Карта к дому, которого нет

Всё здесь казалось пришибленным и выцветшим. Дома–сплошь приземистые, одноэтажные, будто вжавшиеся в землю от скуки. Машины на улице–устаревшие модели, с облупившейся краской. А за пыльными окнами приюта открывался пейзаж такой тоскливый, что на него больно было смотреть: уходящая вдаль грунтовая дорога, темная полоса леса на горизонте и редкие, безликие прохожие, чьи фигуры казались такими же потрепанными, как и всё вокруг. Внутри было не лучше. Низкие потолки давили, плитка на полу–потрескавшаяся и тусклая, отчаянно нуждавшаяся в мытье. Диванчики вдоль стен были ободраны до серой подкладки и пружин, сидеть на них было неудобно и как-то особенно унизительно. Девушка, чьи рыжие волосы небрежным водопадом спадали ниже лопаток, сидела на одном таком диване, ковыряя носоком кроссовка расшатанный угол плитки. На сиденье рядом лежала ее выездная сумка–темно-бордовая, не очень вместительная, набитая тем немногим, что теперь называлось «её жизнью». У стены прислонился скейт с глупыми желтыми колесиками, его деку обильно украшали наклейки–потертые, местами отклеивающиеся. На обратной стороне, поверх черного хаотичного всплеска краски, кричало оранжевое «Madrid». Девушка украдкой бросила на доску взгляд–уже который раз проверяя, на месте ли. Хотя кому тут, в этой глуши, мог понадобиться этот обшарпанный кусок дерева? Разве что на дрова. Она вновь стала прислушиваться к тексту и мелодии песни, что играла в ушах. Кейт Буш. Running Up That Hill. Любимая. И сейчас–невыносимая. «And if I only could, I'd make a deal with God, And I'd get him to swap our places, Be running up that road, Be running up that hill, Be running up that building. If I only could, oh...» Голос певицы, чистый и полный отчаянной решимости, резанул по живому. Слишком близко. Слишком про неё. Она резко тыкнула кнопку «stop». Стремительно нахлынула тишина.  Ее нарушало только назойливое урчание в животе. Сколько она не ела? Часов десять, наверное. Для пятнадцати лет это ощущалось как маленькая вечность. Напротив стоял автомат–такой же, как в больничных коридорах, с зеркальной дверцей, за которой маячили ряды ярких упаковок. «Snickers» лежал прямо по центру, словно дразня. Она снова порылась в карманах джинс, уже зная, что там пусто. Ни цента. Только эта чертова сумка да скейт. Несправедливо. Новый дом. «Тёплый дом». От одного названия коробило. Разве нельзя было придумать что-то менее лицемерное? Может, просто «Детский дом»? Честно и без прикрас. Интересно, комнаты здесь такие же убогие? Наверняка. Возможно, даже с тараканьими династиями в углах. Хотя детям тут, наверное, нечего прятать по углам из еды. Вряд ли здесь на завтрак выдают шоколадки. Если вообще выдают что-то съедобное. Ее взгляд снова прилип к автомату. Прямо сейчас её либо заселят в эту казенную коробку, либо она свалится здесь же от голода, и тогда фонду «Тёплый дом» влетит по полной. Заголовки завтрашних газет уже мерещились: «Скандал в благотворительном фонде: подросток умер от голода в приёмной!» Хотя, конечно, это смешно. От десяти часов голода не умирают. Правда ведь? Время в этом месте текло по-особенному–густо, вязко, как сироп. Та женщина, которая полчаса назад (или пять минут? уже не понять) оставила её здесь со словами «Подожди пару минут», всё не возвращалась. Мимо изредка проходили люди с бейджиками на груди–очевидно, сотрудники. Их взгляды скользили по ней быстро, без интереса, но почему-то заставляли вжиматься в диван. Все они выглядели усталыми и недовольными, точь-в-точь как стереотипные надзиратели из плохих фильмов. Может, в этой карикатуре и правда есть доля правды? Может, ночью здесь действительно подстригают налысо новеньких или привязывают к кроватям? Глупости. Но от этой мысли становилось ещё холоднее. Она снова включила плеер. Нажала «play». Пленка зашипела, и знакомый вокал снова заполнил голову. «And if I only could, I'd make a deal with God, And I'd get him to swap our places…» В этот раз она не выключила. Поправила съехавшие наушники, закрыла глаза и позволила музыке накрыть себя с головой. Вслушалась в слова, которые снова обрели жуткую точность.  «Be running up that road, Be running up that hill, With no problems.» В груди что-то сжалось–глухая боль, которая всегда дремала где-то на дне, а теперь поднималась к горлу комом. «If I only could Be running up that hill With no problems…» Слишком громко. Музыка звучала слишком громко, впиваясь в сознание, заглушая внутренний голос, который отчаянно из раза в раз твердил одно и то же: «Нет. Нет. Нет. Забудь. Забудь. Их нет». И тогда предательски, помимо её воли, под веками заныло. Эти проклятые слезы–крошечные свидетели боли, которые копились неделями. Стоило лишь ослабить контроль, и они потекут по щекам, оставляя влажные, позорные дорожки. Ужасно. Невыносимо. Уязвимо. Кейт Буш, что же ты наделала… —Максин?—чужой голос пробил плотную стену музыки и мыслей–сначала приглушенно, потом настойчивее, прямо над ухом.—Максин Мэйфилд! Девушка дернулась, сорвала наушники на шею, резким движением тыльной стороны ладони смахнула предательскую влагу с век, прежде чем та успела скатиться вниз, и поднялась с дивана. Пружины жалобно взвизгнули. —Да, я. Перед ней стояла та самая женщина–пожилая, в бесформенном кардигане, с лицом, которое забывалось через секунду после того, как отводишь взгляд. Но запах–стойкий, сладковатый аромат ванильного парфюма–был узнаваем. Именно он, а не голос или черты, выдал в ней ту, что просила «подождать пару минут». На этот раз она была не одна. Чуть сбоку, явно нервничая, переминалась с ноги на ногу другая. Лет тридцати, в мятых джинсах и футболке с какой-то непонятной надписью «WSQK». Светло русые волосы, коротко стриженные, торчали небрежными прядями. На ее лице застыла улыбка–натянутая, слишком широкая, нарочито радостная, от которой Макс внутри всё сжалось. Девушка неловко помахала рукой. Макс лишь сдержанно фыркнула на это.  —Максин, тебя пристраивают в новую семью,—произнесла женщина из приюта ровным голосом. Слова повисли в воздухе, а потом обрушились на Макс тяжелым грузом. Семья? Какая, к черту, семья? Ее лицо, до этого застывшее в каменной маске отстраненности, дрогнуло. Брови взлетели вверх, губы разомкнулись в немом, растерянном «что?». Внутри всё кричало протестом. Она уже свыклась–мысленно,–с казарменной жизнью в общей комнате, с казенной едой, с этими ободранными диванами. Она приготовилась к одиночеству среди чужих детей. Но к мысли, что её теперь будет окружать поддельная «семья»–с другой«мамой», которая смотрит на неё вот этой вымученной улыбкой,–она готова не была. Вообще. —Привет! Максин ведь? Верно?–голос «той самой» прозвучал неожиданно, немного хрипловато, но нарочито радостно.—Я Робин.—Она протянула руку. Ладонь была открытой, жест–неестественно простым. Макс не двинулась с места. Она лишь скривила губы в гримасе, в которой смешались презрение, растерянность и злость. Лицемеры. Все они лицемеры! Почему никто не сказал ей этого раньше? Она бы ни за что не села на тот самолет в Калифорнии. Знала же, чувствовала подвох! Зачем везли сюда, в эту глушь, без объяснений? Все взрослые–обманщики. Все. —Мэйфилд!—голос пожилой женщины резко погрубел. Вся видимая мягкость с чужого лица испарилась, будто её и не было. Рука Робин всё ещё висела в воздухе. Макс почувствовала, как ее собственная ладонь, сжатая в кулак, потеет. Выхода не было. Она с демонстративным отвращением, закатив глаза так, чтобы это видели все, коротко и сухо пожала протянутые пальцы. Холодные. Или это её собственные были ледяными. —Макс,—выдавила она сквозь зубы.—Я просто Макс. Взгляд женщины из приюта, наблюдавшей за этой пыткой, смягчился, став почти одобрительным. А Робин… Робин не отняла руку сразу. Ее хватка была мягкой, но на долю секунды задержалась, и в ее голубых глазах промелькнуло что-то сложное–какое-то странное… понимание. Такое острое и неловкое, что Макс тут же отвела взгляд, ощутив прилив новой, еще более жгучей злости. Жалости она не потерпит. Справятся и без этого. —Так, документы вы подписали, все необходимые бумаги на девочку я вам передала,—женщина заговорила снова, обращаясь уже исключительно к Робин. Та лишь согласно кивнула, внимательно слушая. Наконец женщина отступила в сторону. Робин неловко засунула руки в карманы джинсов, взгляд её снова нашел Макс. —Ну что… пойдем?—спросила она, и в голосе прозвучала та же неуверенность, что была в её улыбке. Макс молча, с тяжелым, театральным вздохом, нагнулась за своей бордовой сумкой и скейтом. Дерево доски было знакомо и шершаво под пальцами. Единственная настоящая вещь в этом кошмаре. —Я донесу,—предложила Робин, уже протягивая руку к сумке. Макс инстинктивно прижала ее к себе, но через секунду, стиснув зубы, позволила вынуть у себя из рук. Упрямство казалось сейчас глупым и слишком энергозатратным. —Пойдем,—буркнула она обреченно, не глядя на Робин, и сделала шаг к выходу. —Удачи, Максин!—донесся сзади мягкий, почти искренний голос женщины из приюта. Удачи. Да, она ей явно не помешает. Короткий путь до парковки показался Макс бесконечным. Их окружала не просто тишина–а густая пауза, которая давила на виски и заставляла слышать каждый собственный шаг, каждый хруст гравия под ногами. Робин нервничала–это читалось в её сбивчивой, почти торопливой походке, за которой Макс едва поспевала. Но всякий раз, когда их взгляды случайно пересекались, Робин тут же натягивала на лицо теплую, ободряющую улыбку, словно пытаясь сказать: «Всё в порядке. Я буду рядом». Макс лишь язвительно закатывала глаза, как будто сама эта попытка утешения была оскорбительной. Она заметила, как Робин украдкой поглядывала на её потертую доску, и каждый раз прижимала её к себе чуть крепче, с глупым, ревнивым чувством. Эта тишина была невыносимой, но разговор казался ещё страшнее. Однако, когда они уже почти подошли к машине, стало ясно, что молчанию пришел конец. У «Колони Парка» стояла ещё одна девушка. Кудрявая, в простом голубом платье, с мягкими, нежными чертами лица. Она выглядела собраннее, а от того взрослее Робин, но на её лице застыла та же неловкость, смешанная с натянутой улыбкой. Кто это? Может, просто подруга, вызвавшаяся подбросить их? —Так-с,—неуверенно протянула Робин, замедляя шаг.—Я должна тебя кое с кем познакомить… Она бросила на Макс короткий, виноватый взгляд, и у девочки внутри всё похолодело. Знакомств на сегодня уже хватило. Что-то подсказывало ей, что этот поворот будет ещё страннее. Они остановились прямо перед незнакомкой. Та, не дожидаясь, сама сделала шаг навстречу, осторожно протянув руку. —Нэнси,—просто сказала она. Голос у неё был тихим, но в нём не было фальши. Макс коротко, почти небрежно коснулась её ладони. Она была мягкой и теплой, а рукопожатие–быстрым, будто Нэнси боялась сделать что-то не так. —Макс,—буркнула девочка, уже чувствуя, как раздражение накатывает новой волной. Она окинула обеих беглым, оценивающим взглядом. Они стояли рядом, плечом к плечу, но между ними витало какое-то невидимое напряжение, будто они ждали её реакции, затаив дыхание. —Мы… будем жить вместе,—наконец начала Робин, чуть запинаясь.—Я, ты и Нэнси. Макс медленно перевела взгляд с одной на другую, мозг лихорадочно соображал. —Вы сестры?—спросила она прямо, терпеть не могла недомолвок. Девушки вдруг переглянулись, и из обеих вырвался короткий, сдавленный смешок–нервный, почти испуганный. Макс нахмурилась сильнее. —Мы ведь не особо похожи,—смущённо улыбнулась Нэнси. —Нет,—твёрже подтвердила Робин, успокаиваясь. —Подруги?—не отступала Макс, чувствуя, как в воздухе витает что-то важное, что она упускает. Что-то было в этих обменах взглядами, в этой странной, тихой поддержке, которую они излучали, даже не касаясь друг друга. —В какой-то степени ты точно права,—Робин посмотрела на Нэнси, и её лицо озарила та же тёплая, защищающая улыбка, что она дарила Макс по дороге. Только сейчас в ней было что-то более глубокое и значимое.—Мы пара. Нэнси–моя девушка. Макс заметила, как Нэнси судорожно сглотнула, как её пальцы слегка задрожали, прежде чем сплестись в замок. Она смотрела на Робин не то с благодарностью, не то со страхом. Такого поворота Макс не ожидала даже в самых нелепых предположениях. —Оу,—только и выдавила она из себя. Мозг отказывался укладывать это в голове.—То есть… вы…—слова путались, с трудом выстраивались в логичную фразу.—Ну, типа… мои приёмные родители? Робин коротко кивнула. Нэнси, в свою очередь, выглядела так, будто готова была провалиться сквозь землю. Макс не могла понять, что чувствует. Она знала, что «такое» бывает. Слышала обрывки разговоров, грубые шутки в школьных коридорах. Но это всегда было чем-то далёким, почти мифическим–как истории о привидениях. Что-то, о чём говорят, но во что не веришь, пока не столкнёшься в реальности. И уж точно она не представляла, что это может касаться её лично. Её мира, в котором любовь–это романтические фильмы про парня и девушку и редкие взгляды родителей по утрам за завтраком, походящие хотя бы на нежность. —Ладно,—наконец произнесла она, понимая, что молчание затянулось неловко долго. Пусть уж лучше она разберётся в этом позже, наедине с собой.—Мне всё равно,—добавила она, чтобы скрыть свою растерянность. —Хорошо,—выдохнула Робин, и её руки снова нашли покой в карманах джинсов.—Поедем?—обратилась она к Нэнси уже более мягко. Та лишь беззвучно кивнула, избегая прямого взгляда. Она казалась сейчас настолько напряжённой, что Макс невольно почувствовала к ней какую-то странную, мимолётную жалость, от которой тут же отмахнулась. Они уселись в машину. Сумка отправилась в багажник, а Макс, прижимая к себе скейт, устроилась сзади. За руль села Нэнси, а Робин уткнулась в какую-то папку с бумагами из приюта. Скука снова накрыла её. Иногда краем глаза она замечала, как девушки перекидываются взглядами–быстрыми, почти незаметными, но полными какого-то беззвучного диалога. В другое время на такое Макс только раздражалась бы, но сейчас её внимание полностью переключил на себя другой, более насущный враг–оглушительное урчание в животе. Причём внимание не только её. —Ты голодная?—тихо, почти робко спросила Нэнси, не отрывая глаз от дороги.  Робин тут же оживилась, как будто ждала этого сигнала: —Тебя что, не кормили? Сколько ты вообще в пути была? Мы можем заскочить за пиццей. Или ты что-то готовила, Нэнс?—она сыпала вопросами, не давая никому вставить слово, и эта её манера говорить скороговоркой только взбесила Макс. —Нет, не успела,—коротко ответила Нэнси, и Макс заметила, как её пальцы слегка дрожат на руле. —Окей,—Робин повернулась на сиденье, чтобы посмотреть на Макс.—Надеюсь, пиццу ты любишь? Макс лишь тяжело выдохнула, давая понять, что обсуждать это не намерена. Их странный дуэт, эта гиперзабота–всё это вызывало в ней лишь желание сжаться в комок. Не отвечая, она натянула наушники, щёлкнула кнопкой плеера и упрямо уставилась в окно. Пусть сами решают. Сейчас ей нужна была только тишина. А что есть–было уже неважно. За окном проплывали те же унылые одноэтажные домики, те же бесконечные кусты, что и возле приюта. Правда, пиццы там ей точно бы не предложили. Из наушников полился хриплый, надрывный голос: «Mother I tried, please believe me I'm doing the best that I can I'm ashamed of the things I've been put through I'm ashamed of the person I am… Isolation…» Она закрыла глаза, вжимаясь в сиденье, и позволила музыке унести себя подальше–от этой машины, от этих двух странных девушек, от всего этого нелепого, нового мира, в котором она теперь оказалась.

***

Её комната была не такой большой, как в Калифорнии. В два, если не в три раза меньше. Там у неё были стены, заклеенные плакатами от пола до потолка–Боуи, The Cure, кадры из «Бегущего по лезвию». Здесь же обои были унылого, пыльного бежевого оттенка, с мелким, блёклым узором–будто кто-то рассыпал по стенам потускневшие позолоченные розочки, которые даже не пытались выглядеть красиво. Односпальная кровать стояла в углу, покрытая простым синим покрывалом без изысков, а рядом пристроилась маленькая тумбочка из светлого дерева с одним-единственным ящиком. У окна–письменный стол с таким же незамысловатым стулом, занавески в мелкий цветочек, слишком уж домашние и скучные. Напротив нависал громоздкий шкаф-стенка того же светлого, почти медового оттенка дерева–массивный, с глухими фасадами, будто проглотивший пространство. Всё было… пусто. Чисто, аккуратно, но абсолютно безлико. Комната гостя. Комната сироты. Макс стояла посреди этого бежевого царства с сумкой в руке и не знала, что с этим делать: то ли срочно что-то вклеить на стены, выцарапать своё имя на столешнице, то ли махнуть рукой и жить, как во временном пристанище, которое никогда не станет своим. Потому что своим оно и не пахло. Пахло чужим мылом, свежей краской и тихой тоской. Сам дом, в котором жили Робин и Нэнси, оказался небольшим, но странно… обжитым. Не таким, как ожидала Макс. В гостиной–уютный камин, заставленный безделушками: хрустальной совой, парой нелепых керамических кружек с надписями, резной шкатулкой. На стенах–фоторамки с размытыми снимками: люди, места, чьи-то улыбки. А на холодильнике–целая галерея магнитов. Дешёвых, туристических, смешных. От «Грейт-Смоки-Маунтинс» до какого-то заведения под названием «Странные вещи». Их было так много, что дверца едва закрывалась. И почему-то это не выглядело безвкусным–выглядело как жизнь. Чужая, незнакомая жизнь. Комнату своих новых… родительниц Макс не видела. Но она представляла её себе: наверняка там была двуспальная кровать, комод, может, туалетный столик с зеркалом, заваленный флакончиками Нэнси. Но в отличие от её безликой клетки, та комната, должно быть, дышала. В ней были следы двух людей–разбросанные носки Робин, аккуратно сложенные свитера Нэнси, общая тумбочка с двумя разными будильниками. А в её шкафу теперь висело лишь несколько одиноких футболок и джинс, в углу стояли сменные кроссовки. Всё, что успела схватить. Остальное… Остальное, наверное, уже продавали с аукциона. Так она подслушала у социальных работников: имущество родителей идёт с молотка, деньги–в фонд на содержание ребёнка. Мутная схема. Что они купят на эти деньги? Новые занавески? Ещё одну тумбочку? Макс всё равно. Ей было всё равно с того самого дня, когда телефонный звонок, который должен был быть от мамы, оказался голосом незнакомого мужчины–грубым, официальным, переполненным чудовищной вежливостью, которая только усугубляет ужас. Она думала, это мама. Мама обещала позвонить, как только они приземлятся в аэропорту Калифорнии. Звонок раздался слишком рано–всего через час после вылета из Индианы. И Макс уже улыбалась, поднося трубку к уху, пока этот голос не перерезал всё, что было до этого. Потом–провал. Обрывки памяти: слезы, которые жгли кожу, похороны в чужом городе, казённые стены приюта, долгий перелёт в эту провинциальную глушь. А теперь–этот дом. Иногда ей казалось, что она всё ещё спит. Что это затянувшийся кошмар. Но каждый раз, просыпаясь на новой чужой кровати, она понимала–это и есть реальность. Нет, реальность кончилась неделю назад. А сейчас–что-то другое. Может, она тоже разбилась в той катастрофе. И теперь это–ад. Очень на него похоже. Есть она больше не хотела. Пиццу, которую они купили по дороге, Макс поглотила без вкуса–в Калифорнии готовили лучше. Или она просто разучилась чувствовать вкус вообще? Обед прошёл в гнетущей тишине, которую Макс снова заполнила музыкой из наушников, пока Нэнси и Робин обменивались над столом краткими, тревожными взглядами. Теперь она сидела на кровати, снова уткнувшись в плеер. Она заметила, что не вставала на скейт больше недели. И почему-то даже не хотела пробовать–будто это было последняя память о старой жизни, и, встав на доску, она окончательно признает, что та жизнь умерла. Но оставить его в Калифорнии она не могла. Это было бы предательством. В дверь постучали. Сначала тихо, потом настойчивее. Макс сделала вид, что не слышит. Только после третьего стука она выдернула наушник и раздражённо бросила: —Что? Дверь приоткрылась на несколько дюймов, потом её распахнули полностью. На пороге стояла Робин. Неудивительно. Макс уставилась на неё пустым, выжидающим взглядом. —Прости, если отвлекаю,—начала Робин, замирая на пороге, будто не решаясь войти.—Я думала завтра смотаться в «Старкорт Молл». Тебе наверняка нужны какие-то вещи… одежда, что-то ещё. И, может, хочешь посмотреть город? Я могла бы… ну, показать что-то. Хотя у нас тут особо смотреть не на что,—она говорила быстро, сбивчиво, и её пальцы нервно перебирали край дверного косяка. Макс тяжело вздохнула, давая понять, насколько это всё утомительно. —Мне всё равно. Она уже потянулась к наушникам, но Робин не уходила. В её позе было что-то настороженно-хитрое. —Окей. А если я свожу тебя в Аркаду?—голос её стал чуть ниже, а в голубых глазах мелькнул озорной огонёк. —Куда?—Макс не смогла скрыть лёгкое движение брови, хоть голос и старался сохранить полное безразличие. Сидеть в этой комнате с дурацкими обоями ещё хотя бы день было уже выше её сил. —В игровой клуб,—Робин чуть склонила голову набок.—Ну, знаешь… такое место, где стоят автоматы, пахнет попкорном и пиццей по-болонски, а местные задроты бьют рекорды в «Пакмане» до самого утра.—На её губах играла едва заметная, но явно довольная улыбка. Она видела–попала в цель. В глазах Макс что-то дрогнуло, проснулось. —Я знаю, что такое аркада,—с фальшивым раздражением буркнула Макс, но уже чувствовала, как внутри поднимается что-то вроде любопытства. И тут же злилась на себя за это. Нельзя подпускать это чувство близко. Нельзя. —Ну так что? Поедем?—Робин уже не скрывала самодовольной ухмылки, опершись о косяк. Макс отвела взгляд, сделала паузу, будто обдумывая великую жертву. —Ладно уж. Так и быть. Её безразличный тон дал трещину, и сквозь него пробилась та самая, едва уловимая заинтересованность. Робин почти физически расцвела от этого. —И ни слова Нэнси,—шепотом бросила она, подмигнула и исчезла за дверью, будто совершила небольшую, но важную диверсию. Макс осталась одна. Она снова закатила глаза, но уголки её губ предательски дрогнули, вытягиваясь в сдержанную, неохотную полуулыбку, которую она тут же попыталась подавить, ткнувшись лицом в подушку. Получилось плохо. На ужин она пришла раньше, чем планировала. Звук телевизора в гостиной заглушал её шаги, и она замерла в проходе между кухней и коридором, став невидимым свидетелем. На кухне, залитой тёплым светом подвесной лампы, Нэнси у столешницы тонко шинковала яркие перцы и огурцы для салата. Робин стояла сзади, обвив её руками за талию, и, уткнувшись подбородком в её плечо, что-то рассказывала с таким азартом, что сама Нэнси время от времени не могла сдержать тихого смеха. —Я так и сказала, представляешь! «Стив, какого черта ты вообще работаешь с детьми?! Ты прирожденный звуковик!»—Робин пародировала саму себя, утрируя свой хрипловатый голос.—Представь, как весело было бы работать на радио с ним! «Рокен Робин и её верный приспешник!»—она выкрикнула это с пафосом, словно объявляла название шоу. Нэнси усмехнулась прямо в изгиб её шеи, и её плечи слегка задрожали от этого смеха. —Робин, «приспешник»–это слишком зловеще,—мягко возразила она, посыпая салат травами и ловко перемешивая всё большой ложкой. —Ну, тогда компаньон! Какая разница?—Робин сделала вид, что обиделась, но её руки лишь крепче сжали Нэнси. —Действительно, одно и то же,—с лёгким сарказмом заметила Нэнси. —А я о чём!—воскликнула Робин, торжествуя. И они снова рассмеялись–тихо, по-домашнему. Робин, не отрываясь, начала щекотать Нэнси бок, та, хихикая, пыталась вывернуться, но не слишком старалась. Они обменивались взглядами–быстрыми, тёплыми, полными какого-то секретного понимания. Робин то прижималась к Нэнси сильнее, то отпускала, лишь чтобы через секунду расцеловать её в щеку, потом в висок, заставляя Нэнси смущённо отворачиваться, но не сопротивляться. Они вели себя так естественно, так раскованно–как пара влюблённых подростков, забывших, что за ними теперь могут наблюдать. Подсматривать. «Хотя откуда мне знать, как ведут себя влюблённые подростки?»—пронеслось у Макс в голове с горькой усмешкой. У неё-то и опыта отношений не было. Но глядя на них, на эту странную, «неправильную» парочку, в груди что-то сжималось горящим комом. Перед глазами вставали не они, а её родители. Те могли обняться разве что на вымученных семейных фото–скованно, с натянутыми улыбками. Макс не могла вспомнить, когда в последний раз видела, чтобы мама по-доброму, с нежностью коснулась отца. Казалось, взрослые и должны быть такими–отстранёнными, усталыми, их чувства давно растворились в рутине и взаимных претензиях. Может, Нэнси и Робин просто ещё не успели дойти до этой стадии? Может, они вместе недавно, и у них ещё есть запас этой живой, нестеснительной любви? Но с каждой новой сценой–с каждым поцелуем в макушку, с каждым смешком, вырвавшимся у Нэнси,–внутри Макс нарастало что-то тяжёлое и колючее. «Так не должно быть. Так не бывает!»—звучало у неё в голове. «Мои родители никогда... Мои родители... Они не любили друг друга…» И тут, как вспышка, перед внутренним взором встало другое воспоминание. Ей пять лет. Отец приводит домой чужую, надушенную женщину. Наклоняется к маленькой Макс, и его дыхание пахнет чем-то чужим, обжигает. «Не говори маме, ладно, зайка? Это наш с тобой секрет». А Макс, разрываясь между верностью матери и страхом ослушаться отца, всё же рассказала. И потом–крики. Громкие, страшные, летящая посуда, хлопающие двери. А она сидела, прижавшись лбом к коленям в своей комнате, и шептала сквозь слёзы, затыкая уши: «Это всё я. Всё я. Они ссорятся из-за меня!» Как же сложно объяснить детскому мозгу, что это не так. Вернее–не совсем так. Взрослые просто любят всё усложнять. Любят втягивать в свои войны тех, кто просто оказался рядом. Смотреть на девушек больше не было сил. В горле стоял ком, а глаза предательски застилала влажная пелена. Макс бесшумно отступила, как тень, скользнула обратно в свой бежевый, безликий мир и тихо прикрыла дверь. Когда через некоторое время в дверь постучали и на пороге появилась Робин–уже одна, с мягким «Ужин готов» на устах,–Макс лежала, отвернувшись к стене, натянув одеяло до самых ушей. Она притворилась спящей, замерла, затаив дыхание. Робин задержалась на пороге на секунду, потом тихо вздохнула. «Устала с дороги»,—должно быть, подумала она и так же тихо прикрыла дверь. А Макс и вправду была усталой. Смертельно усталой от груза, который тащила на себе целую неделю–по собственным ощущениям, вечность. От горя, которое тихо разъедало изнутри. От этого нового, чужого мира, где любовь выглядела так просто и так болезненно для неё. Она зарылась лицом в подушку, которая ещё не пахла ею, и сжалась в комок. И только тогда, в полной, давящей тишине чужой комнаты, из-под одеяла вырвался первый тихий, сдавленный всхлип. Потом ещё один. Свидетельства боли, которую она ни за что не показала бы им. Никогда.