! Ты вообще понимаешь, что я…—ее мысль оборвалась.—Что? Почему?—испуганно вскрикнула девушка, но тут же тон сменился понимаем. Возможно, напускным.—Да?.. Хорошо. Да, наверное, так… так лучше. Нет, не передумала. Но волнуюсь,—она снова принялась за губу.—Через пять минут? Отлично. Уже собираюсь!—И тут на лице расцвела улыбка–неловкая, смущенная, но безумно живая.—Да-да, здесь Барб, давай уже. Пока-а-а!—весело протянула Нэнси, прощаясь.  Она бросила трубку, и та жалобно звякнула. Настроение переменилось с немыслимой скоростью. Нэнси ринулась к своему столу, заваленному бумагами. Во вместительную кожаную сумку полетели папки, личный блокнот в потрепанной обложке, почему-то степлер и любимая именная ручка–подарок от начальства. Она вихрем промчалась мимо Барб, подбегая к небольшому настенному зеркалу. Смазано провела по губам излюбленным клубничным блеском, который всегда подозрительно быстро заканчивался, поправила прическу и оглянулась на коллегу. —Так, я убегаю! Девушка, все еще сидевшая в оцепенении, лишь медленно перевела взгляд с пустого стула Нэнси на ее фигуру в уже распахнутой двери. Та стояла, замершая на пороге, будто жаждала вдохнуть воздух свободы и сбежать из этого вдруг осточертевшего кабинета с вечными спорами о газетной полосе. —Но работа…—почти машинально начала подруга. —Думаю, меня не расстреляют из-за одного раза. До понедельника!—протараторила Нэнси, и дверь захлопнулась.  В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Барбара осталась сидеть одна, с полуоткрытым ртом и газетой о чужой трагедии в руках, чувствуя себя так, будто только что мимо неё пронеслась ураганом целая отдельная, незнакомая ей жизнь.

***

Невысокий каблук отстукивал по асфальту торопливую дрожь. Нэнси вылетела из знакомого двухэтажного здания редакции–унылого, серого, ставшего частью пейзажа ее будней. Она любила свою работу. Нэнси Уилер–прирожденная журналистка. Но быть редактором... Этому научиться было куда сложнее, чем писать цепляющие заголовки. Хотя платили здесь больше. А деньги, вопреки ее же словам, брошенным Барбаре, были нужны. Очень. Особенно сейчас. Рабочий день почти на исходе, время близится к закату, на усталость не влияет даже ранний подъем–она всё также бодра. Казалось, девушка ждала этого момента с самого утра–ждала их встречи. Летний ветер, теплый и игривый, тут же запутался в ее кудрях, зашел за воротник легкой кружевной блузки, принеся долгожданное ощущение свободы. И тут же внутри все оборвалось, а потом рванулось навстречу. На парковке, среди пыльных седанов, как всегда, ждал ее «Колони Парк». А рядом с ним, прислонившись к капоту,–Робин. Высокая, совершенно расслабленная. Солнце, клонящееся к закату, золотило ее пряди русых волос, а на лице расплывалась та самая улыбка–чуть ленивая, бесконечно притягательная. От одной только этой улыбки в груди у Нэнси стало тепло. Не по-летнему, а по-настоящему, до мурашек. Так бывает, когда видишь того, кто является твоим личным солнцем. Нэнси ответила ей беззвучной улыбкой, натянутой от волнения, но искренней. Они не виделись всего девять часов. Для кого-то это мелочь. Для Нэнси–маленькая вечность. Они могут провести вместе все выходные, не отходя друг от друга, и все равно в понедельник утром ей будет ее не хватать. Робин перестала быть просто человеком в ее жизни; она стала самой жизнью–воздухом, который нужен, чтобы дышать. И они, конечно, выстроили границы–умели отдаляться, давали друг другу пространство, особенно после ссор. Но основа была нерушимой: рядом с Робин ей всегда было хорошо. И безопасно. —Привет, детка!—Голос Робин, низковатый и чуть хрипловатый. Глаза хитро прищурились, на губы легла та дерзкая ухмылка, которую она отпускала только для Нэнси. Ее личный, сокровенный знак. —Ненавижу, когда ты меня так называешь,—тут же отозвалась Нэнси, но в голосе ее не было ни капли злости–одно сплошное облегчение и нежность, что Робин, конечно же, заметила. Она читала Нэнси как открытую книгу. —Неправда. Тебе нравится,—Робин расцвела от самодовольства, и Нэнси почувствовала знакомый, сладкий укол раздражения, который всегда шел рука об руку с обожанием. —Заткнись уже,—буркнула девушка, тщетно пытаясь спрятать дрожь в уголках губ. Она сделала шаг ближе, машинально оглянулась через плечо–пустая парковка, ни души. Давняя привычка. Затем встала на цыпочки, потянулась, и ее губы, липкие от клубничного блеска, мягко коснулись щеки Робин. Мгновение. Всего три секунды тишины, пахнущей клубникой, летним вечером и ее духами. Потом они сели в машину, хлопнули дверцами, и Робин повернула ключ. Радио тут же ожило, заполнив салон знакомой мелодией–одной из тех, что любила Нэнси, и которую Робин давно выучила наизусть. Но это мимолетное прикосновение, это украдкой выхваченное мгновение нежности, горело на щеке Робин ярче любого солнца. Розоватый, чуть блестящий след. Прежде чем Робин успела что-то сказать, палец Нэнси уже провел по ее коже, стирая улику. Робин на мгновение замерла. Ей не нравилось это. Пусть бы видели! Пусть бы весь этот скучный город знал, что ее, Робин Бакли, целует самая удивительная девушка на свете. Её девушка. Но спорить она не решалась. Желание казалось таким инфантильным, почти детским–кричать о своей любви. А они были уже не детьми. У них была работа, долгие отношения, общий быт с его счетами и походами в магазин. Взрослая жизнь. И все же в этих поцелуях украдкой, в этих быстрых прикосновениях таилась своя горькая сладость и щемящий восторг. Но вместе с ними–и острая тоска. Тоска по простому: по смелому поцелую при всех, по руке, которую не нужно отпускать при виде знакомых, по гордому слову «мы», сказанному вслух без оглядки. Что в этом такого? Чем их любовь была не похожей на других? Но для Нэнси все это было не просто. Робин знала. Знала о страхе в ее глазах при мысли рассказать родителям, о натянутых улыбках перед коллегами, о целых вселенных недомолвок с друзьями. Пожалуй, знал один только Стив. И то лишь потому, что Робин сама когда-то не выдержала и выпалила ему все, захлебнувшись собственным счастьем. Она не давила. Никогда. Просто иногда, в тишине салона под звуки радио, ее охватывало беспомощное уныние. Так отчаянно хотелось быть просто собой–в мире, который, казалось, для них двоих все еще не был готов. —Как дела на работе?—спросила Робин, отгоняя тени собственных мыслей. Голос ее звучал нарочито легко. Этот вечер не должен был быть о грустном. Не сегодня. Нэнси перевела взгляд с мелькающих за окном домов на глаза Робин. В ее тускло-голубых озерцах, обычно таких ясных, сейчас плескалось беспокойное за саму девушку. Но Нэнси знала, чем ее порадовать. —О, прекрасно!—она позволила голосу прозвучать чуть ярче, чем чувствовала сама.—Я всё-таки вставила ту колонку про фонд. Как и обещала. Реакция была мгновенной. Робин аж приподнялась на сиденье, ее пальцы разжались на руле. Глаза, широко распахнутые, блеснули тем самым живым, восторженным огнем, ради которого Нэнси и шла на спор с Барбарой. —Ты настоящее чудо!—выдохнула Робин, и это прозвучало так искренне, что Нэнси почувствовала, как ее щеки наливаются кровью. Она улыбнулась в ответ, и на мгновение в салоне стало светло от их двойной улыбки. Это было важно. Не просто «мило» или «правильно». Это было важно–для Робин, для тех детей с газетной полосы, для самой себя, чтобы чувствовать, что ее перо может стать доброй рукой помощи. Но прилив радости вскоре схлынул, уступая место настойчивому гулу мыслей. Вопросы, которые не были заданы во время телефонного звонка, висели в воздухе между ними. Из динамиков полилась новая мелодия–что-то от The Cure, меланхоличное и тягучее. Нэнси не вслушивалась в слова, выхватывая из потока музыки лишь обрывки фраз. —А что там… с той девочкой?—осторожно спросила она наконец. Взгляд метнулся к Робин. Та не глядя убавила звук радио, и в салоне воцарилась тишина, полная дорожного гула. —Максин,—быстро поправила её Робин, имя прозвучало мягко, почти нежно.—Ее зовут Максин. Нэнси снова посмотрела на девушку, ища в её силуэте необходимую для себя опору, и робко добавила: —Хорошо… Что с Максин? Уголки губ Робин дрогнули в теплой улыбке. —Завтра её привозят из Калифорнии. Ошиблись датой. Представляешь? —Я думала, она из Хоукинса,—удивилась Нэнси, и в голосе ее прозвучала тревога. Хоукинс был ближе, понятнее. Калифорния же казалась другой планетой. —Я тоже так считала,—Робин нахмурилась, сосредоточенно вглядываясь в дорогу, уходящую в багрянец заката.—Там вышла ужасная путаница с документами. Оказалось, был еще один претендент на удочерение, и он подмахнул бумаги раньше меня, хотя мое заявление лежало первым. Фонд что-то напутал в своих архивах. В итоге девочка из Хоукинса уже устроена, а нам…—она сделала едва заметную паузу, и это маленькое слово «нам» прозвучало для Нэнси неожиданно громко. Нам. Теперь это новый этап для них обеих,—…а нам предложили другую. Из Калифорнии. —Странно,—тихо отозвалась Нэнси. Она знала, что красноречие сейчас излишне. Иногда так хорошо было просто слушать торопливый, сбивчивый поток Робин. В школьные годы эта ее манера говорить–стремительно, захлебываясь–бесила Нэнси. Теперь она ловила каждое слово, особенно когда Робин горела какой-то идеей. Это было похоже на наблюдение за пламенем, что никогда не гаснет. Вообще никогда.  —Очень странно!—Робин оживилась ещё больше.—Я сегодня Стиву все мозги вынесла, кажется. Он, наверное, уже меня ненавидит. Но мне было жизненно необходимо с кем-то обсудить эту нелепость! Нэнси вспомнила: Стив просился сегодня с Робин, ему нужно было к юристу по какому-то наследственному делу. Обратно она же его и везла–его машина была в сервисе. Бедняге, наверное, досталось по полной программе. —Кстати, о нем…—Нэнси осторожно подобрала слова.—А Стив не думал сам взять кого-то из этих детей? Она вспомнила, как лет пять назад Стив, немного навеселе, делился своей мечтой–шумный дом, полный ребятишек, особенно девочек. Шесть, не меньше. Тогда Нэнси лишь скептически хмыкнула, представив себе его загнанную домашним бытом жену. А сейчас у него не было и одного ребенка. —Не знаю,—Робин пожала плечами и резко притормозила, буркнув что-то недоброе под нос о пешеходе, решившем пересечь дорогу в неположенном месте.—Он, вроде, всё еще надеется, что у Кэсси получится забеременеть. Но… я же рассказывала, у них не выходит? —Да, он сам мне говорил,—кивнула Нэнси, машинально придержавшись за ручку двери. Может, стоило сегодня сесть за руль ей? Робин получила права не так давно, и ее стиль вождения был… энергичным. —Точно! Не знаю, что он об этом думает. Может, стоит ему предложить? Солнце к этому времени окончательно сползло за горизонт, окрасив небо в густой, бархатисто-алый цвет, словно кто-то пролил вино на темнеющую ткань. Нэнси благоговейно выдохнула, впитывая эту красоту. Она улыбнулась уголками губ и сказала спокойно, но твердо: —Только, пожалуйста, сделай это аккуратно. —На что это ты намекаешь?—усмехнулась Робин, бросая на нее быстрый, игривый взгляд. «Смотри на дорогу,»—пронеслось в голове у Нэнси. —Не намекаю, а говорю прямо,—парировала девушка, и в ее голосе зазвучала знакомая, теплая нота поддразнивания. Это стало их языком, их негласной традицией с самого начала.—Ты иногда бываешь… чересчур прямолинейна в своих предложениях. —Да я–мисс Тактичность!—фальшиво возмутилась Робин, оскалившись в широкой, беззаботной улыбке, от которой в уголках ее глаз собрались лучики морщинок. —Ну да, конечно,—только фыркнула Нэнси в ответ. И тут она неожиданно огляделась. Пейзаж за окном сменился. Они уже не петляли по знакомым улочкам. По сторонам тянулись ухоженные тротуары, фонари с мягким желтым светом, витрины магазинов–абсолютно нежилой район.  —Стоп,—Нэнси нахмурилась.—Что мы делаем у «Энзо»? Их «Колони парк» плавно подкатил и остановился у аккуратного приземистого здания. Над входом горела неброская, но стильная вывеска: Enzo’s. Сквозь высокие окна лился теплый свет, выхватывая из полумрака интерьера силуэты людей, белые скатерти, блеск стекла. Доносился смутный гул голосов, смеха, звона приборов. Нэнси совершенно не помнила момента, когда они свернули с дороги домой. —Идем ужинать, очевидно,—произнесла Робин тоном, не допускающим возражений, выключая зажигание. —Когда ты успела заказать столик?—воскликнула Нэнси, ошеломленная. —Две недели назад. —Робин! Я же только с работы!—она беспомощно взглянула на свой простой рабочий наряд–голубые обтягивающие джинсы и легкая кружевная розовая блузка, на непослушные после долгого дня волосы и уже поплывший макияж. Робин повернулась к ней. Усмешка все еще играла на ее губах, но взгляд стал серьезным, таким, от которого у Нэнси перехватывало дыхание. —Да. И, несмотря на это,—она сделала маленькую паузу, обозначая важность своих слов,—ты выглядишь замечательно. Она смотрела на Нэнси–на эту взволнованную, слегка растрепанную, невероятно обаятельную девушку. На её мягкие черты лица, на темные кудри, на большие, яркие глаза, в которых отражался теперь свет фонарей и багрянец заката, на припухлые, чуть приоткрытые от удивления губы. Робин сходила с ума от этого каждый раз. Ее Нэнси была самой красивой всегда. И если бы потребовалось, Робин говорила бы ей об этом каждую секунду, просто чтобы она знала и верила. Нэнси от неловкости стала показательно недовольной. —Ты когда-нибудь научишься сообщать о своих «сюрпризах» заранее?—она отворачивалась к окну, пытаясь скрыть предательскую улыбку, расползающуюся по лицу. Робин лишь пожала плечами, и в этом жесте читался ясный ответ: Никогда. В этом и есть вся Робин. —Идем уже,—бросила она напоследок, открывая дверь. Прохладный вечерний воздух ворвался в салон, неся с собой запах дорогих духов, пряных специй и ожидания того, что ждет их дальше.

***

Нэнси вновь украдкой оглядела Робин–уже который раз за этот вечер, но теперь при ярком свете ресторанных люстр. На ней одет идеально сидящий брючный костюм темного кофейного оттенка, купленный ими вместе всего месяц назад в довольно дорогом магазине «Старкорт Молла», куда Нэнси обычно заходила только после получения премии. Тогда Робин ворчала, что чувствует себя в нем, как в картонном костюме на Хэллоуин. Сейчас же она выглядела в этой одежде удивительно естественно–будто эта элегантная строгость была ее обыденным стилем. И от этого Нэнси ощущала себя еще более неуместной в своем простом рабочем наряде, который теперь казался ей внезапно помятым и блеклым. Ей чудилось, что официант в безупречно отглаженном черном жилете, расставлявший бокалы за соседним столиком, бросал на нее свой хмурый оценивающий взгляд. Не тот, что мельком бросают на гостя, а тот, что скользит по деталям: по скромному крою одежды, по отсутствию украшений на шее, по нервным пальцам, теребящим край салфетки. А может, это ей лишь мерещилось? Или, что было страшнее, он размышлял не о наряде, а о них самих–о двух девушках, сидящих вместе за ужином, в то время как вокруг располагались пары привычного, «правильного» состава. Нэнси невольно сглотнула комок беспокойства в горле, снова переводя взгляд на Робин. Та, невозмутимая, неторопливо изучала меню. —Всё-таки тебе стоило меня предупредить,—прозвучал голос, тихий, но с отчетливой ноткой упрека. Голубые глаза Робин выглянули из-за кожаной обложки меню. —Успокойся, Нэнс. Ты прекрасна,—она произнесла это так просто и уверенно, почти обыденно.  Нэнси тяжело выдохнула. —Ага. Скажи спасибо, что меня вообще впустили сюда в таком виде.  Официант прошел мимо, и его взгляд, показавшийся Нэнси скользящим и быстрым, снова заставил ее съежиться. Ей хотелось провалиться сквозь этот однотонный ковер под собой, застилающий весь пол в помещении, где приглушенно звучала музыка и грациозно поедали свои блюда зажиточные горожане, вальсируя приборами вокруг своей тарелки. Робин, не обращая внимания на метания девушки, перелистнула очередную страницу. Блеск хрустальных люстр играл на ее светлых прядях волос, давно выгоревших на летнем солнце. —Не хочешь выпить?—спросила она, словно между делом, водя пальцем по списку вин.—У них тут, кажется, хорошее пино нуар. Нэнси отрицательно качнула головой, и это движение наконец привлекло полное внимание Робин–она столкнулась взглядом с нерешительным выражением лица напротив. —Не хочу встречать Максин с головной болью,—робко призналась она. Имя звучало на ее языке пока еще непривычно, чуждо, но от этого не менее значимо. Скоро оно уже не станет вызывать смятение в девушке, в совсем скором будущем. Но со званием «мамы», даже приемной, было так непривычно мериться. Пусть и по документам матерью будет являться лишь Робин, в реальности же это невозможно. Максин–их приемная дочь, и плевать, что говорит закон. —Ну ты чего, не волнуйся так,—голос Робин стал мягким, почти жалобным. Она видела, как Нэнси то и дело поправляла непослушную прядь за ухом, как ее взгляд, тревожный и острый, метался по залу, выхватывая лица незнакомцев, словно ища в них подтверждение своим страхам, вновь и вновь убеждаясь, что никому до них нет дела, но не находя в этом и капли успокоения.  —Ребенок–это ответственный шаг, Робин,—тихо, но с неожиданной твердостью сказала Нэнси, голос её почти растворился в монотонном шуме вокруг. Ей было непонятно, как Робин может оставаться такой спокойной, будто они просто выбирали нового питомца из приюта, а не принимали в свою жизнь человека, изломанного трагедией. —Я знаю,—Робин нежно перехватила беспокойную руку, лежавшую на столе, что отбивала пальцами нервную дробь, своей. Ее ладонь была теплой, сухой, надежной. От этого прикосновения Нэнси вздрогнула и машинально оглянулась, но Робин не дала ей вырваться, мягко сжав пальцы.—Мы ведь с тобой уже обо всем говорили. Не раз. —Да, ты права,—Нэнси прерывисто вздохнула, позволяя ладони сжимать ее руку. Это был маленький островок стабильности в бушующем море тревог девушки.—Я готова. Я действительно хочу этого. Но я боюсь. Ей ведь не пять лет. Она уже почти сформировавшаяся личность. А главное–она пережила такое горе…  —И мы обязаны помочь ей с этим справиться,—закончила за нее Робин.—Она нуждается в нас. А мы… мы нужны друг другу, чтобы быть для нее опорой. Она смотрела на Нэнси не отрываясь, и в ее взгляде была не просто уверенность, а целая вселенная любви и поддержки, которую она пыталась передать через простое касание руки. —Мне кажется, не всё будет так просто,—Нэнси виновато улыбнулась, а ее пальцы снова мягко сжали. —Нэнс, всё будет хорошо. Да, нам всем потребуется время–ей, чтобы довериться, а нам, чтобы научиться быть… семьей. Но мы справимся. Вместе.—Уголки губ Робин дрогнули, и на лице расцвела ее самая искренняя, немного растерянная, но сияющая улыбка.—Ты мне веришь? Нэнси в ответ лишь улыбнулась–уже по-настоящему, позволив теплу от руки Робин растопить все сомнения внутри. Ее глаза по особенному загорелись–быть может, яркое пламя свечей, расположившихся на столе в своем элегантном подсвечнике, отражалось в них. Разве на такой вопрос нужен был ответ? Всё уже было сказано в их сплетенных пальцах, в тишине, которая стала вдруг уютной–в наступающем вечере их новой жизни.