30 дней до того как я уйду

Утро пришло с тонким, почти молочным туманом, который лёг на Сеул мягким покрывалом. Город просыпался неохотно: далёкие гудки машин звучали приглушённо, будто кто-то завернул их в вату, а первые лучи солнца едва пробивались сквозь серо-розовую дымку за окном. Тэхён открыл глаза первым — медленно, как будто проверял, не вернётся ли кошмар обратно, если он пошевелится слишком резко. Чонгук спал рядом, уткнувшись носом в изгиб его шеи; тёплое дыхание ровными толчками касалось кожи. Рука Чонгука лежала на талии Тэхёна — тяжёлая, уверенная, пальцы слегка сжаты, словно даже во сне он боялся, что тот исчезнет. Замочек на серебряной цепочке, которую Чонгук надел ему пару дней назад, холодил ключицу, но этот холод уже давно стал привычным, почти успокаивающим — как напоминание: «я здесь, я твой». Тэхён лежал неподвижно, глядя в потолок. Белый, с едва заметной трещинкой в углу — он знал её форму лучше, чем собственные ладони. Вчерашний день медленно прокручивался в голове: запах старого дерева в музее, голос психотерапевта — спокойный, без жалости, вопросы, которые не резали, а осторожно раздвигали слои его души, долгая дорога домой в машине, когда он молчал и смотрел в окно, а Чонгук не спрашивал «что случилось?», а просто положил ладонь ему на колено и оставил так всю дорогу. Усталость была приятной — не та, что выжимает досуха, а та, после которой мышцы ноют, зато лёгкие наконец-то раскрываются полностью и можно сделать вдох полной грудью. Он осторожно, миллиметр за миллиметром, выбрался из-под руки Чонгука. Тот что-то пробормотал во сне — низкое, неразборчивое — и перевернулся на спину, но не проснулся. Тэхён улыбнулся уголком губ, натянул свою любимую толстовку Чонгука (она пахла его шампунем и чуть-чуть сигаретами Юнги, потому что вчера все курили на балконе) и босиком вышел в гостиную. Чимин уже стоял у плиты. В огромной чёрной футболке Юнги, которая висела на нём как платье, волосы торчали во все стороны, будто он только что проснулся, но гремел посудой на кухне он уже часа 2. На сковороде шипели яйца, тосты и жареные овощи. Рядом гудела кофеварка. Она готовила очередную порцию ароматного кофе. — Доброе, соня, — Чимин обернулся и улыбнулся широко, но глаза оставались цепкими, заботливыми. — Как спалось? Кошмары не снились? Чонгук не мешал? А то я как-то пару дней назад слышал, что он храпел как ежик. Тэхён сел за стол и подтянул колени к груди, обхватил их руками. — Я хорошо спал, Чимин… Чимин нахмурился: — Правда - правда??? Тэхен кивнул: — Правда-правда… без кошмаров. Проснулся один раз, но быстро уснул обратно. Первый раз за… — он посчитал в уме, — наверное, за несколько дней. Я, правда, все еще думаю о всей этой ситуации, но Чонгук… он не дает мне погружаться в эти переживания с головой. Чимин кивнул, как будто именно это и хотел услышать. Поставил перед Тэхёном большую белую кружку с кофе и тарелку с тостами — толстыми ломтями, щедро вишневым джемом и посыпанными миндалем. — Это очень хорошо, Тэхёни. Очень. Я рад, что все по чуть чуть налаживается. Ешь тосты, яйца еще не готовы. Юнги появился следом — бесшумно, как тень. В чёрной толстовке с капюшоном, глаза чуть припухшие, но взгляд был ясным. Сразу же сел рядом с Тэхёном — не напротив, а вплотную, плечо к плечу. Положил телефон экраном вниз, но не убирал руку с его спины — лёгкие круговые поглаживания через ткань. — Офицер написал ночью, — голос низкий, чуть хриплый со сна. — Минсон подал апелляцию на меру пресечения. Судья отказал в течение часа. Потом он устроил истерику, что хочет меня видеть, я съездил. Ничего внятного он не сказал, придурок да и только. Апелляцию отклонили, но его парень подал новую, но как минимум 11 суток у нас есть в запасе, чтобы придумать что-то, чтобы засадить его надолго. Тэхён медленно выдохнул — звук получился длинным, дрожащим на конце, но облегчённым. — Хорошо… — прошептал он и сам удивился, как легко это слово легло на язык. Чимин выключил плиту, сел напротив и пододвинул к себе свою кружку. — Тэхен… ты вчера после сеанса всю дорогу молчал. Даже музыку не включил. Мне Чонгук рассказал. Хочешь поговорить о том, что он тебе сказал? Тэхён смотрел в кофе — чёрная поверхность дрожала от его дыхания. Потом медленно поднял глаза. — Он сказал… что страх — это не слабость и не мой выбор. Это память тела. Как шрам, который болит перед дождём. Я столько лет жил в постоянном «опасность рядом», что теперь, даже когда её физически нет, нервная система всё равно стоит на взводе. Как будто Минсон — это старая песня, которую я слышу в голове, даже когда колонка выключена. Юнги кивнул — медленно, без осуждения. — Это объясняет, почему тебя иногда трясёт просто от звонка в дверь. Или когда кто-то слишком быстро подходит сзади. Ты и от прикосновений Чонгука иногда вздрагиваешь. — Да… — Тэхён опустил взгляд на свои пальцы, сжимавшие кружку. — Но он ещё сказал: тело можно переучить. Не за день. Но можно. Через безопасность. Через повторение «здесь безопасно». Через… вас. Чимин протянул руку через стол и накрыл ладонь Тэхёна своей — тёплой, чуть липкой от варенья. — Тогда мы будем повторять. Каждый день. Пока ты сам не начнёшь верить, что все наладится. Тэхён улыбнулся — слабо, но глаза потеплели. — Спасибо… что не давите. Что не говорите «давай уже забудь». Просто… держите меня и не даете упасть. Чимин встал, обошёл стол и обнял его сзади, прижав щёку к макушке. — Мы семья. Семья не заставляет забыть. Семья помогает помнить, что ты не один. Чонгук вошёл в этот момент — босиком, в одних спортивных штанах, волосы дико растрёпаны, глаза сонные, но сразу нашли Тэхёна. — Что за утреннее собрание без меня? — голос был хриплым, но довольным. Он сел вплотную к Тэхёну, обнял за плечи и притянул к себе так, что тот почти оказался у него на коленях. — Доброе, принц. Ты рано проснулась. Я испугался. Тэхён прижался к его груди и вдохнул знакомый запах. — Мы говорили о страхе… о том, что он ещё живёт во мне. Но… уже меньше. Чонгук поцеловал его в висок — долго, задержался губами. — Он будет уходить. Каждый день он будет становиться меньше. Я вижу. Мы все видим. Они завтракали медленно, неспешно. Чимин рассказывал, как вчера чуть не сжёг кухню, пытаясь сделать карамель. Юнги молчал, но иногда фыркал в кулак. Чонгук кормил Тэхёна кусочками тоста с вареньем, а тот притворялся, что сопротивляется. Потом Чонгук посмотрел на Тэхёна очень серьёзно. — Хён… давай сегодня никуда. Совсем. Просто побудем дома. Ты рисуй сколько хочешь. Я буду рядом. Принесу воду, подержу кисть, подую на краску, если она не засохнет. Что угодно. Тэхён засмеялся — тихо, но искренне. — Ты и краска? Ты же потом будешь ныть, что руки в пятнах. Чонгук улыбнулся — той улыбкой, от которой у Тэхёна всегда начинало сладко ныть под рёбрами. — Ради тебя — буду ходить с золотыми пальцами неделю. И хвастаться. Они ушли в комнату Тэхёна. Дверь закрылась мягко. В комнате стоял запах масляной краски, старого дерева мольберта и вчерашнего кофе. Две кружки так и остались на подоконнике — одна с отпечатком губ Тэхёна на краю. Холст ждал — на нем был набросок: тяжёлая тень слева, узкая полоса света справа, пока ещё робкая, неуверенная. Тэхён встал перед мольбертом, долго смотрел. Чонгук подошёл сзади, обнял за талию, подбородок лёг на плечо. — Что видишь сегодня? Тэхён вздохнул — медленно, будто выпускал воздух из переполненных лёгких. — Вижу… слои. Себя вчерашнего. Позавчерашнего. Год назад. Тень всё ещё огромная, она тянется, цепляется. Но свет… он уже не точка. Он — полоса. Тонкая. Дрожит. Боится, что его задуют. Чонгук поцеловал его в висок — нежно, потом ещё раз, ниже, у виска. — Тогда давай сделаем его шире. Вместе. Шаг за шагом. Тэхён повернулся в его руках, посмотрел в глаза — близко, очень близко. — Ты правда хочешь… быть частью этого? Не просто смотреть. А… мазать. Касаться. Это ведь не просто холст. Это я. Мои самые страшные места. Чонгук кивнул — без тени сомнения. — Особенно поэтому и хочу. Дай мне кисть. Хоть одну. Я обещаю — буду осторожно. Как с тобой. Тэхён улыбнулся слегка дрожаще. Протянул ему кисть. Чонгук взял её двумя пальцами, будто это был хрупкий цветок. Окунул в золотисто-оранжевый — цвет заката над рекой. — Куда положить первый мазок? Тэхён показал — нижний правый угол, там, где тень почти касалась края холста. — Сюда. Пусть свет просто прикоснётся к тени. Не гонит её. Не побеждает. Просто… говорит: «я здесь». Чонгук мазнул — медленно, неуверенно. Полоса вышла неровной, чуть толще, чем надо, но тёплой и живой. Тэхён смотрел долго. Потом тихо засмеялся. — Криво… но красиво. Как будто солнце решило обнять тень, а не сжечь её. Чонгук улыбнулся, поставил кисть. — Потому что это мы. Криво. Но вместе. Тэхён взял свою кисть — тонкую, почти ювелирную. Окунул в белый с каплей ультрамарина — цвет утреннего неба после дождя. Начал добавлять блики: тонкие, полупрозрачные, как дыхание. Движения были медленными, сосредоточенными — будто он шил невидимыми нитями свет и тень. Чонгук опустился на пол, спиной к стене, вытянул ноги. Иногда протягивал руку — касался лодыжки Тэхёна, гладил большим пальцем косточку, просто напоминал о себе. — Ты красивый, когда рисуешь, — сказал он тихо. — Глаза становятся огромными. Как будто весь мир помещается в этом холсте. Тэхён не отрывался от работы, но улыбнулся уголком губ. — А ты красивый, когда смотришь. Как будто я — самая важная картина в мире. — Потому что ты и есть, — Чонгук ответил серьёзно. — Самая важная. И самая моя. Тэхён на секунду замер, кисть зависла в воздухе. Потом продолжил — уже увереннее. Чонгук иногда вставал: приносил бутылку воды, поправлял сползшие волосы Тэхёна, целовал в шею — медленно, оставляя лёгкий влажный след. Один раз он обнял его сзади крепче, скользнул ладонями под толстовку, просто грея кожу живота. — Дрожишь, — прошептал он в ухо. — От тебя, — ответил Тэхён шёпотом. — И от того, что… получается. Они рисовали долго — больше двух часов. Тени становились меньше, мягче, свет — шире, теплее. На холсте появилась река: спокойная, закатная, двое силуэтов у воды — маленькие, но отчётливые. Тени были, но уже не главные. Они отступали. Наконец Тэхён отложил кисть. Вытер пальцы о тряпку, повернулся. — Готово. Чонгук встал, подошёл вплотную. Смотрел долго, молча. Потом обнял Тэхёна сзади — крепко, но бережно. — Это мы. Настоящие. Без страха. Тэхён кивнул, прижался спиной к его груди. — Да… без страха. Чонгук развернул его к себе, взял лицо в ладони. — Тогда пойдём на кровать. Я обещал поцелуи. А свои слова я держу. Тэхён засмеялся тепло и легко. — Обещал. Они легли — медленно, целуясь без спешки. Золотистый мазок остался на щеке Чонгука, голубоватый — на его шее. — Теперь ты тоже картина, — прошептал Тэхён, касаясь пальцем следа краски. Чонгук улыбнулся прямо в его губы. — Твоя. Навсегда. Остаток вечера они просто провалялись в кровати, смотря Черкизов и смешно комментирую сцены из какой-то дорамы. Чимин и Юнги заметно притихли, не было слышно практически ничего, лишь тихие и отдаленные звуки синтезатора, который остался от прошлых хозяев. Пока Чонгук завис в телефоне Тэхен открыл дневник и снова написал отсылаем дне. Он посмотрел на цифру и слегка вздрогнул: **День 18.** Сегодня я рисовал. Реку. Нас. Свет, который касается тени. Чонгук мазнул кистью — криво, но так тепло. Сидел рядом. Гладил лодыжку. Целовал шею. Просто был. Страх ещё здесь. Но он маленький. Как тень на закате — длинная, но уже не страшная. Оказывается, осталось всего 12 дней. Но каждый день теперь — это день с ним. С ними. С самим собой. И это уже не выживание. Это жизнь. Он хлопнул дневников и закинул его в тумбочку и вернулся в кровать к Чонгук. Чонгук притянул его ближе и зарылся носом в волосы. — Спи, мой художник. Тэхён улыбнулся в темноту. — Спи, мой самый яркий свет в жизни.. Они заснули почти сразу — дыхание выровнялось, руки переплелись под одеялом, холст в углу комнаты досыхал в мягком свете ночника. ~ А в гостиной, в другой части квартиры, горел только маленький торшер у дивана. Юнги сидел за стареньким цифровым пианино ( синтезатор) — тем самым, которое бывший хозяин когда-то притащил с барахолки и решил «хоть раз в неделю играть что-то не для работы», но в итоге продал его вместе со своей квартирой. Клавиши были потёртые, одна чёрная слегка залипала, но звук шёл чистый, глубокий, особенно когда Юнги нажимал мягко, почти лаская. Сейчас он играл почти беззвучно — наушники лежали на шее, чтобы не разбудить никого. Пальцы двигались медленно, осторожно, будто он боялся разбудить не людей, а саму мелодию. Это был не законченный трек. Пока только скелет. Низкий, тёплый бас, который пульсировал где-то в груди, как второе сердце. Поверх — редкие, протяжные аккорды, будто кто-то открывает окна в пустой комнате и впускает ветер. И мелодия — простая, повторяющаяся, но каждый раз чуть другая: то светлее, то с лёгкой грустью, то с надеждой, которая пробивается сквозь облака. Юнги закрыл глаза. Он думал о сегодняшнем дне. О том, как Тэхён утром сказал «без кошмаров» — тихо, но с такой облегчённой улыбкой, что у Юнги внутри что-то сжалось и тут же отпустило. О том, как Чимин обнимал Тэхёна через стол и шептал «семья держит». О том, как Чонгук кормил Тэхёна тостом с вареньем, а тот смеялся и притворялся, что отталкивает его руку. О том, как весь день в квартире пахло краской, кофе и чем-то новым — не страхом, а… жизнью. Он нажал на клавишу — одиночный, высокий звук, как капля, упавшая в воду. Потом ещё одну — ниже, теплее. И начал напевать под нос, почти без голоса, только артикуляцией: «…ты не должен гореть, чтобы светить… достаточно просто быть… и я буду держать провод, пока ты не зажжёшься снова…» Слова были сырые, необработанные. Он никогда не показывал их Чимину сразу — сначала доводил до ума сам. Но сегодня ему хотелось, чтобы мелодия уже существовала. Хотя бы здесь, в этой комнате, в этой ночи. Он перешёл на другой аккорд — минорный, но с мажорной надеждой в конце. Пальцы запоминали последовательность, тело раскачивалось чуть-чуть в такт. В какой-то момент он почувствовал взгляд. Чимин стоял в дверном проёме — босиком, в той же огромной футболке Юнги, волосы растрёпаны сильнее обычного. Он не подошёл сразу, просто смотрел: на руки Юнги, на его плечи, на то, как тот чуть сутулится над клавишами, будто оберегает мелодию от мира. Юнги заметил его не сразу — только когда пальцы замерли на полуаккорде. — Давно стоишь? — спросил он тихо, не оборачиваясь. Чимин улыбнулся — мягко и сонно. — Минут пять. Не хотела мешать. Ты… красиво играешь, когда думаешь, что никто не слышит. Юнги фыркнул — привычно, но без злости. — Это ещё ничего. Только набросок. Чимин все-таки подошёл. Сел на пол рядом с табуретом, прислонился спиной к ножке пианино и положил голову на колено Юнги. — Расскажи, о чём она? Юнги помолчал. Пальцы лежали на клавишах, не нажимая. — О том… что свет не обязан быть громким. И что иногда достаточно просто не гаснуть. И что мы все… держим друг друга за провод. Чимин закрыл глаза, слушая тишину после этих слов. — Красиво. Юнги провёл пальцами по его волосам медленно и слегка рассеянно. — Это для вас. Для всех. Но особенно… для него. Для Тэхёна. Чтобы когда-нибудь он услышал и поверил, что уже светит. Чимин повернул голову и поцеловал колено Юнги через ткань штанов. — Тогда доиграй. Я послушаю. А потом мы пойдём на то свидание, которое ты обещал. Юнги чуть улыбнулся — уголком губ, почти незаметно. — Но уже почти за полночь. Но я согласен. Для тебя я готов играть хоть всю ночь напролет. Для тебя…я готов ходить с тобой на свидания даже поздно ночью. Он снова заиграл — теперь чуть смелее. Мелодия стала полнее: добавились лёгкие арпеджио, как капли дождя по стеклу, бас стал глубже, но не тяжёлым. Чимин сидел тихо, иногда подпевал без слов — просто мычал мелодию. Когда Юнги закончил — не резко, а просто позволил последнему аккорду раствориться в воздухе — Чимин поднял голову. — Это будет самая тёплая твоя песня, Юнги. Я хочу, чтобы..ты выпустил ее в свет. Юнги посмотрел на него сверху вниз. Тишина повисла в воздухе. Спустя пару долгих секунд он ответил: — Надеюсь. Чимин встал и потянул его за руку. — Пойдём. Наше ночное свидание ждёт. А песня… она уже родилась. Осталось только дать ей имя и выпустить в свет. Юнги выключил пианино и встал. Обнял Чимина за талию — крепко, но нежно. — Назову её… «Провод». Чимин засмеялся тихо. — Идеально. Они вышли из квартиры — тихо, держась за руки, с пледом и корзиной в багажнике. А в комнате Тэхёна и Чонгука продолжался сон — спокойный, без снов, под тихий гул города и эхо той мелодии, которую никто из них ещё не слышал, но которая уже была написана для них. А в это же время, когда в квартире уже стало совсем тихо, Юнги и Чимин вышли из дома. ~ Ночь была теплой — первый по-настоящему теплый после долгой серой недели. Чимин стоял у зеркала в коридоре, нервно поправлял воротник новой белой рубашки. Юнги вышел из комнаты — в чёрной водолазке, волосы ещё влажные после душа, руки в карманах. — Готов? — спросил он тихо, но в голосе была непривычная мягкость. Чимин повернулся, улыбнулся — широко, но с лёгкой дрожью в уголках губ. — Готов. А ты… ты выглядишь… как будто собрался на концерт, а не на свидание. Юнги фыркнул, но подошёл ближе, взял его за подбородок — аккуратно, пальцами чуть шершавыми. — Это и есть свидание. Первое настоящее. Без всей этой суеты вокруг Тэхёна. Только мы. Они поехали недалеко — к маленькому парку у реки, где почти никто не гулял. Юнги достал из багажника плед и корзину — маленькую, плетёную. Чимин замер. — Это… пикник? Юнги кивнул. — Да. Ночь, река, звёзды. И еда. Без людей. Без шума. Только мы. Насладимся последними лежалыми деньками перед зимой. Они расстелили плед у воды. Юнги достал термос с чаем, сэндвичи, клубнику, маленькие пирожные — всё аккуратно сложенное. Чимин сел и обхватил колени руками. — Юнги… ты когда успел это всё приготовить? Юнги сел рядом и налил чай в две кружки. — Я вообще планировал это на завтра, но раз ты захотел сегодня.. Хотел, чтобы это было… про нас. Не про всех. Не про страх. Просто про то, что я люблю тебя. Чимин замер. Потом тихо сказал: — Ты… редко это говоришь. Вслух. Юнги посмотрел на него — долго, без улыбки. — Знаю. Я не умею красиво. Но я люблю тебя. Каждый день. Когда ты смеёшься — громко, как ребёнок. Когда ты плачешь — тихо, чтобы никто не слышал. Когда ты танцуешь на кухне и думаешь, что я не вижу. Когда ты держишь Тэхёна за руку и шепчешь ему «всё будет хорошо». Когда ты просто рядом. Я люблю тебя. И боюсь сказать, потому что… вдруг ты устанешь от меня. От моей молчаливости. От того, что я не умею шутить, как Чонгук. Я вообще-то когда-то хотел стать камнем, помнишь? Чимин придвинулся ближе и взял его лицо в ладони. — Я никогда не устану. Никогда. Ты думаешь, я люблю тебя за шутки? Я люблю тебя за то, что ты всегда стоишь за моей спиной. За то, что ты молчишь, но я знаю — ты всё слышишь. За то, что ты куришь на балконе и думаешь о нас всех. За то, что ты принёс мне плед и чай. За то, что ты — мой дом. Юнги смотрел на него — глаза блестели в полумраке. — Тогда… можно я тебя поцелую? По-настоящему. Без спешки. Чимин кивнул — быстро, улыбаясь. — Можно. Очень даже можно. Они поцеловались — медленно, нежно, как будто впервые. Река шумела рядом, звёзды отражались в воде. Когда отстранились, Чимин прошептал: — Это лучшее свидание в моей жизни. Юнги улыбнулся — редко, но искренне. — Тогда таких будет ещё много. Обещаю. Они сидели так почти до утра — ели клубнику, пили чай, говорили тихо: о планах, о страхах, о том, как боятся потерять Тэхёна, о том, как любят друг друга. Потом Юнги укрыл Чимина пледом и обнял сзади. — Поехали домой? Чимин кивнул и прижался к нему. — Домой… К нашей маленькой семье.. Знаешь.. я так привязался к ним, что даже не знаю, как буду уезжать от них через пару недель. Я уверен, что Тэхен скоро все расскажет о своем дневнике Чонгуку и они сожгут его… и Тэхен… он не уйдет туда, куда хочет. Юнги лишь молча кивнул. Взял Чимина за руку и повел к машине. Они вернулись — тихо, держась за руки. В квартире было темно и спокойно. Только свет ночника из комнаты Тэхёна — мягкий и тёплый. И впервые за долгое время никто из них не боялся завтра. Дом был наполнен тишиной и спокойствием.