Эдикт смерти

Мало что изменилось в Некрополе за шесть веков. Если не считать электричества, проводов, искусно вплетённых в каменную резьбу сводов, да негромкого гудения генераторов где-то в глубине вековых фундаментов. Здесь даже величайшие технологические чудеса мира проходили через горнило времени, адаптации и скепсиса, превращаясь из дерзких новшеств в почти органичные детали пейзажа. На внедрение любого изменения уходили годы, а то и десятилетия. Главным барьером была воля самого Некрополя. Некрополь не был просто крепостью, городом или огромной башней, уходящей и в небо, и в недра земли. Он был живым механизмом, древним сознанием, спящим в сердце камня. Существом со своими предпочтениями, причудами и неторопливыми мыслями. В его организме, как клетки, жили и работали в немыслимом симбиозе сотни людей и тысячи духов, огоньков и безмолвных скелетных слуг. Всё здесь дышало гармонией вечного, холодного и разумного порядка. И всё же оставаться полностью неизменным даже этой каменной твердыне не удалось. Тут и там, как побеги плюща на старинной стене, пробивались новшества. Каждое нововведение было аккуратно, с любовью, адаптировано, встроено в древнюю плоть места, чтобы не нарушить её величавый ритм. Эммрик и Майар не ступали на эти камни уже добрых два десятка лет, утонув в бесконечных кризисах внешнего мира. Их возвращение не было триумфальным. Ни души, встречающей у врат, ни церемоний, ни даже знакомого стражника-скелета, клацающего челюстью в знак приветствия. Они просто вошли, как входят в собственный дом глубокой ночью, и замерли на пороге Главного Вестибюля. Тишины и полумрака, которые Майар помнил, не было. Вместо них царил шум. Огромный зал, чьи своды терялись в вышине, напоминал оживлённый терминал или строительную площадку. Десятки незнакомых лиц – людей в утилитарной рабочей одежде, ассистентов-некромантов в скромных мантиях, даже несколько гномов-инженеров – сновали туда-сюда. Воздух гудел от разговоров, команд, грохота колёс тяжёлых тележек. По проложенным поверх древней мозаики временным путям катили громоздкие серверные стойки, ящики с хрупкой аппаратурой, свёртки кабелей толщиной в руку. Свет был ярким, льющимся не только из привычных магических светильников, но и из временных люминесцентных панелей. Это был не их Некрополь. Или это был Некрополь, застигнутый в момент странной, несвойственной ему лихорадки. Лишь несколько заплутавших огоньков – крошечных духов-служителей, явно уставших от непривычного шума – заметив знакомую фигуру, оторвались от потолка и бесшумно опустились на плечи Майара. Их приглушённое, успокаивающее мерцание было единственным островком старой, знакомой магии в этом новом хаосе. Майар, чувствуя на плечах лёгкий, прохладный груз, обернулся к Эммрику. На его лице, столь долго носившем отпечаток усталой напряжённости, появилось что-то вроде растерянной усмешки. Он махнул головой в сторону ближайшего бокового прохода – узкой арки, ведущей в сеть более тихих служебных коридоров. – Если хочешь, могу устроить тебе экскурсию по новым чудесам прогресса, – начал он. – Хотя, признаюсь, мне и самому, наверное, понадобится проводник. Похоже, пока нас не было, тут решили устроить капитальный ремонт. С этими словами он шагнул в проход, его походка внезапно стала лёгкой. Словно гнетущая тяжесть последних недель, то невидимое напряжение, что висело между ними незримой, но осязаемой стеной, осталось где-то там, за спиной, в шуме чужой суеты. Он шёл по знакомому камню, и каждое движение его тела говорило о глубоком, инстинктивном расслаблении. Эммрик, следуя за ним на шаг позади, окинул эльфа бесстрастным, оценивающим взглядом. От его холодной, аналитической проницательности не ускользнула эта мгновенная метаморфоза. Исчезла скованность в плечах, сгладилась привычная складка беспокойства между бровями. Напряжение, копившееся всю долгую дорогу, словно растворилось в прохладном, знакомом воздухе коридоров. Майар выглядел... иначе. И если бы некромант позволил себе пользоваться такими расплывчатыми, эмоциональными категориями, он мог бы даже сказать, что эльф выглядел счастливым. Этот факт он зафиксировал, отложив для последующего анализа. Пока же он просто следовал за своим проводником – странным, непредсказуемым, но, как недавние события доказали, невероятно полезным активом – вглубь меняющегося сердца их древнего дома. – Майар. Голос донёсся откуда-то сбоку – низкий, глубокий, лишённый всяких эмоций, будто сама древность обрела голос и позвала по имени. Эльф живо обернулся. И улыбка на его лице – та самая, широкая, домашняя, которой он сиял всего мгновение назад – чуть уменьшилась. Не исчезла совсем, но стала сдержаннее, собраннее, словно подчинённый, вытянувшийся перед начальником, но всё ещё позволяющий себе тёплую, почтительную улыбку. – Воргот! – выдохнул Майар и, не сдерживая порыва, сделал несколько быстрых шагов навстречу фигуре в чёрном балахоне. Фигура не двинулась с места. Она стояла в полумраке коридора, скрытая глубоким капюшоном, из-под которого не было видно ничего – ни лица, ни глаз, ни намёка на то, что там вообще кто-то есть. Только тьма. Только безмолвие. Только та незримая, давящая аура могущества, от которой у любого живого существа подгибались колени. Майар, впрочем, чувствовал себя прекрасно. – Вижу, ты тоже рад меня видеть! – добавил он, и в его голосе зазвенели те самые, озорные нотки, с которыми он всю жизнь пытался – безуспешно – вывести приёмного отца из себя. Как и всегда, попытки разбились о бетонную стену абсолютной, непробиваемой невозмутимости. Но для Майара такой тон – лёгкий, чуть вызывающий – был естественным. Это был его способ сказать: «Я дома. И я всё тот же». – Как ваша миссия? – спросил Воргот. – «Эдикт Смерти» ликвидирован. Корни вырваны, главари уничтожены, – отчеканил Майар, и на миг в его глазах мелькнула тень недавней ярости и боли. – Но. – Он бросил быстрый взгляд на Эммрика, стоящего в нескольких шагах, невозмутимого и отстранённого. – Они успели как следует поковыряться в его памяти. Теперь нам… нужна помощь Древних. Чтобы всё расставить по местам. Невидимый, но ощутимый вес внимания Воргота медленно, сместился с Майара и остановился на Эммрике. Казалось, сам воздух вокруг некроманта сгустился, стал тяжёлым под этим безмолвным, всевидящим изучением. Это был не взгляд – это было сканирование самой сути, ауры, переплетения магии и воли. Эммрик не отвёл глаз. Он встретил это молчаливое давление с тем же холодным достоинством, с каким встречал всё в последнее время. Он слегка склонил голову – короткий жест уважения существу, чей возраст и мощь он, даже в своём нынешнем состоянии, с первого мгновения ощутил на уровне инстинкта. Он отдавал дань древности и силе, которую не до конца понимал, но не мог игнорировать. Майар же замер между ними, зажатый в тисках этого беззвучного диалога. Он упёр руки в боки, его брови нетерпеливо сдвинулись. Его левая ступня, не в силах сдержать внутреннее напряжение, принялась отбивать на каменном полу быстрый, нервный ритм. Эта пауза, тянувшаяся несколько сердечных ударов, казалась ему вечностью. В ней было что-то, чего он не мог до конца расшифровать – молчаливая оценка, безмолвный вопрос, ответ на который он боялся услышать. – Хорошо, – наконец произнёс Воргот. – Я отведу вас к ним. Ледяное кольцо напряжённости вокруг сердца Майара разжалось. Он выдохнул, даже не осознавая, что задерживал дыхание, и его лицо снова озарилось сиянием – на этот раз с примесью глубочайшего облегчения и надежды. – Спасибо. Они углублялись в самую древнюю, запретную часть Некрополя – сердце его тайной мощи. По мере их продвижения, следы обычной, пусть и странной, жизни исчезали. Сначала отзвуки стройки остались позади, затихли голоса. Потом исчезли служебные духи, будто повинуясь незримому запрету. Наконец, пропали и последние огоньки, сопровождавшие их поначалу, словно робкие проводники. Пустые коридоры, высеченные из чёрного, отполированного камня, вели вниз, в вечную прохладу глубины. Воздух здесь был другим – сухим, лишённым запахов, и пронизанным холодом. Это не был холод зимнего утра или ледяного подземелья. Этот холод проникал глубже, минуя плоть, минуя кости, добираясь до самой души – и там, в самой сердцевине существа, замораживал всё, до чего мог дотянуться. Страх. Надежду. Боль. Любовь. Всё превращалось в лёд под этим безжалостным дыханием древности. По полу стелился лёгкий туман, в котором, казалось, застыли забытые мысли. Тишина стала абсолютной, живой субстанцией, и в ней отчётливо слышалось лишь эхо их шагов по камню и назойливый стук сердца Майара. Путь, казавшийся бесконечным, всё же завершился. Они вышли к гигантскому, нерукотворному разлому в скале – чернеющей, бездонной пропасти, в глубине которой не было видно дна, лишь лениво клубящийся мрак. Над ней нависал единственный, невероятно длинный и узкий мост из того же чёрного камня, без перил, без украшений, лишь абсолютно гладкая, скользкая лента, теряющаяся в тумане напротив. А там, в сердцевине тумана, вырисовывались врата. Огромные, покрытые непрерывной, движущейся паутиной рун, светящихся тусклым, зелёным светом. Они пульсировали, перетекали друг в друга, слагаясь и распадаясь в бесконечно сложный защитный узор. Это был живой барьер, воля места, воплощённая в камне и магии. Эммрик остановился на краю пропасти. Его, словно магнитом, тянуло вперёд, к этим вратам. Это было больше, чем простое любопытство или долг. Это было глубинное знание. Он чувствовал, что должен пройти через них. Что это – его законное место. Это была не только его собственная, нынешняя воля, но и отзвук воли великого, единого разума, владеющего этой крепостью. Отклик на зов, зашифрованный в самой его сути. Он сделал первый шаг на хрупкий мост. Но Майар не успел последовать за ним. Тёмная фигура Воргота плавно выдвинулась вперёд, заслонив узкий проход на мост своим безмолвным присутствием. Капюшон обратился к эльфу. – Живым нет хода дальше, – произнёс Воргот, и его голос был частью тишины, её окончательным приговором. Майар вздохнул. Глубоко, почти со стоном. Он знал. Он знал с самого детства. Без явного приглашения Древних, живая плоть не могла переступить этот порог. Магическое поле, рождённое чистой некротической энергией и волей невообразимо древних существ, отшвырнуло бы его, стоило бы только ступить на мост или прикоснуться к вратам. Он был чужаком в этом самом сакральном из мест. Эльф сделал шаг в сторону, чтобы выглянуть из-за чёрной тени своего приёмного отца. На его лице играла мягкая, печальная улыбка. В глубине его изумрудных глаз плескалась целая буря – тоска, тревога, беззащитная надежда. Он хотел пройти этот путь рядом с ним. Быть опорой, якорем в том бушующем море чужих воспоминаний, в которое сейчас нырнёт Эммрик. Но он не мог. – Эмм, – его голос прозвучал тихо, разрезая гнетущую тишину. Майар изо всех сил старался вложить в слова всю свою решимость, всё тёплое, что у него ещё оставалось. – Как закончишь здесь… приходи домой. Если не будешь знать куда… позови огоньков. Любого. Они покажут путь. Он выждал несколько тягучих мгновений, впиваясь взглядом в неподвижную спину некроманта, ожидая хоть какого-то ответа, знака, кивка. Но взгляд Эммрика, брошенный через плечо, оставался всё тем же – холодным, сдержанным, нечитаемым. В нём не было ни понимания, ни обещания. – Хорошо, – коротко ответил он. И, не добавляя больше ни слова, продолжил свой путь по хрупкому мосту, не оглядываясь. Его силуэт медленно растворялся в тумане на пути к пульсирующим зелёным вратам. Вся искусственная улыбка, вся бравада спали с лица Майара. Перед безликим капюшоном Воргота он был теперь предельно уязвим, обнажён. Где-то в самой глубине души, в том тёмном уголке, который он никогда не признавал вслух, шевелился ледяной страх. Страх, что Личи окажутся бессильны. Что они не смогут вернуть украденное, что та магия, что выжгла память его возлюбленного, окажется сильнее даже их. Страх, что эта удаляющаяся спина – последнее, что он видит от своего Эммрика. Раздался оглушительный, низкий грохот, от которого задрожали камни под ногами. Гигантские врата сомкнулись за фигурой некроманта, поглотив его. Зелёный свет рун вспыхнул на миг ярче и угас, оставив лишь гладкую, безмолвную каменную стену. Майар стоял, не в силах оторвать взгляд от того места, где исчез Эммрик. – На всех верхних этажах идёт замена старых магических барьеров, – внезапно раздался голос Воргота, вернувший его в реальность. – На четырнадцатом, похоже, возникли проблемы с калибровкой. Приходи помочь. Манфред уже там. Манфред. Старое, знакомое имя. Приземлённая, конкретная задача. Это был спасательный круг, брошенный в самую нужную секунду. Майар сделал глубокий вдох, почувствовав, как сжатые внутренние пружины понемногу ослабевают. Возможно, он сдался слишком рано. Возможно, нужно просто продолжать действовать. Довериться древней мудрости Некрополя и… отцу. – Спасибо, – сказал он, и в его голосе уже пробивалась твёрдость, пусть и хрупкая. – Ты всегда знаешь, как… отвлечь меня от дурных мыслей. – Я просто знаю тебя куда лучше, чем ты сам, – последовал невозмутимый ответ. И прежде чем Майар успел что-то возразить, тёмная фигура Воргота растаяла в тени, словно её и не было. – И от этого факта мне порой бывает чертовски не по себе, – саркастически пробормотал эльф себе под нос, уже разворачиваясь и заставляя ноги нести его прочь от этой ледяной бездны, обратно в шумный, живой, пусть и суетливый, мир.

***

Майар не спешил. Он не бежал к старым покоям сломя голову, как мог бы сделать в прошлом. Вместо этого он вновь растворялся в шуме и свете оживших этажей. Он заглядывал в знакомые залы, теперь переоборудованные под лаборатории и архивные терминалы. Искал и находил знакомые лица среди учеников, уже ставших мастерами, и среди нового поколения некромантов, смотревших на него с любопытством и почтением. Он навестил древних духов-хранителей в их часовнях, молча выслушивая их беззвучные приветствия. Лишь потом, с ощущением выполненного долга перед самим собой и этим местом, он повернул в сторону дома. Он остановился перед старой деревянной дверью. С усталым любопытством он окинул взглядом «улицу». Этот этаж был уникальным: длинная галерея, чей сводчатый потолок при помощи могучей иллюзии изображал настоящее небо – сейчас там сияли крошечные, ненастоящие звёзды в обрамлении бархатной черноты. Вдоль «улицы» стояли настоящие небольшие домики, фасады которых десятки раз перекрашивали, перестраивали, украшали, спеша за модой, комфортом и технологиями. Стекло и сталь соседствовали с резным деревом и живыми вьющимися растениями. И только один дом, их дом, оставался неизменным островком в этом потоке. Скромная, тёмная древесина, простая медная фурнитура, знакомые до мелочей трещинки на косяке. Он стоял, как молчаливый упрёк всякой суете, как воплощённая память. Эльф сложил пальцы в знакомом жесте – пароль, отпечаток его магической подписи, знакомой этим стенам. Древние, почти стёршиеся руны, врезанные в дерево, на мгновение вспыхнули тусклым золотым светом и угасли. Замок с тихим щелчком отозвался на зов. Майар толкнул дверь и переступил порог. И на мгновение мир замер, будто он шагнул в снимок. Первое впечатление было монохромным, выцветшим. Пылинки висели в воздухе неподвижными звёздами. Пламя в камине было не огнём, а идеальной янтарной скульптурой. Цветы в вазе на столе – изваяниями из шёлка и фарфора. Дыхания не было. Звука – тоже. Майар моргнул. И движение времени возобновилось. Воздух пришёл в движение, унося пылинки в танец. Огонь в камине ожил, затрещав поленьями, наполняя комнату теплом и игрой теней. Цветы слегка колыхнулись. Уходя, Эммрик всегда накладывал на их дом сложнейшее заклятие стазиса. Оно останавливало энтропию, вырывало это пространство из потока времени. Книги на полках не ветшали, ткани не истлевали, краска не тускнела. За шесть столетий здесь должно было остаться лишь воспоминание о уюте, но магия его возлюбленного сохранила всё в первозданной, живой целостности. Это был величайший, самый личный и самый тихий знак заботы, который только мог создать некромант. Майар закрыл дверь, и тишина дома обняла его – уже не мёртвая, а умиротворённая, знакомая до боли. Возвращаться сюда без Эммрика было… Он резко мотнул головой и с силой отбросил накатывающую волну тоски. В последнее время буквально всё вызывал в нём приступы этой глухой, всепроникающей хандры. Нервная система, долго державшаяся на адреналине и ярости, наконец сдавала. Пришло время провести настоящую спасательную операцию для самого себя: выспаться, как убитый, и с головой уйти в работу, чтобы хотя бы на время заставить мозг перестать гонять по кругу одни и те же чёрные мысли. Он прошёл через прихожую в гостиную. Его взгляд упал на старую вешалку из тёмного дерева. Там, среди пустых крючков, висел плащ Эммрика. Не парадный, а повседневный, из плотной тёмно-серой ткани, с потёртыми застёжками и едва заметным пятном от реагента на рукаве – память о каком-то давнем эксперименте. Майар снял его. Ткань была прохладной и тяжеловатой, но в ней не было ни пыли, ни запаха затхлости. Зажав свёрток ткани в руке, он поднялся по широкой лестнице в спальню. Быстрый душ, смывающий грязь последних недель. Вышел он другим. Чистым. Свежим. Почти живым. Он закутался в большое, мягкое полотенце и на мгновение задержался у зеркала. Из тёмного стекла на него смотрел осунувшийся, бледный эльф с тёмными кругами под глазами и спутанными, влажными волосами. Майар запустил пальцы в пряди, пропуская их сквозь себя, чувствуя, как намокшие локоны тяжело ложатся на ладонь. – Отросли сильнее обычного... – пробормотал он, разглядывая отражение. – А я даже не заметил. Он мотнул головой, и коричневые завитки рассыпались по плечам, спускаясь чуть ниже лопаток. Мягкие. Густые. Чужие. Когда он успел отрастить их такими? Месяцы в дороге, в боях, в бегах – не до стрижки было. Не до себя. Он быстрым движением собрал волосы в хвост, перехватил резинкой, убирая с лица, и забросил полотенце на спинку стула. Затем, почти не глядя по сторонам, он пересёк спальню и забрался под невероятно тяжёлое, стёганое одеяло – ещё один артефакт совместной жизни, согревавшее их долгими некропольскими зимами. Майар повозился, устраиваясь поудобнее, и вдруг замер. Плащ. Он всё ещё сжимал его в руке – этот клочок ткани, этот призрак присутствия, эту отчаянную попытку удержать то, что ускользало. Майар притянул плащ к груди, вцепившись в него обеими руками, и уткнулся носом в мягкую, пахнущую Эммриком ткань. Глубоко вдохнул. Зажмурился. Этот жест был уязвимым. Стыдным. Таким, который он ни за что не позволил бы увидеть никому – тем более Эммрику, будь тот здесь и будь он прежним. Но здесь никого не было. Только он. Только тишина. Только запах, от которого щемило сердце. Это была попытка – жалкая, отчаянная – почувствовать себя хоть на мгновение не таким одиноким. Убедить себя, что он не один в этой постели. Что тёплая тяжесть на груди – не мёртвая ткань, а живое тело. Что рука, обнимающая его – не его собственная, а та, единственная, которой так не хватало. Майар вдыхал знакомый аромат – тот самый, что преследовал его в снах, тот самый, что стал для него синонимом дома, безопасности, любви – и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Веки тяжелели. Дыхание выравнивалось. Мысли путались, теряли остроту, уплывали куда-то в тёплый, вязкий туман. Он, наконец, уснул.

***

Работа по перестройке Некрополя кипела по всем фронтам. Внедрение новых технологий было не просто установкой серверов и прокладкой проводов. Это была хирургическая операция на самом теле древней крепости, затрагивающая его магическую нервную систему. Старые защитные барьеры, столетиями накопленные и переплетённые, требовалось аккуратно «распустить», а на их место наложить новые, совместимые и с древними рунами, и с современными энергетическими матрицами. И, как это всегда бывает при любом масштабном обновлении, процесс шёл с непредвиденными сбоями и конфликтами. Просторный зал на четырнадцатом этаже, когда-то бывший залом медитаций, сейчас напоминал нервный узел, перегруженный сигналами. Воздух гудел от незаземлённых магических контуров, запаха озона и перегоревших кристаллов. Здесь одновременно трудились несколько десятков человек, и каждый был уверен, что именно его задача – самая важная. Инженеры кричали что-то друг другу из дальних концов комнаты, стараясь перекричать магов, которые, в свою очередь, орали на техников, требуя немедленно отключить питание на определённых участках. Техники материли инженеров последними словами, размахивая схемами, которые никто не мог разобрать. А поверх всего этого гомона летали десятки огоньков, бестолково мечущихся от одной группы спорящих к другой, словно пытаясь навести порядок, но только добавляя хаоса своим хаотичным мерцанием. Общая напряжённость и усталость, накопившаяся за долгие часы непрерывной работы, вызывала ссоры и перепалки. Люди срывались друг на друге по любому поводу, потому что нервы были на пределе, а конца работы не было видно. Когда Майар вошёл в зал, его встретила именно такая сцена. Два рабочих в измазанных лириумной краской робах вцепились друг другу в грудки прямо посреди зала. Их лица, перепачканные той же светящейся синей дрянью, были искажены яростью, и они пытались доказать друг другу – и всем окружающим – кто из них на самом деле виноват в ошибке, из-за которой магический круг работал неправильно. – Это ты линию не туда повёл! – орал один, тряся второго за воротник. – Я?! Да ты сам размеченную схему перепутал, бездарь! – брызгая слюной, отвечал второй, пытаясь высвободиться и заехать оппоненту в челюсть. Вокруг них уже собралась небольшая толпа зевак, которые вместо работы наблюдали за потасовкой, делая ставки – кто кого. Майар закатил глаза. Он перешагнул через груду кабелей и направился в центр зала, туда, где на полу неровно светился свежий магический круг. Огромный, сложнейший узор, занимавший добрую половину помещения, ветвился и переплетался тысячами линий, создавая причудливую вязь, способную свести с ума любого, кто не посвятил изучению рун пару столетий. Магический поток шёл по кругу неровно – это было видно невооружённым глазом. Где-то он пульсировал слишком ярко, где-то, наоборот, затухал, а в некоторых местах и вовсе прерывался, оставляя тёмные, мёртвые зоны. Ошибка в построении. Критическая. Если её не исправить сейчас, при активации круга могло рвануть так, что мало не покажется. Майар двигался осторожно, перепрыгивая между свежими линиями, нанесёнными светящейся краской. Он шёл медленно, вглядываясь в узор, отслеживая взглядом пульсацию магии, сканируя каждое пересечение, каждый изгиб, каждую руну. В зале постепенно становилось тише. Люди замечали его – странного эльфа в простой одежде, который сосредоточенно изучал круг, будто, не замечая ни шума, ни криков, ни драки, ни всеобщего хаоса. Майар замер почти в центре круга, слегка присев. Его глаза сузились, зрачки быстро двигались, вычерчивая в воздухе невидимые траектории, связывая одну ветвь схемы с другой. Прошло несколько напряжённых секунд. Затем его рука резко метнулась вперёд, и указательный палец ткнул в конкретное место – точку слияния двух, казалось бы, параллельных рунических ветвей справа от него. – Вот там! – его голос перерезал гул споров. На миг в зале воцарилась тишина. Все, от главного инженера до самого младшего подмастерья, уставились на него, затем на указанное место. – Вот и ошибка, – продолжил Майар, уже спокойнее, вставая. – Пересекаются и резонируют линии, которые по новой схеме должны быть изолированы. Создаётся петля обратной связи. Всё, что ниже по течению, получает хаотичный импульс вместо стабильного. Главный инженер – коренастый гном с залысиной и умными, уставшими глазами – метнулся к столу. Его пальцы полетели по схеме, отслеживая участок за участком. – И правда... – выдохнул он, и в голосе его послышалось такое явное, такое искреннее облегчение, что, казалось, с его плеч только что сняли многотонный груз. – Чтоб меня... И правда! Вот же она, зараза! Он выпрямился, обвёл взглядом замерший зал и рявкнул во всю мощь своих гномьих лёгких: – Эй, увольни! Тряпки в руки – и быстро оттирать ваше художество! Чтобы через пять минут этого узла не существовало! Живо! Два рабочих, ещё на мгновение метнув друг в друга уничтожающие взгляды, послушно отпустили друг друга и поплелись к месту ошибки за инструментами. – Ну спасибо, выручил, – кивнул гном Майару, вытирая платком пот со лба. – А то мы б тут до утра голову ломали. – Всегда пожалуйста, – легко ответил эльф, но его внимание уже было перехвачено. С противоположного конца зала, из-за стойки с измерительной аппаратурой, на него смотрела пара знакомых, задорных кристальных огоньков, вставленных в пустые глазницы аккуратного, идеально чистого черепа. Скелет в простой, но добротной рабочей одежде, с поясом инструментов на талии – Манфред. Майар не сдержал широкой, искренней улыбки. Он стремительно пересек зал, и прежде чем скелет успел издать свой привычный, сухой щелчок челюстью в приветствии, эльф уже обхватил его костяной каркас в крепких объятиях, легко оторвав от пола и на миг прижав к себе. – Старина, – проговорил Майар, ставя его обратно и отстраняясь, чтобы посмотреть в эти сияющие глазницы. – А я уж думал, тебя на переплавку пустили за время нашего отсутствия. Манфред щёлкнул челюстью с оттенком явного достоинства и сделал широкий, театральный жест костяной рукой, демонстрируя и зал, и себя. Мол, куда уж тут без него. – Эммрик тоже… вернулся? – прошелестел Манфред, тихо, так, чтобы их беседу не слышали другие. Его кристальные глазницы, казалось, прищурились в ожидании. – Ну конечно, – улыбнулся Майар, но улыбка получилась чуть натянутой, и он почти сразу отвёл взгляд, машинально почесав затылок. – Правда... На последней миссии ему слегка память отшибло. Совсем слегка, – поспешил добавить он, заметив, как Манфред напрягся. – Он сейчас на запретных уровнях, у Древних. Поэтому не пришёл тебя навестить. Но как только всё вернётся в норму... Мы соберёмся втроём. Как в старые добрые времена. Он отвёл взгляд в сторону, к шумной, суетящейся комнате. Улыбка не сходила с его лица, голос звучал уверенно, бодро, но взгляд его был странным – стеклянным, отстранённым. Будто все его слова были не попыткой убедить Манфреда, а отчаянной попыткой убедить самого себя. Будто за этой улыбкой пряталась такая бездна тревоги, что он боялся заглянуть в неё сам. Манфред наклонил голову набок, внимательно – насколько это могло выразить лицо без плоти – «всматриваясь» в него. Он всегда плохо понимал сложные, полускрытые человеческие эмоции, особенно такие, что прятались за уверенным тоном. Но напряжение в плечах эльфа, мимолётная тень в углу глаза – это он уловил. – Ладно, хорошо, – Майар резко мотнул головой, словно отряхиваясь от тяжёлых мыслей, и с силой выдохнул. – Так. Воргот говорил, у вас тут проблемы. Я могу помочь? – Да! – ответил Манфред, и его костяная челюсть щёлкнула так энергично, что, казалось, вот-вот отлетит. Он схватил Майара за рукав и потащил к столу главного инженера, заваленному чертежами и чашками с холодным кофе. – Доставка основного проводящего кристалла задерживается, – прошипел скелет, ловко разворачивая один из свитков. На нём была изображена сложнейшая схема энергопотоков. – Как только он прибудет, нужно будет проводить юстировку и калибровку всей системы передачи магии на этом уровне. Это задержит работу не только здесь, но и на всех смежных этажах. Но… мы можем начать предварительную проверку потоков. Прямо сейчас. Главный инженер, стоявший рядом и делающий вид, что изучает план, но на самом деле просто подслушивающий, при этих словах вздрогнул и выпрямился. – Это ещё каким образом, если можно узнать? – рявкнул он, оборачиваясь. Его лицо, и без того красное от напряжения, стало пунцовым. – У нас нет оборудования, способного временно пропустить через себя такой поток магии без проводящего кристалла! Ты что, хочешь спалить все контуры? Прекращай отвлекать народ фантазиями, костяшка! Майар и Манфред обернулись к нему синхронно. На лице эльфа застыло выражение безмолвного неодобрения. Манфред же издал длинный, шипящий звук, полный обиды и праведного гнева, и выразительно стукнул костяным пальцем по своему чертежу. – Многоуважаемый главный, – голос Майара прозвучал неестественно вежливо и тихо, отчего стало ещё страшнее, – не отвлекайтесь. У вас там подчинённые, кажется, снова лажают. Он кивнул в сторону двух рабочих, которые, старательно стирая ошибочный контур, уже успели по неловкости задеть соседнюю, важную секцию схемы, вызвав короткое замыкание и фонтан искр. – Ах вы, криворукие гоблины! Взорвитесь уже на своём лириуме! – взревел инженер и бросился на поле боя. Майар, не обращая внимания на вспыхнувшую за его спиной ругань и суету, снова повернулся к Манфреду. Его взгляд стал серьёзным, оценивающим. – Хочешь, чтобы в роли временного проводящего кристалла выступил я сам? Манфред не стал отвечать словами. Он просто ещё раз, с невероятным энтузиазмом, закивал, и в его глазницах вспыхнули огоньки чистого восторга. – Так мы не только сумеем начать проверку потоков на неделю раньше, – прошелестел он, снова указывая на схему, – но ты, как живой проводник, сможешь почувствовать малейшие неточности, перекосы, места сопротивления. Скажешь нам, где нужны тонкие поправки, прежде чем мы врежем туда кристалл на постоянной основе. Это будет идеальная, точнейшая карта. – Звучит… практично, – медленно согласился Майар, потирая подбородок. – Правда, с другой стороны, выглядит всё это чертовски непривлекательно: мне придётся целыми днями, а то и неделями, сидеть посреди зала, быть громоотводом для чужой магии и слушать, как она течёт по стенам. Скукотища смертная. Но… – он внезапно подмигнул скелету, – я ведь уже, по сути, согласился. Раз уж дал слово помочь. Так что показывай, где мне присесть, о великий архитектор. Воодушевление Манфреда достигло апогея. Он схватил Майара за руку и поволок к центру зала, к месту, где сходились все основные энергетические артерии будущего барьера, уже предвкушая, как они вдвоём, как в старые времена, будут наводить магический порядок в этом хаосе.

***

Дни растворились в ритме напряжённой, поглощающей работы. Каждое утро, едва иллюзия неба на сводах жилых этажей начинала алеть предрассветным светом, Майар уже был на четырнадцатом уровне. Он занимал своё место в центре сложного узора – живого проводника, чьё тело стало чувствительным инструментом. Часы проходили в глубокой концентрации, пока он отслеживал тончайшие вибрации магических потоков, пронизывающих древние камни. Он чувствовал их течение – то плавное и мощное, то прерывистое и капризное, словно испорченный сигнал. Каждый сбой, каждый шероховатый переход он фиксировал, а Манфред тут же наносил пометки на схемы, и бригады мастеров вносили коррективы. Когда основная проверка завершалась, эльф превращался в пару невероятно ловких, быстрых и главное – свободных рук. Он помогал настраивать резонансные кристаллы в обсерватории, где маги изучали звёздные течения. Вместе с гномами-инженерами лазил по вентиляционным шахтам, чьи древние духи-хранители капризничали при интеграции новых фильтров. Дни были плотно набиты суетой, перекрёстной болтовней во время коротких обеденных перерывов, весёлыми конфузами и решением замысловатых задач. Он смеялся, шутил, спорил, снова чувствуя себя частью этого огромного, дышащего организма под названием Некрополь. Это была хорошая усталость, усталость от дела. Но каждый вечер наступал распад. Суета затихала, бригады расходились. И тогда, с бессознательным, глупым предвкушением, заставлявшим сердце биться чаще, Майар почти бегом взбегал по лестницам и мчался по «улице» с искусственным ночным небом к их дому. Он вбегал в прихожую – быстрым шагом, почти бегом, с замирающим сердцем и надеждой, пульсирующей где-то в груди. Ожидая увидеть... хоть кого-то. Свет в гостиной. Треск огня в камине. Чьи-то шаги на лестнице. Чей-то голос, зовущий по имени. Чью-то тень, мелькнувшую в дверном проёме. Но дом был пуст. Ни следа присутствия кого-то ещё. Только тишина. Та самая тишина, которая встречала его каждую ночь. Она обволакивала, душила, заполняла собой всё пространство, не оставляя места ни для чего, кроме тоски. Майар проходил в гостиную. Смотрел на застывший камин. На пустое кресло у огня. На вешалку у входа, где больше не висел плащ – он висел теперь на спинке кровати, потому что Майар не мог с ним расстаться. Эммрик ушёл к Древним и словно канул в бездну запретных уровней. Ни вести, ни знака. Прошла уже неделя. Потом другая. Это ожидание стало невыносимой пыткой. Сомнения, как ядовитые корни, начинали прорастать сквозь дневную усталость. А что, если они не смогут? А что, если то, что было украдено, вернуть невозможно? А что, если он… не захочет возвращаться? Майар должен был знать. Должен был иметь хоть малейшую надежду, хоть крошечный шанс вновь обрести прежнее счастье. Даже если этот шанс был призрачным. Даже если его ждало разочарование. Даже если Древние вышвырнут его вон. Глубокой ночью, когда даже призрачные звёзды на потолке галереи горели тускло, он снова стоял у подножия гигантских врат в запретную зону. Они возвышались перед ним, немые и грозные, покрытые пульсирующим зелёным узором рун, от которых веяло леденящим душу холодом бессмертия. Разум кричал об опасности, о святотатстве. Но сердце, израненное и одинокое, тянуло его вперёд. Сделав глубокий, дрожащий вдох, Майар осторожно прикоснулся ладонями к ледяной поверхности металла. Он ждал немедленной, сокрушительной ответной реакции – взрыва отталкивающей магии, шока, боли. Он готов был быть отброшенным, сожжённым, наказанным за свою дерзость. Но ничего не произошло. Только холод, который, казалось, проник сквозь кожу, мышцы, достиг самых костей и застыл там. Это было прикосновение к самой сути смерти и вечности. Врата молчали, но не отвергали. Они… ждали. Он знал этот ритуал. Знал, что сейчас от него требуется. Место давало ему шанс высказаться, рассказать о причине своего визита – и тогда уж само решит, достоин ли он пройти. – Я просто пришёл увидеть его, – прошептал эльф, обращаясь к безмолвным вратам. Голос его звучал тихо, но в этой тишине каждое слово отдавалось эхом. – Ничего больше. Я не причиню неудобств, не нарушу покоя, не потревожу тех, кто не хочет, чтобы их тревожили. Я просто... хочу посмотреть на него. Убедиться, что он в порядке. Увидеть, что с ним всё хорошо. – Он сглотнул, чувствуя, как ком встаёт в горле. – Я обещаю. Я не буду мешать. Я просто постою в стороне. Если он захочет меня прогнать – я уйду. Если Древние решат, что я здесь лишний – я уйду. Но я должен... я должен попытаться. Он умолк, слова повисли в ледяном воздухе. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо от него должно отразиться от врат. И тогда что-то отозвалось. Глухой, тяжеленный скрежет, будто сдвинулась с места целая гора, разорвал абсолютную тишину. Гигантские врата, не открываясь полностью, сдвинулись. Совсем немного. Всего на ширину его плеч. В образовавшуюся узкую, чёрную как смоль щель хлынул поток ещё более пронизывающего холодом воздуха. Это было не приглашение. Это было… допущение. Снисхождение. Место, выслушав его мольбу, позволило ему рискнуть. Майар открыл глаза. Перед ним зияла тьма, ведущая в самое сердце тайны Некрополя. Но надежда, хрупкая, как первый луч в подземелье, уже толкала его вперёд. Не раздумывая больше, он шагнул в щель, и врата сомкнулись за его спиной, отрезая путь назад. За ледяной щелью врат ожидал короткий, абсолютно прямой коридор, высеченный из того же тёмного, отполированного до зеркального блеска камня. Воздух здесь был сухим, безвкусным и мёртвым – лишённым даже воспоминаний о дыхании. Пройдя его, Майар оказался в пространстве, которое время, казалось, обходило стороной. За шесть столетий, изменивших мир снаружи, здесь ничто не изменилось. Ему лишь несколько раз в далёком прошлом позволяли ступать в это святилище – не как равному, а как редкому исключению. Исключению, дарованному в силу его глубочайшей, почти мистической связи с Эммриком, а также потому, что Древние, как он подозревал, видели в нём нечто… родственное. Не по виду, а по сути. Вечное существо в тленной оболочке, странника, пережившего эпохи – может, и не равного им, но того, кто был для них понятнее и ближе любой живой души. Перед ним открывался огромный зал, утопающий в призрачном сиянии. Свет исходил не от люстр или магических шаров, а от тысяч и тысяч тонких зачарованных восковых свечей, стоящих на бесчисленных подсвечниках, нишах в колоннах, прямо на полу, образуя целые озера мягкого, мерцающего пламени. Этот свет не грел, он лишь отбрасывал длинные, пляшущие тени, озаряя детали скупым, бледным золотом. Их было немного – тех, кого здесь называли Древними. И каждый из них, с кем Майар успел хоть мельком познакомиться, был… иным. Они не были противниками прогресса как такового, некоторые даже с любопытством следили за переменами на верхних этажах. Но сюда, в это сердце, они его не пускали категорически. Всё здесь было не просто старым – оно было странным, вывернутым наизнанку привычной логики, подчиняющимся ритмам, недоступным краткоживущим. В центре зала возвышался массивный шестигранный стол из чёрного камня, его поверхность покрывал сложнейший, вручную вырезанный узор, бессмысленный для непосвящённого. Сводчатый потолок терялся в вышине, поглощённый тьмой, которую не мог пробить даже свет свечей. Его подпирали мощные колонны, и в нишах, высеченных в их толще, пульсировали магические кристаллы – не для освещения, а словно для какого-то тихого, непрерывного обмена. Слева от входа, в самом глубоком мраке, начиналась лестница – узкая, крутая, высеченная в самой скале, уводящая на неведомые верхние уровни этой обители. Но самое поразительное, что бросалось в глаза вопреки всей этой готической суровости – были цветы. Они были повсюду. В хрустальных вазах на полу, в глиняных горшках на уступах колонн, в подвесных кашпо, свисающих с невидимых балок. Орхидеи причудливых форм, лилии с лепестками цвета лунного света, незнакомые полевые цветы, плющ, обвивающий основания подсвечников. Личи не могли чувствовать запаха. У них не было обоняния, не было тех рецепторов, что позволяют наслаждаться ароматом. Но они любили цветы. Любовались их красотой – каждый по-своему. Кто-то часами рассматривал лепестки. Кто-то следил, как они раскрываются на рассвете. Кто-то просто сидел рядом, глядя на зелень и думая о чём-то своём, древнем, недоступном пониманию живых. Почему-то именно любовь к цветам объединяла их всех. Может быть, потому что цветы – это жизнь. Самая настоящая, простая, прекрасная жизнь, которую они все когда-то потеряли. Может быть, потому что цветы напоминали им о том, кем они были до того, как стали тем, кем стали. Может быть, потому что в этом вечном, неизменном мире цветы были единственным, что менялось – росли, цвели, увядали и возрождались вновь. Маленький кусочек жизни посреди вечной смерти. Майар застыл в высокой, стрельчатой арке входа, подобно тени на пороге. Его взгляд скользил по морю призрачного света, выискивая в полумраке между парящими свечами и колоннами одну-единственную фигуру. – Воргот говорил, живые неплохо справляются с интеграцией, – проскрежетал сухой, безэмоциональный голос. Один из Личей, недвижимый на своём табурете у стола, повернул череп в сторону собеседницы. – Поразительно хорошо вписываются в предложенные графики. Эффективность выше прогнозируемой. Стоящая рядом, чуть в тени колонны, вторая фигура – изящная, с тонкими костями и остатками роскошных одеяний на плечах – издала короткий, презрительный звук. – Это пока что, – её голос, женственный и пронзительно язвительный, разрезал тишину. – Достаточно возникнуть одной-двум нештатным сложностям, малейшему сбою в их хрупких технологиях, как весь красивый график рухнет, погребая под обломками их же несбывшиеся мечты о контроле. Но мы... – она внезапно оборвала себя. Её пустые глазницы, в которых тлел холодный синий огонь, впились в темноту у входа. – Волкарин. Там твой эльф, – в интонации сквозило нескрываемое, леденящее презрение, как к назойливому, шумному насекомому, нарушившему священную тишину. Пара зелёных огоньков, тлевших в глазницах Эммрика, медленно поднялась от разложенных на столе пергаментов. Они встретились с дрожащим, полным немого вопроса взглядом Майара через всё пространство зала. – Иди разберись с ним, – нетерпеливо бросила Лич-женщина, отворачиваясь. – Он одним самим своим присутствием делает пространство нестабильным. От его жизненной силы аж в ушах гудит. Невыносимо. Эммрик, не удостоив её ответом, плавно двинулся. Его костяные пальцы провели в воздухе лёгкий жест, и по скелету пробежала волна иллюзии, на мгновение облекая его в знакомые черты профессора Волкарина – бледную кожу, серебристые волосы, строгие черты лица. Он обошёл стол, его шаги были бесшумны по каменному полу. – Привет, – выдохнул Майар, когда некромант приблизился. Он натянул на лицо ту самую, старую, расслабленную улыбку, которая когда-то была такой естественной, и даже помахал рукой, жестом одновременно приветственным и немного беспомощным. – Что-то случилось? – спросил Эммрик без каких-либо прелюдий, вступлений или даже намёка на беспокойство. Майар почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он сделал вид, что пожал плечами, стараясь сохранить лёгкость. – Не знаю. Наверное... Ты ни разу не был дома с тех пор, как мы вернулись. Я… волновался. Просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. – А сколько дней прошло? – спросил Эммрик, и в его ровном тоне на мгновение промелькнула крошечная, едва уловимая трещинка. Не вина, а скорее осознание просчёта, упущенного из виду параметра в уравнении. – Пара недель, – быстро ответил Майар, тут же отмахиваясь, словно это была сущая ерунда. – Не бери в голову. Как идут… дела? – Хорошо, – ответил некромант, и в его глазах вспыхнул отблеск того самого, знакомого Майару интеллектуального огня. – Здешние Владыки обладают таким объёмом знаний, доступ к таким пластам магии и истории, что… сложно оторваться. Каждая беседа перестраивает понимание фундаментальных принципов. – Согласен, они впечатляют, – тихо сказал Майар. И замолчал. Не потому что ему нечего было сказать. Духи, у него было столько слов, столько мыслей, столько чувств, что их хватило бы заполнить эту огромную залу до самого свода. Он хотел рассказать ему о работе, о Манфреде, о том, как скучает, о том, как каждый вечер вбегает в пустой дом, надеясь увидеть свет. Хотел спросить, помнит ли он что-нибудь. Хотел коснуться его руки, прижаться к нему, вдохнуть знакомый запах. Хотел сказать: «Я люблю тебя. Я жду тебя. Пожалуйста, вернись». Но не мог. Всё, что он хотел бы сказать, было наполнено таким сокрушительным количеством эмоций, таким водопадом чувств, что Эммрик в его текущем положении скорее всего половину не понял бы, а другую счёл бы неуместной. Слишком личной. Слишком человеческой. Слишком... живой. Поэтому он просто выдохнул то, что было на самой поверхности, самый простой и самый болезненный факт: – Ты иногда всё же приходи домой. Может, сон и отдых… такие вещи тебе сейчас и не нужны. Но мне твоего присутствия… ужасно не хватает. Он задержал долгий, впитывающий взгляд на лице Эммрика, пытаясь прочесть в этих янтарных глазах что-то, кроме холодной учёности. Он не имел понятия, что некромант ответит. Эта просьба была слишком личной, слишком уязвимой, слишком человечной. Она могла разбиться о стену его равнодушия, могла вызвать раздражение, могла быть просто проигнорирована. – Хорошо, – наконец произнёс Эммрик, и его голос звучал так же ровно, как и прежде. – Я постараюсь навестить тебя, как будет время. Это не было обещанием. Это была констатация возможности, внесённой в ментальный план. Но для Майара и этого хватило. На его лице расцвела лучезарная, почти ослепительная улыбка, на мгновение согревшая холодное пространство вокруг. – Спасибо, – прошептал он. – Я буду тебя ждать. И тогда, движимый порывом, который он не смог сдержать, Майар осторожно, как бы проверяя дозволенность каждого миллиметра, поднялся на носки. Он наклонился вперёд и невесомо, едва касаясь, коснулся губами щеки Эммрика. Эммрик не отстранился. Но и не ответил на прикосновение. Он просто позволил ему случиться, а затем ответил лёгким, формальным кивком, как бы отмечая факт завершения взаимодействия. – Мне пора, – сказал он. – Верховный зовёт. И, не добавляя больше ничего, развернулся и зашагал обратно, к спиральной лестнице, что уходила во тьму. Его фигура растворилась в сумраке, будто поглощённая самим временем, текущим здесь по иным законам. Майар ещё несколько секунд удерживал на лице улыбку, глядя в пустоту, где растворился силуэт Эммрика. Это был слабый щит, прикрывавший зияющую рану внутри. Затем он безнадёжно вздохнул, и щит рухнул. Его взгляд, опускаясь, невольно зацепился за две костяные фигуры, неподвижно стоявшие у шестиугольного стола. Две пары глазниц – одна с холодным синим пламенем, другая с тусклым оранжевым – смотрели на него безмолвно, но с такой концентрированной осуждающей силой, что воздух вокруг, казалось, густел от презрения. Эльф с усилием подавил рефлекторную гримасу. Агнес и Дирак. Супружеская пара, прошедшая обращение в одну из забытых эпох. Дирак всегда казался тенью своей супруги – тихий, уступчивый, ведомый, классический «подкаблучник» вечности, чья воля давно растворилась в её бескомпромиссной властности. Но Агнес… Агнес была стервой. Она ко всем, даже к другим Древним, относилась с нескрываемым, тонким пренебрежением, как к существам чуть менее просвещённым. Её голос, холодный и язвительный, умел находить слабые места в любом собеседнике. А Майара она откровенно ненавидела. Его вторжение в их выхолощенную, идеально упорядоченную обитель, саму возможность его связи с одним из них – она воспринимала как личное, глубокое оскорбление, пятно на безупречной ткани их вечного бытия. И, несмотря на молчаливое разрешение самого Верховного, она все эти годы находила любую возможность, чтобы шептать Эммрику о «пагубности связи», об «ошибке», о «жалкой привязанности к бренной оболочке». Майар подошёл к этой древней женатой паре, остановился в паре метров, не приближаясь слишком близко – знал, что Агнес этого не любит – и склонился в глубоком, почти театральном поклоне. – Приветствую великих Личей Некрополя, – произнёс он, и в голосе его, при всей внешней почтительности, сквозила такая тонкая, едва уловимая издёвка, что даже Дирак, кажется, это заметил. Агнес – заметила точно. – Лиши нас своего вымученного и жалкого подобия дружелюбия, – отрезала она. – Говори, зачем подошёл, и будь краток. Твоё присутствие утомляет. – Как пожелаете, великая, – продолжил свою маленькую, безнадёжную игру Майар, выпрямляясь. Он смотрел прямо в её синие, пылающие глазницы. – Я хотел узнать… о прогрессе с памятью Эммрика. Возникли… какие-то непреодолимые сложности? Агнес ответила не сразу. Она позволила паузе растянуться, наслаждаясь его напряжением. – Разум Лича – это чёткий, логичный, совершенный механизм, – начала она. – Там нет места неопределённости, эмоциональному шуму и случайным связям, которые копошатся в мозгах смертных. Он был повреждён, но не разрушен. – Она сделала паузу, и её пристальный, всевидящий взгляд заставил Майара почувствовать себя не просто маленьким, а эфемерным. Пылинкой, затерявшейся в коридорах вечности. – Как вернуть Волкарину утраченные данные… мы знаем прекрасно. Вопрос, эльф, заключается не в методе. Вопрос в том… хочет ли он этого? Слова ударили Майара с силой физического удара. Он буквально почувствовал, как сжимается воздух в лёгких. Агнес не просто озвучила его потаённый, чудовищный страх. Она вытащила его на свет, вложила в него ледяную, неопровержимую логику и предъявила как единственно возможную реальность. Его страхи перестали быть призраками. Они обрели плоть и голос. – А он… – голос Майара сорвался, стал тихим и хриплым, – он знает это? – Разумеется, – Агнес бросила взгляд в сторону лестницы, где скрылся Эммрик. – Он получил полную диагностику и варианты решений в первый же день. Сейчас он не «лечится». Он… размышляет. Хотя, – она фыркнула, – о чём здесь, собственно, размышлять? У него появился уникальный шанс. Сбросить с себя последние оковы прошлой, несовершенной формы существования. Вернуться к своему истинному предназначению. Стать полноправным Хранителем Некрополя, сосредоточением чистой воли и древнего знания, как каждый из нас. А не… – её глазницы метнули в сторону Майара короткую, уничтожающую искру, – не тратить вечность, играя в сентиментальные игры с бренным существом. Каждое слово было лезвием. Майар потупил взгляд, больше не в силах выдерживать этот холодный, испепеляющий взор. Слова Агнес вонзались в самое сердце, замораживая всё, что там ещё теплилось – надежду, веру, ту самую «сентиментальную игру», которая была смыслом его бесконечной жизни. – Но… но решение, разумеется, целиком и полностью за Волкарином, – поспешно, почти шёпотом, вставил Дирак. Он сидел, слегка сгорбившись, его оранжевые огоньки метались от жены к эльфу, словно он пытался как-то смягчить удар, нанесённый её беспощадной откровенностью. – Конечно, решение за ним, – парировала Агнес своим стальным голосом, не удостоив мужа взглядом. – И я прекрасно догадываюсь, какое решение существо с его логикой и перспективой примет. А теперь… уходи. Ты утомил нас своим беспокойством и своими вопросами. Майар больше не находил в себе сил ни для издёвки, ни для протеста. Он молча, медленно, склонил голову в последнем, безмолвном поклоне – на этот раз в нём не было ничего, кроме сокрушительного поражения. Затем развернулся и пошёл прочь, к выходу. Он покидал древнее пристанище не с крохотной надеждой, как надеялся, а с ледяной глыбой в груди, которая, кажется, уже никогда не оттает.

***

Эммрик поднялся на четырнадцатый этаж, когда рабочий день был в самом разгаре. Здесь, в отличие от безмолвной обители Древних, жизнь била ключом. Гул голосов мешался с лязгом инструментов и шипением магических разрядов. Прорабы надрывались, перекрикивая шум, рабочие таскали ящики с оборудованием. По полу змеились кабели, у стен громоздились штабеля стройматериалов, а в центре зала, там, где появился новый магический круг, суетилась целая толпа народу. Эммрик остановился в тени массивной колонны, наблюдая. Его взгляд скользнул по толпе, выхватывая незнакомые лица, и замер на одном. Майар. Эльф сидел на корточках у самого края светящегося круга, сосредоточенно вглядываясь в узор. Волосы, собранные в небрежный хвост, растрепались, на щеке красовалось пятно синей краски, одежда была перепачкана пылью и чем-то, подозрительно напоминающим копоть. Рядом с ним, активно жестикулируя, стоял Манфред и что-то объяснял, тыча костяным пальцем в чертёж. Майар слушал, кивал, изредка вставлял замечания – и вдруг резко обернулся, будто почувствовав взгляд. Их глаза встретились. На лице эльфа расцвела улыбка. Майар не бросился к нему, не закричал, не устроил сцен. Он просто поднял руку и помахал – легко, небрежно, будто они виделись только вчера. Эммрик ответил коротким кивком. Этого было достаточно. Майар уже отвернулся к работе, когда воздух дрогнул. Оглушительный грохот рванул где-то слева, из соседнего технического отсека. А следом – крики. Настоящие, полные ужаса, какие бывают, когда люди понимают, что сейчас произойдёт трагедия. – Авария! Разгерметизация круга! Все вон! Майар рванул туда, даже не думая. Тело среагировало быстрее сознания – эльф просто исчез из поля зрения, влетев в распахнутые двери отсека. На мгновение там вспыхнуло чёрное пламя. А потом взрыв. Не сильный, но достаточный, чтобы выбить двери и разметать оборудование. Осколки камня, металла, магических кристаллов веером разлетелись по помещению. И наступила тишина. Эммрик шагнул вперёд. Лицо его ничего не выражало, но внутри, где-то глубоко, куда он старался не заглядывать, что-то дрогнуло. Он вошёл в отсек. Картина открылась хаотичная, дымящаяся, но уже не смертельная. Рабочие, бледные и перепуганные, жались к стенам. Кто-то сидел на полу, держась за голову. Кто-то уже вызывал помощь. Кто-то просто смотрел широко открытыми глазами на то, что осталось от магического круга. А в центре, у самого эпицентра, на коленях сидел Майар. Он тяжело дышал, опираясь на одну руку. Вторая безвольно висела вдоль тела, и с неё капала кровь – тёмная, густая, слишком яркая на сером камне. На плече, там, где рубаха была разорвана, алела глубокая царапина – осколок прошёл вскользь, но оставил след. И на щеке – тонкий, аккуратный порез, из которого тоже сочилась кровь, заливая подбородок и капая на грудь. Майар поднял голову, встретился взглядом с Эммриком – и улыбнулся. Криво. Устало. Но улыбнулся. – Живы? – спросил он хрипло, обводя взглядом рабочих. – Живы, – ответил кто-то дрожащим голосом. – Ты... ты нас прикрыл... – Ну и славно, – выдохнул эльф и попытался встать. Нога подвернулась, и он едва не рухнул обратно, но в этот момент рядом оказался Эммрик. Некромант не спрашивал разрешения. Он просто опустился на корточки рядом, взял его за руку – ту самую, разорванную, окровавленную – и замер. Тёплая, пульсирующая энергия полилась из его пальцев, впитываясь в раны, стягивая края, останавливая кровь. Майар смотрел на это с каким-то странным удивлением. – Ты не обязан... – начал он. – Помолчи, – оборвал Эммрик, не поднимая глаз. Он методично обработал все повреждения. Порез на щеке затянулся последним – тонкая розовая полоска, которая через секунду исчезла совсем, оставив лишь память о боли. Майар провёл пальцами по щеке, проверяя. – Спасибо. Эммрик кивнул, поднимаясь на ноги. Вокруг уже суетились подоспевшие маги-целители, уводили рабочих, разбирали завалы, выключали уцелевшее оборудование. Шум, гам, суета – обычная жизнь Некрополя, в которой только что едва не случилось непоправимое. Майар тоже встал, отряхнулся. – Ты надолго? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – На час, – ответил некромант. – Потом нужно вернуться. – Понял, – кивнул Майар. – Тогда, может, пройдёмся? Тут неподалёку есть тихий коридор, где не так шумно. Заодно расскажешь, как дела. Эммрик не ответил, но шагнул следом. Они шли по пустому коридору, и гул стройки постепенно затихал за спиной. Майар рассказывал о работе – о Манфреде, о забавных случаях, о том, как инженеры в очередной раз перепутали чертежи и пришлось всё переделывать. Говорил легко, с обычным своим юмором, будто и не было только что взрыва, крови и риска. Эммрик слушал молча. И вдруг поймал себя на мысли, которую не мог объяснить. Он смотрел на этого эльфа – на его измазанную пылью одежду, на живые, горящие глаза, на вечную, несмотря ни на что, улыбку – и чувствовал... благодарность. Настоящую. Тёплую. Почти человеческую. Эммрик не знал, как назвать это чувство. Оно было чуждым и непонятным. Но оно было. Он ничего не сказал вслух. Просто шёл рядом и слушал. Час пролетел незаметно. – Мне пора, – сказал некромант, останавливаясь у развилки коридоров. Майар кивнул. Улыбка его стала чуть тише, чуть грустнее, но она не исчезла. – Приходи домой, – сказал он просто. – Я буду ждать. Эммрик задержал на нём взгляд на секунду дольше, чем следовало, развернулся и зашагал прочь. Он не обернулся. Но почему-то знал, что Майар смотрит ему вслед. И улыбается. Некромант ускорил шаг. Ему нужно было подумать.

***

Эммрик вернулся в обитель древних с непривычной тяжестью в костяных фалангах. Он присоединился к Агнес и Дираку на высоком, открытом балконе, нависавшем над тем, что внешне казалось абсолютно пустым, беззвёздным провалом. Но их взгляды, лишённые необходимости различать свет, проникали сквозь иллюзию пустоты, созерцая сложную, невидимую для живых паутину магических токов и временных линий, что плелись в глубине. Тишина здесь была полной, нарушаемой лишь далёким, почти неслышным гулом самого Некрополя. Эммрик в который раз за вечер издал бессознательный вздох, знак внутреннего напряжения. Его мысли, обычно упорядоченные как библиотечный каталог, сегодня роились, сталкивались, образуя нерешённый узел. Это было настолько ощутимо, что даже окружающая магия слегка колебалась. – Что тебя беспокоит, Волкарин? – мягко спросил Дирак, наблюдая краем глазницы, как его супругу от этой очевидной, «смертной» неопределённости некроманта буквально выворачивает от раздражения. Она стояла, отвернувшись, будто самое присутствие этой душевной бури оскверняло чистоту их пространства. Эммрик медленно повернул к ним череп. – Мне хочется как-то… отблагодарить Майара, – произнёс он чётко, анализируя само это желание, как странный симптом. Агнес не выдержала. Короткий, стон, вырвался из её челюстей. – Он вырвал меня из лап еретиков и помогал в их уничтожении, – продолжил Эммрик, игнорируя её реакцию, но отмечая сам факт. – Его действия были логичны и эффективны. Более того, я наблюдал его работу здесь, в Некрополе. Он самоотверженно трудится на благо общих структур, взаимодействует с духами… Его полезность очевидна. А я, – он сделал паузу, подбирая точное слово, – проявляю признаки, которые можно интерпретировать как… ужасную неблагодарность. Это создаёт дисбаланс. – Ты хочешь… сделать ему что-то приятное? – осторожно продолжил Дирак, бросая взгляд на жену, чья спина выражала теперь абсолютное неприятие всей темы. – Это же очевидно, – вдруг бросила она, резко разворачиваясь к ним. В её голосе звучал вызов. Тот особый, язвительный тон, которым она умела резать правду-матку, не заботясь о чужих чувствах. – Ты прекрасно знаешь, что можешь сделать, Волкарин, – она упёрла костяные руки в бока. – Займись с ним сексом. Дирак поперхнулся. Буквально. Если бы у него были лёгкие, он бы закашлялся. А так – просто издал серию сдавленных, скрежещущих звуков, которые у скелетов заменяют удивление. – Дорогая! Как можно так… так вульгарно ставить вопрос! Это же… – Эльфу это наверняка понравится. Живые помешаны на этих своих... телесных радостях, – парировала Агнес, не слушая. Её взгляд скользнул по Эммрику, оценивающе. – Это одновременно и награда, и… эксперимент. Поможет тебе раз и навсегда понять, нужны ли тебе эти смертные метания, эта тяга к физическому контакту, или это всего лишь атавизм, от которого можно избавиться, удовлетворив базовый импульс. Практично и исчерпывающе. Она махнула рукой, широким, окончательным жестом. – А теперь иди. С меня достаточно этих сомнений на сегодня. Они портят вид. Эммрик задержал на ней взгляд, затем вновь устремил его в бездну. Мысли, ранее беспорядочные, теперь получили вектор, пусть и шокирующий. Он кивнул и, не прощаясь, развернулся и зашагал прочь. И вопреки всей абсурдности, он раздумывал над этим советом. Он был дан существом древним и могущественным, чей интеллект он уважал, но его содержание вызывало когнитивный диссонанс. Это противоречило всем его текущим выводам о целесообразности, о природе их связи как «полезный актив – владелец». Секс как акт благодарности? Как экспериментальная проверка гипотезы? Это казалось иррациональным. И всё же, зерно сомнения было посеяно. Логика Агнес, при всей её циничной прямолинейности, имела свою чудовищную последовательность. Чтобы разрешить внутренний конфликт, требовались данные. Наблюдений было недостаточно. Требовалось… взаимодействие. Сначала, решил Эммрик, следуя более консервативному протоколу, он просто отправится домой. Поговорит с Майаром. Прояснит текущие параметры их взаимодействия. Возможно, сам разговор, обмен информацией, прояснит природу этого странного желания «отблагодарить» и снимет необходимость в более радикальных… экспериментах. С этим планом, холодным и рациональным, он направился в сторону своих покоев, даже не подозревая, какую бурю эмоций, надежд и новой боли готовит этот визит.

***

Эммрик, следуя не столько памяти, сколько смутному внутреннему вектору, без труда нашёл их дом. Древние руны на деревянной поверхности двери дрогнули, почуяв его магическую сигнатуру, и впустили его внутрь, мягко затворившись за спиной. Он сделал несколько шагов вглубь гостиной, погружаясь в знакомую, густую тишину. Но тишина эта была не абсолютной. Его сверхчувствительный слух уловил её ритм: тихое потрескивание дров в камине, мерное, убаюкивающее тиканье старинных напольных часов в углу и… шум льющейся воды. Где-то наверху, на втором этаже. Это был чёткий, наводящий ориентир в море незнакомых ощущений. Эммрик поднялся по широкой лестнице. Дверь в конце небольшого коридора была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл. Комната оказалась спальней. Шум воды доносился теперь явственнее – из-за аккуратной двери в душевую. Эммрик замер, анализируя ситуацию. Следовать за эльфом туда показалось ему чрезмерным, нарушением некоего негласного, но ощущаемого протокола вторжения в личное пространство. Он решил подождать здесь, используя время для сбора данных об обстановке. Его взгляд упал на стол. Он подошёл, взял в руки несколько разрозненных листов, покрытых плотным, аккуратным почерком. Это были заметки – сложные магические формулы, расчёты, наблюдения. Его почерк. Но на полях, поверх строгих строк, кто-то нарисовал каракули: смешного, ухмыляющегося кота с тремя хвостами, рожицу с высунутым языком, стрелку, ведущую к сложному уравнению с подписью «здесь дракон». Рисунки были сделаны явно другой, более живой и небрежной рукой. Эммрик положил листы обратно, ощутив лёгкий, непонятный диссонанс между строгостью текста и этой дурашливой «поправкой». Повернувшись, он подошёл к кровати – широкой, массивной, с тяжёлым балдахином. И его внимание привлекла странная выпуклость под одеялом. Он потянул за край ткани, и в его руках оказался длинный, тёмный плащ из плотной шерсти. Эммрик поднял его, развернул. Это была верхняя одежда, не постельная принадлежность. Зачем тащить её в кровать? Логика подсказывала только нерациональные, эмоциональные причины – поиск комфорта, утешения, связи через объект. Этот вывод казался ему одновременно чуждым и почему-то бесконечно грустным. И в этот момент дверь в ванную открылась. Майар вышел, обернувшись в лёгкое облако пара. На нём были лишь простые льняные брюки, низко сидящие на бёдрах. Влажные каштановые волосы были взъерошены, он энергично растирал их полотенцем, когда его взгляд упал на фигуру в центре комнаты. Эльф замер, словно врезался в невидимую стену. Полотенце повисло в его руке. Глаза стали огромными, в них смешались шок, неверие и вспыхнувшая, дикая надежда. Потом его взгляд скользнул вниз и зацепился за предмет в руках Эммрика – за тот самый плащ. И по лицу Майара, от шеи до самых корней волос, разлился сокрушительный, яркий румянец. Это было настолько физически очевидно, так явно противоречило обычной бледности эльфа, что казалось самостоятельным событием. Он резко откашлялся в кулак, громко и неестественно, будто пытался прочистить горло от внезапно свалившейся туда неловкости и стыда. – Соскучился по домашнему уюту? – выдохнул Майар, пытаясь вернуть в голос привычную лёгкость. – Не совсем, – ровно ответил некромант, откладывая скомканный плащ на спинку ближайшего стула. – Я выполняю обещание навестить тебя. И… – его взгляд поднялся и встретился со взглядом Майара, и в глубине янтарных огней всё ещё бушевал невидимый шторм сомнений. – И? – прошептал Майар, отступая на шаг вглубь комнаты, к высокому шкафу из тёмного дерева. Его пальцы нервно постучали по ручке, размышляя, не стоит ли схватить рубашку, создать хоть какую-то защиту от этого пронизывающего взгляда. – Древние дали мне совет, – произнёс Эммрик, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию. – И я пока не решил, следовать ли ему. – Ещё один шаг. Он теперь стоял так близко, что Майар чувствовал исходящий от него холодок, не физический, а тот самый, магический холод глубины. Некромант вглядывался в его лицо, будто ища в расширенных зрачках, в пульсации жилки на шее разгадки, подсказки к решению своей внутренней дилеммы. – Они… мудрее нас обоих, – с трудом выдавил Майар, глядя куда-то через его плечо. Он ненавидел это признавать, особенно зная, кто именно наверняка был автором «совета». Но это была правда. Именно Агнес, её безжалостная, хирургическая методика когда-то выковала из учёного-некроманта ту несокрушимую волю, что позволяла ему веками оставаться собой. – Так что… – Ну, если даже ты так говоришь… – произнёс Эммрик, и в его голосе прозвучала тень чего-то, что могло бы сойти за решимость, будь оно окрашено хоть каплей тепла. И тогда он навис над ним. Не просто приблизился – заполнил собой всё пространство, всё поле зрения, вжав эльфа спиной в резные дверцы шкафа. Холод, исходивший от него, смешивался с теплом, ещё струящимся от кожи Майара, создавая странное, головокружительное напряжение. Майар застыл, поражённый. Не страхом, а самой мощью этой близости, этим давлением присутствия, против которого не было защиты. Его взгляд, будто против воли, скользнул к губам некроманта – таким знакомым по тысячам поцелуев в прошлом и теперь таким непостижимо чужим, недоступным… и бесконечно желанным. Он увидел, как они слегка приоткрылись. Эммрик не дал ему времени. Не позволил сорваться очередному, наверняка неуместному сейчас комментарию, попытке отшутиться или спрятаться за словами. Его руки опустились на основание шеи, чуть ниже линии челюсти, и замерли там, сжимаясь – крепко, лишая всякой возможности отстраниться. Это был захват. Заключение в клетку из плоти и воли. И тогда на губы Майара опустился поцелуй. Глубокий. Требовательный. Диктующий свои правила с первого мгновения. В нём не было нежности первых разов. Не было той осторожной робости, с которой они когда-то, столетия назад, впервые прикасались друг к другу. Это был поцелуй существа, привыкшего повелевать. Того, кто брал, не спрашивая разрешения. Того, чья воля не терпела возражений. Майар обмяк. Всё напряжение, вся боль последних недель, все ночи в пустой постели с плащом в обнимку – всё это стекло с него. Он растаял в этих руках, как тёплый воск. Его собственные руки, ещё секунду назад беспомощно висевшие вдоль тела, поднялись сами собой – вцепились в ткань одежды Эммрика, притягивая ближе, ещё ближе. – Что… что ты делаешь? – сквозь силу выдавил Майар. Голос его сорвался, прозвучал хрипло, жалко. Он не хотел спрашивать. Духи, как он не хотел спрашивать. Всё его тело, каждая клетка, каждая частица изголодавшейся по ласке души кричала: молчи, не останавливай, просто будь в этом моменте. Но где-то в глубине, в том тёмном уголке, где поселились слова Агнес, билась ледяная мысль: он должен знать. Потому что, если он не узнает причину сейчас, потом, когда всё закончится, эта причина сожрёт его изнутри. – Как и говорил, – ответил некромант, его губы едва оторвались на сантиметр, и слова прозвучали прямо в его дыхание. – Я следую совету Агнес. А теперь… помалкивай. Он слегка отстранился, ровно настолько, чтобы стянуть с себя тёмную рубашку. Движение было резким, практичным, без тени кокетства. Он бросил её на пол, не отводя взгляда от Майара, всё так же держа его в ловушке между своим телом и шкафом. – Нет, не может быть. Она меня терпеть не может, – прошептал эльф, больше себе, чем ему. Его мысли метались в панике, сталкиваясь с волнами ужасающего, всепоглощающего возбуждения. Это было слишком. Слишком цинично, слишком похоже на тот ледяной расчёт, который он так боялся увидеть. – Поразмысли об этом… про себя, – властно приказал Эммрик, не оставляя места для дискуссии. Он, не теряя контроля, стащил сначала свои брюки, затем, одним ловким движением, и льняные штаны Майара, которые беспомощно упали к их ногам. Затем он развернулся, сел на край широкой кровати и утянул эльфа за собой, усаживая его к себе на колени лицом к лицу. Тепло. Близость. Тяжесть чужого тела под своими бёдрами. Майар на мгновение потерял способность соображать вообще. Губы Эммрика скользнули по его шее – целеустремлённо, исследуя пульсацию вены, будто ожидая, что это физически прервёт поток его слов. Но эльф не унимался, его мозг, отчаянно цеплявшийся за последние обрывки логики, продолжал бунтовать. – Это в голове не укладывается! – вырвалось у него, голос дрожал от противоречивых чувств. – Она точно имела в виду что-то другое, что-то… символическое! – Мне остановиться? – Эммрик резко отодвинулся. Его руки, скользившие по спине Майара, замерли. Взгляд, холодный и аналитичный, пронзил эльфа, требуя чёткого, недвусмысленного ответа. – Нет! – слово вырвалось само, скорее стон, чем ответ. Хриплый, отчаянный, полный такой неприкрытой жажды, что эльф сам испугался этого звука. Его дыхание стало частым и прерывистым, грудь вздымалась, касаясь груди Эммрика. Руки сами собой обвили шею некроманта, притягивая обратно, вжимаясь в него всем телом, всем существом, каждой клеткой, кричащей о продолжении. – Тогда не заставляй меня искать способ остановить поток твоих слов. Эммрик обхватил Майара одной рукой за талию, усаживая его ещё удобнее, ещё ближе. Его вторая рука продолжала своё методичное, изучающее движение. Но его взгляд… его взгляд оставался тем же – максимально сосредоточенным, аналитическим. Он не закрывал глаз, не отдавался страсти. Он наблюдал. Отмечал каждую реакцию, каждый вздрагивающий мускул, каждый подавленный звук на губах эльфа. Это не было соединением любовников. Это было странным, сюрреалистичным гибридом – экспериментом по проверке гипотезы и актом расчётливой, безэмоциональной благодарности, завёрнутым в интимную близость. Майар тонул в этом противоречии, разрываясь между болью от холодного расчёта в глазах возлюбленного и невыносимой, всепоглощающей физической потребностью, которую то самое тело вызывало в нём с силой вековой привычки. И Майар сдался. Не сломался – принял правила игры, которые ему навязали. Он понял тщетность сопротивления, ощутил, как его собственное тело перестаёт быть его крепостью, превращаясь в арену, где властвует чужая, ледяная воля. Но в этой капитуляции не было отчаяния. В глубине души, за слоями шока и возбуждения, созрело тихое решение: раз уж это неизбежно, он будет до конца искренним. Он будет таким, каким Эммрик когда-то любил его, каким желал в минуты утраченной страсти. Он даст ему не тело раба, а тело любовника – яростное, требовательное, живое. Его пальцы скользнули в волосы некроманта, запрокидывая голову, – в мягкие, серебристые пряди, которых он касался тысячу раз. Майар видел, как на бледной шее проступили жилы, как кадык дёрнулся в коротком, сдавленном движении – и впился в его губы поцелуем. Это был не тот глубокий, диктующий поцелуй, которым Эммрик только что ломал его волю. Это была атака. Яростная, жадная, требовательная. Майар кусал, облизывал, втягивал в себя – не целовал, а пил, пил саму суть Эммрика, словно пытаясь за те несколько мгновений, что у них были, вобрать в себя всё, чего лишился за эти недели холода и отчуждения. Майар разорвал поцелуй первым – лёгкие горели, требуя воздуха. Он двинул бёдрами. Медленно. Тягуче. Усиливая трение, заставляя кожу гореть там, где они соприкасались. Сладкая, томительная волна прокатилась по позвоночнику, и Майар на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе просто чувствовать. Некромант позволил своим губам проложить путь по телу эльфа. Медленно. Изучающе. Будто запоминая реакцию, фиксируя, где дыхание эльфа сбивается, а где из горла вырывается тихий стон. Майар счастливо выдохнул, запрокидывая голову, открывая шею для этих жадных, требовательных губ. От лёгких укусов, от прикосновений горячего языка из его горла вырывались уже не стоны – откровенные, развратные крики. И эти звуки, эти бесстыдные признания в удовольствии, вели Эммрика, указывали направление, подсказывали, куда двигаться дальше, где нажать сильнее, где задержаться подольше. Руки некроманта скользнули вниз по спине эльфа – медленно, ощупывая каждый позвонок, каждую мышцу, напряжённую в сладком ожидании. А затем пальцы с силой впились в ягодицы. Майар глухо выдохнул, роняя голову на плечо мага. Губы сами собой прижались к его шее – не поцелуй, скорее бессознательное прикосновение, попытка удержаться в реальности, которая стремительно ускользала. Пальцы Эммрика не стали задерживаться. Не стали томить пустой нежностью. Они чётко обозначили свою цель. Майар всхлипнул, вцепившись в его плечи, когда подготовка – недолгая, но интенсивная – начала стирать последние границы между ними. Всё его тело била мелкая, сладкая дрожь, когда Эммрик наконец освободил его. Передышка. Короткая, тягучая, полная сбитого дыхания и бешеного сердцебиения. Эммрик перехватил его удобнее, меняя позицию, и Майар поднял голову, встретившись с этим холодным, изучающим взглядом. Он ждал подсказки. Указания. Того единственного движения, которое превратит эту сладкую пытку в нечто большее. Он сглотнул – с силой, слышно даже в тишине спальни. Эммрик не спешил. Его левая рука лежала на талии эльфа. Правая скользила ниже, по бедру, к колену, поглаживая, дразня, заставляя кожу гореть даже там, где не было прямого прикосновения. А потом пальцы мага сжались выше колена, поднимая его ногу, открывая её от кровати. Хватка на талии усилилась до почти болезненной, и Майар оказался приподнят, крепко прижат к торсу некроманта, полностью отданный на его волю. Правое колено и руки, вцепившиеся в плечи Эммрика, были единственной опорой. Весь остальной вес – всё тело, все мышцы, всё дыхание – было полностью отдано на произвол некроманта. И в этой абсолютной, добровольной капитуляции, в этом полном подчинении чужой воле было что-то освобождающее. Майар больше не контролировал ничего. Только доверял. Только горел в ожидании. Рука Майара скользнула за спину, помогая горячему возбуждению Эммрика найти его тело. Одно точное движение – и напряжение между ними достигло пика, застыло на грани, готовое рухнуть в пропасть. Они оставались неподвижными лишь мгновение. Одно дыхание. Один удар сердца, отчаянно колотящегося в груди эльфа. Один взгляд – Майар смотрел в эти янтарные глаза, ища там одобрение, разрешение, хоть что-то, что сказало бы ему: «Да, это правильно». И тогда некромант двинулся. Полностью контролируя тело в своих руках, он опустил Майара вниз. Резко. Точно. Зависнув в этом положении, позволяя остроте момента достичь предела. Майар запрокинул голову. Веки сомкнулись сами собой, отрезая реальность, оставляя только ощущения. Из горла вырвался крик – не сдерживаемый, а настоящий, страстный, полный той самой отчаянной радости, которую он не позволял себе все эти недели. Это была желанная реакция. Эммрик зафиксировал её где-то на периферии сознания – как исследователь отмечает удачный результат эксперимента. А затем вновь приподнял эльфа, чтобы снова опустить. Глубже. Ещё. И ещё. Так и начал выстраиваться этот нарастающий ритм. Подъём – секундное, мучительное ожидание – и очередной спуск, продвигающийся всё дальше, стирающий границы между ними, плавящий последние остатки контроля. В какой-то момент Майар сквозь гул в ушах расслышал резкие, ритмичные хлопки. Звук, рождающийся там, где его ягодицы встречали бёдра мага. Влажный, интимный, неприличный – и от этого осознания, от этого звука, подтверждающего реальность происходящего, разбились последние нотки сдержанности. Если они ещё оставались. Майар громко застонал, запрокинув голову, утопая в удовольствии, позволяя себе просто быть. Без масок. Без шуток. Без защиты. Только тело. Только ощущения. Только этот ритм, который вбивал его всё глубже в сладкое безумие. Но Эммрик не отдавался этому порыву. Его движения оставались выверенными. Сосредоточенными. Он не терял головы. Он пытался найти в этом хаосе ощущений отзвук собственного удовольствия. Понять, зачем всё это нужно. Что заставляет эльфа кричать так отчаянно и так счастливо одновременно. Он прижался головой к груди эльфа и закрыл глаза. Внешний мир для него сузился до этого момента. Громкий, отчаянный стук сердца Майара прямо под его ухом. Хриплые, разбитые стоны, падающие прямо на его макушку, наполняя тишину его разума новым, незнакомым шумом. Всё это – горячая плоть, бешеный пульс, звуки экстаза – казалось, глушило холодную, бесстрастную сдержанность, доминировавшую в его сознании. Это было изменение. Сдвиг в его собственной внутренней лаборатории. Реакция не только подопытного, но и экспериментатора. И для холодного аналитика, каким он оставался, это был… хороший знак. Показатель того, что эксперимент выходит на новый, непредсказуемый и потенциально богатый данными уровень. Он оторвался от груди Майара и поднял на эльфа изучающий, холодный взгляд. Веки эльфа были плотно закрыты, лицо искажено гримасой наслаждения. Но он ощутил это внимание, это безмолвное давление. И тогда, как по команде, Майар открыл глаза. И в Эммрика вонзился взгляд. Зелёный. Горячий. Такой невыносимо живой, что у некроманта на мгновение перехватило дыхание. В этом взгляде не было ничего, кроме нескрываемого обожания. Абсолютной преданности. Той самой, что заставляла эльфа бросаться в бой без раздумий, ждать неделями в пустом доме, прижиматься ночами к бездушной ткани, лишь бы почувствовать хоть призрак близости. Это был взгляд, который видел не Лича, не экспериментатора, а его. Того самого. И верил в него безоговорочно. Эммрик застыл. Не внешне – его тело, вымуштрованное веками, продолжало ритмичное, глубокое движение. Но внутри что-то дрогнуло. На мгновение его безупречный, логический процессор дал сбой. Он забыл, как думать. На одно бесконечное мгновение в его сознании не осталось ничего. Ни анализа. Ни расчётов. Ни планов. Только этот взгляд. Только эта бездна зелёного света, в которую он проваливался, не в силах сопротивляться. – Эммрик, что-то не так? – выдохнул Майар, его голос был хриплым, но в нём прозвучала мгновенная, инстинктивная тревога. Он заметил. Конечно заметил. Этот застывший взгляд, эту микроскопическую паузу, это мгновение, когда механика дала сбой. Майар всегда замечал всё, что касалось Эммрика. Некромант моргнул. В его глазах мелькнуло раздражение. На себя? На эльфа? На эту внезапную, неуместную потерю контроля? Он и сам не знал. Он отпустил ногу Майара, позволяя эльфу вновь опереться в кровать обоими коленями. Но хватка на талии эльфа не ослабла – она усилилась, стала болезненной, впиваясь в плоть. И он остановил всякое движение, резко, полностью. Заставил Майара замереть, неподвижно приняв его до самого предела, в самой глубине. Освободившаяся левая рука мага впилась в мокрые от пота волосы на затылке эльфа. Жест был грубым, фиксирующим голову в нужном положении. – Кажется, мы договаривались оставить разговоры, – прозвучал голос Эммрика. Он был тихим, низким, но в нём снова звенела сталь. Взгляд, который он устремил на Майара, вернул всю свою ледяную проницательность, но теперь с добавлением новых, опасных ноток. И прежде чем Майар успел что-то ответить, протестовать или хотя бы понять, Эммрик утянул его в поцелуй. Глубокий, лишающий воздуха, не оставляющий ни малейшего зазора для отступления. Его язык властно вторгся в его рот, захватывая территорию, стирая возможность любого звука, кроме… Майар застонал. Но это был уже не стон наслаждения. Это был стон фрустрации, неудовлетворённого, обманутого тела, застывшего на самом пике. Его бёдра судорожно дёрнулись, пытаясь возобновить движение, найти хоть какое-то трение, завершить начатое. Но хватка на его талии была стальным, неподвижным обручем, сковывающим его намертво. Он пытался вырваться из захвата губ, откинуть голову, чтобы вдохнуть, но усилий его ослабленного, перевозбуждённого тела хватало лишь на то, чтобы сделать короткий, жалкий вздох в мгновенную щель между поцелуями, прежде чем Эммрик снова накрывал его, погружая в тишину и заставляя существовать только в пределах, очерченных его волей. – Прошу… – простонал эльф, и его шёпот смешался с их дыханием. – Прости… Он заёрзал на коленях Эммрика с отчаянной силой, пытаясь возобновить движение, вернуть утраченный ритм, но некромант был непреклонен. Его хватка не ослабевала, не оставляя ни малейшей надежды на самостоятельное действие. – Эммрик… пожалуйста… Голос сорвался, и в то же мгновение некромант ощутил на своих щеках нечто влажное и горячее. Слёзы. Они текли по щекам Майара – беззвучно, отчаянно, смешиваясь с испариной и прерывистым дыханием. Горячие, живые, настоящие. Эммрик выпустил его губы из поцелуя. Майар захрипел, глотая воздух, его грудь вздымалась. Взгляд, полный немой мольбы, стыда и желания, уткнулся в непроницаемую маску лица некроманта. Эльф попытался наклониться, спрятать лицо в его плече, укрыться от этого испепеляющего взгляда и от собственной ошибки, разрушившей хрупкий миг. Но Эммрик не позволил. Рука мага опустилась вниз, между их тел, и обхватила возбуждение эльфа. Сжала – с пугающей силой, без нежности, без подготовки, без предупреждения. Майар закричал. Коротко, резко, запрокидывая голову, выгибая спину. Это было слишком. Он был перевозбуждён, зажат в самой точке наивысшего, невыносимого желания, которое теперь обернулось пыткой. Каждое прикосновение отдавалось взрывом в нервных окончаниях, каждое движение руки некроманта вышибало остатки дыхания, остатки мыслей, остатки самого себя. Рука Эммрика двигалась в ускоряющемся ритме – жёстко, ритмично, безжалостно, ощущая каждое напряжение, каждую дрожь, каждую судорогу, пробегающую по телу эльфа. Он чувствовал, как Майар приближается к краю. Как дыхание превращается в сплошной стон. И тогда Майар наконец сорвался. Протяжный, хриплый крик, вырвался из его горла. Глаза, закатившиеся под веки, ничего не видели, кроме вспышек яркого, белого света, затуманенного экстазом и слезами. Он кончил с такой силой, что всем телом вжался в Эммрика, судорожно сжимая его. Эммрик не отводил глаз. Он видел Майара в этот миг: разбитого, беззащитного, с мокрыми дорожками слёз на щеках, с пустыми, ничего не видящими глазами и всем телом, напряжённым как тетива лука в момент выстрела, а потом обмякшим, истощённым. Этот образ – чистой капитуляции, смешанной с болью и высшим наслаждением – разом вытеснил из головы Эммрика все мысли, все расчёты, все гипотезы. А взамен пришло чувство. Чистое. Пронзительное. Абсолютное. Чувство полного удовлетворения. Не интеллектуального – того самого, первобытного, что рождается в самом центре существа и разливается по всем конечностям горячей, тягучей волной. Собственное удовольствие – такое острое, такое неожиданное, такое неконтролируемое – накрыло его с головой, вышибая остатки ледяной сдержанности. Эммрик не мог вернуть контроль. Не мог обуздать это. Он просто замер, глядя на Майара. И впервые за долгие недели в его глазах не осталось ничего, кроме... растерянности. Простой, человеческой растерянности перед тем, что только что произошло. Перед тем, что он только что почувствовал. Перед этим эльфом, который плакал и кончал в его руках, глядя на него с такой любовью, что у любого другого существа разорвалось бы сердце. Майар полностью обмяк, его тело, ещё минуту назад вздымавшееся в судорогах, теперь безвольно прижалось к некроманту, лишь лёгкой дрожью выдавая пережитое потрясение. Стальной обруч хватки на его талии растворился, превратившись в простое прикосновение. Руки Эммрика мягко опустились на его бёдра, и некромант возобновил движение – уже не властное и контролирующее, а неспешное. Слёзы продолжали лениво течь по щекам Майара, смешиваясь с испариной и тихими, едва слышными всхлипами, что вырывались из горла при каждом медленном толчке. Потом Майар отстранился. Его взгляд, красный от слёз, встретился с глазами Эммрика. В нём не было упрёка, не было требования. Только искренняя, измученная мольба о завершении. О том, чтобы этот бесконечный, сладкий круг наконец замкнулся. Чтобы некромант позволил себе то же, что только что пережил он сам. – Ещё немного, – ответил Эммрик на этот взгляд. И в его голосе, к удивлению их обоих, появились незнакомые нотки – не холодные, не властные, а почти… ласковые. – Позволь мне чувствовать тебя ещё чуть-чуть. Майар в глубине души был поражён. Этой хрупкой просьбой. Этим тоном. Этим «позволь мне», которое прозвучало так неожиданно, так нехарактерно, так... человечно. Его руки, всё ещё сжимавшие плечи мага, чуть ослабили хватку. Он отклонился назад – медленно, осторожно, позволяя этому движению стать продолжением их ритма. И продолжил двигаться. Теперь ритм задавал он. Он полностью контролировал их соединение, глубину и скорость. Руки Эммрика лишь невесомо лежали на его бёдрах, не направляя, а просто ощущая. И в этой внезапно дарованной власти, в этой возможности диктовать ход тому, кто до этого момента полностью владел им, была странная, исцеляющая нежность. Это было приятно. Майар закрыл глаза, сосредоточившись на ощущениях, находя внутри себя ту самую точку, где возбуждение Эммрика отзывалось глухим, сладким эхом. – Майар, – его собственное имя, произнесённое спокойным, ровным голосом Эммрика, заставило вздрогнуть. Некромант осторожно положил ладонь ему под подбородок, мягко приподнимая лицо. – Посмотри на меня. Эльф повиновался, открыв глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но теперь сквозь них пробивалось что-то иное – усталое понимание, остаточный жар и та самая, бездонная преданность. – Вот так, – тихо похвалил Эммрик. – Не отводи взгляда. Эта просьба, такая простая, такая естественная для их прежней, потерянной жизни, заставила Майара улыбнуться. Ободрённый, он ускорился. Его движения стали увереннее, настойчивее. И к величайшему, почти шокирующему удовольствию, он ощутил ответ – напряжение, пробежавшее по телу Эммрика под ним, короткий, сдержанный выдох. Некромант последовал за ним, наклонившись вперёд, и заключил эльфа в объятия, прижимая к своей груди. В этом движении не было прежней власти – было что-то вроде взаимной отдачи. Майар хрипло вскрикнул, ощущая, как внутри него всё меняется. Напряжение Эммрика достигло пика и разрядилось, заполняя его глубинную, сокровенную часть растекающейся, горячей волной. Это было не просто физическое завершение. В этом моменте, в этих объятиях, в их сплетённых взглядах, была капля того, что Майар отчаянно надеялся вернуть – не память, а саму суть связи, выходящую за рамки эксперимента и благодарности. Майар дрожал, и слёзы, которые, казалось, уже иссякли, полились с новой силой, заливая его разгорячённое лицо. Он всхлипывал, пытаясь сдержаться, но тело, освободившееся от чудовищного напряжения, теперь отдавалось волне чистой, неконтролируемой эмоциональной разрядки. Эммрик чуть отстранился назад, разглядывая его заплаканное лицо в приглушённом свете комнаты. Его взгляд был… наблюдающим, но теперь с оттенком чего-то иного, более мягкого. Эльф тщетно пытался вытереть мокрые следы руками, но дрожь в пальцах и новая волна слёз сводили все усилия на нет. – Прости, – прошептал он, голос сорвался на хрип. – Никак не получается их остановить. Я не хочу… – Ничего, – тихо прервал его Эммрик. Его голос потерял всякую металлическую твёрдость. Он провёл ладонью по его мокрой спине, успокаивающим, почти нежным жестом. – В этом нет ничего страшного. Позволь им течь. Майар шмыгнул носом, уткнувшись лбом в плечо некроманта. Слова застряли где-то в горле, но он знал, что должен их сказать. Должен, даже если ответ разобьёт ему сердце. Потому что молчать об этом дольше было невозможно. – Я… я люблю тебя, – прошептал он, и это прозвучало, как признание в чём-то запретном, стыдном и безнадёжно секретном, что он больше не в силах был скрывать. В воздухе повисла пауза. – Я знаю. Ответ прозвучал ровно. Без издевки, без холодного презрения, без той властной жестокости, что иногда проскальзывала в голосе некроманта последние недели. Просто констатация факта. Принятие реальности. Майар замер. Он догадывался. Конечно, он догадывался, что ответ будет именно таким. Что Эммрик не скажет «я тоже». Что его нынешняя, искалеченная память не хранит тех чувств, что когда-то связывали их. Но догадываться и услышать вживую – оказалось не одним и тем же. В груди что-то больно сжалось. Но он не позволил себе разреветься снова. Не сейчас. Не после того, как Эммрик впервые за долгое время назвал его по имени не как объект, а как... как кого-то важного. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, собираясь с силами для последней просьбы. Его взгляд, поднявшийся на Эммрика, был настолько уязвимым и оголённым, что, казалось, в нём не осталось ни единой защитной стены. – Можно кое о чём попросить тебя? – Конечно, – ответил Эммрик без колебаний, его рука не прекращала медленных, успокаивающих движений по спине эльфа. – Не уходи. Останься со мной… пока я не усну. Пожалуйста. Это была не просьба о продолжении близости. Это была мольба о простом человеческом присутствии, о защите от надвигающейся пустоты и одиночества, которые вот-вот должны были накрыть его с головой, как только исчезнет это странное, временное перемирие плоти. Майар не стал ждать ответа, просто рухнул на грудь мага всем весом своего обессилевшего тела. Он был разбитым, опустошённым и невероятно тяжёлым. Эммрик принял его вес, крепче прижал к себе, и, не отпуская, отполз выше по кровати, укладываясь среди подушек, увлекая за собой эльфа. Он устроил его рядом с собой, прикрыв одеялом, которое съехало на пол. Майар зарылся лицом в его шею, в кожу, которая сейчас казалась не прохладной, а просто… своей. Он был слишком выжат для мыслей, для анализа, для горьких рассуждений о безответности своих чувств. Физическое и эмоциональное истощение слились воедино, наваливаясь тяжёлой, тёплой волной. Эммрик был рядом. Его рука лежала на его спине, его дыхание было ровным и спокойным. В эту минуту, в этом тёмном, тихом пространстве их постели, этого… пока что хватало. Пока сон не сомкнул над ним свои чёрные, милосердные крылья, унося прочь и боль, и надежду, и саму необходимость что-либо понимать.

***

Майар проснулся в полном одиночестве. Первое, что он ощутил – неестественную просторность кровати, холод простыни на той половине, где никто не спал. Он лежал, безвольно раскинувшись, и медленно, неохотно возвращался к реальности и прислушиваясь. Не к звукам – в доме царила мёртвая тишина. Он прислушивался к собственному телу. К лёгкой болезненности в мышцах, к странной, приглушённой чувствительности кожи, к воспоминаниям, запечатлённым в плоти. Они отзывались эхом – прикосновения, хватка, взгляд, волна, захлестнувшая его с головой. Это не был сон. Это не было галлюцинацией отчаяния. Эммрик был здесь. С ним. В этой самой комнате, на этой самой кровати. И тогда волна накрыла его снова. Не страсти. Не нежности. А леденящего, тошнотворного осознания. Майар резко закинул руки, прижав ладони к лицу, вдавливая пальцы в кожу, пытаясь скрыться от самого себя. Из его горла вырвался звук. Это был протяжный, заглушённый кожей ладоней стон, полный чистейшего, беспощадного разочарования. В себе. Это был шанс. Драгоценный, выстраданный, единственный шанс остаться наедине. Поговорить. Увидеть в его глазах хоть намёк, хоть тень понимания. Обсудить этот кошмар, эту пропасть между ними. Узнать, что он думает, что чувствует. Выяснить, есть ли надежда, или ему стоит… отступить. Сохранить хотя бы достоинство. И как он этим шансом распорядился? Он отдался волне бессмысленной, животной страсти. Позволил телу взять верх над разумом. Рыдал на его плече. Как слабак. Как тот, кто не умеет держать удар. Размазывал слёзы по щекам и давился всхлипами на груди у того, кто должен был видеть в нём опору, а не это жалкое зрелище. Ни одного важного вопроса задано не было. Ни одной дилеммы не разрешено. Та стена непонимания и холода не дрогнула ни на миллиметр. Вместо ответов он приобрёл лишь новые, ещё более мучительные вопросы. Что это было? Милость? Жалость? Попытка замять неловкость? Просто физиологическая разрядка для существа, лишённого эмоций? Майар не знал. И Эммрик ушёл. Он сделал ровно то, о чём его просили – остался, пока Майар не уснёт. Ни секундой больше. Ни намёком на то, что хочет остаться сам. Ровно столько, чтобы не казаться совсем уж неблагодарным после того, что между ними произошло. И теперь, в ледяном свете утра, в пустоте комнаты, в разум Майара прокралась новая, чудовищная мысль, от которой похолодело внутри: а что, если теперь Эммрик не вернётся вообще? Он увидел Майара с этой стороны. С той самой, жалкой, недостойной, которую эльф так тщательно прятал от всех столетиями. Увидел его разбитым, плачущим, беспомощным. Увидел не того, кем Майар хотел быть в его глазах – сильным, надёжным, тем, на кого можно опереться. А жалкое, ревущее существо, цепляющееся за него в поисках тепла. Кому такое понравится? Майар снова закрыл глаза, но под веками была только пустота. Он лежал в их постели, в их доме, в их Некрополе – и чувствовал себя бесконечно, непоправимо одиноким. – Идиот, – прошептал он в тишину пустой спальни. – Какой же ты идиот, Майар. Он лежал, прикрыв глаза, и старался дышать ровно, сквозь ком в горле и ледяное одеяло отчаяния, которое медленно укутывало его всё плотнее. Он упустил всё. И, возможно, навсегда.

***

Эммрик шёл по безжизненным коридорам, направляясь в обитель Древних. Его шаги были неспешными, размеренными – ровный, спокойный ритм, который ничто не могло нарушить. Тёмный камень стен, тусклый свет магических светильников, абсолютная тишина, нарушаемая лишь эхом его собственных движений. Но в сознании всё клокотало. Он не мог унять внутреннего напряжения. Оно было похоже на низкочастотный гул, вибрирующий в самой основе его костяного существа. Странное чувство – будто отсутствующее уже столетия сердце не просто билось, а трепетало, сбиваясь с ритма, отдаваясь глухими, незримыми ударами где-то в грудной клетке. И стоило ему на миг прикрыть глаза, ослабить титанический контроль над собой, как из тьмы памяти всплывали образы. Не логические цепочки, не данные – образы. Майар. Его озорные, сверкающие изумрудом глаза в пылу схватки, полные безрассудной отваги и живого огня. Потупленный, раненый взгляд, когда Эммрик был с ним груб, отнял последние остатки достоинства. И тот самый… горячий, преданный, полный безграничной страсти и обожания взгляд, пронзивший его в гуще той ночи, растворивший лёд и заставивший что-то дрогнуть в самой сердцевине. По всему телу Эммрика, по костяному каркасу, покрытому иллюзией плоти, прошла непроизвольная, почти электрическая дрожь. Он резко остановился, упёршись ладонью в холодную каменную стену, пытаясь её унять, взять под контроль. Но всё было тщетно. Это было не извне. Это поднималось изнутри, из самых тёмных, самых древних глубин его существа. Волна чего-то первозданного, дикого, того, что составляло саму основу его бессмертия задолго до того, как он стал Личом, до того, как наложил на себя оковы чистой логики. Эммрик стоял как вкопанный, и на миг его охватил настоящий ужас. Не перед врагом, не перед угрозой. Перед осознанием величины этого… явления. Чувств? Желаний? Или просто рефлексов организма, которые не умерли вместе с плотью, а лишь дремали, зацементированные волей и временем? Эта сила была чудовищной в своей нелогичности, в своей способности парализовать его безупречный разум одним лишь эхом образа. И в этот момент, в ледяном сиянии ужаса и смятения, к нему пришло осознание. Он не справится. Он не сможет подавить эту волну, не сможет её проанализировать и отбросить, как ошибку вычислений, пока не поймёт её природу до конца. Ему нужно знать её происхождение. Её историю. Её основу. Ему придётся вернуть свои воспоминания. Все. Каждую секунду, каждую улыбку, каждую ссору, каждую ночь, каждую причину, по которой взгляд этого эльфа способен вызывать в нём землетрясение. Только обладая полным массивом данных, он сможет вынести вердикт. Понять, что это было: временный сбой, опасная слабость или… нечто иное. Нечто, что имеет право на существование даже в его выверенной вселенной. С этим решением он выпрямился, отпустил стену и снова зашагал вперёд. Он шёл требовать у Древних ключи от собственного прошлого. Чтобы наконец перестать быть слепцом, бредущим по минному полю своих же неосознанных чувств.

***

Эммрик присоединился к Агнес и Дираку у общего стола. Его появление не осталось незамеченным – две пары горящих глазниц синхронно повернулись к нему, оценивая, сканируя, впитывая малейшие изменения в его ауре. Агнес заговорила первой. – Судя по твоему виду, всё прошло удачно, – констатировала она. В её голосе не было вопроса – только утверждение, выведенное из наблюдений, доступных лишь ей одной. – Да, – ответил Эммрик, не скрываясь. Он встретил её взгляд прямо, без тени смущения или желания уйти от темы. В конце концов, именно она дала ему этот совет. Именно она толкнула его к этому эксперименту. И теперь он вернулся с результатами. – Мне удалось узнать кое-что новое. Но чтобы принять окончательное решение, я должен вернуть свою память. Агнес фыркнула – Не обманывай себя, Волкарин, – проговорила она, и в её голосе прозвучало усталое разочарование, как у учителя, видящего, как способный ученик идёт по очевидному, заранее предрешённому пути. – Ты решение уже принял. Возвращённая память не изменит его вектор. Она лишь… укрепит основания. Придаст ему больший вес. Или, что более вероятно, окончательно развеет последние иллюзии, которые ты ещё пытаешься сохранить. Она на мгновение замолчала, будто давая словам осесть, а затем тихо, продолжила. – Хорошо. Это было предсказуемо. В конце концов, даже камень под действием постоянной капли меняет форму. – Она жестом указала в сторону спиральной лестницы, уходящей вверх, в непроглядную темноту под сводами. – Верховный ждёт. Он предвидел, что ты придёшь к этому заключению. Иди. Получи то, что ищешь. А потом… потом посмотрим, что останется от тебя, когда вся картина будет собрана.

***

Прошло время. Неделя, может, чуть больше. Майар почти перестал приходить домой. Он находил тысячу причин задержаться на этажах, в лабораториях, в библиотеках, в любых закутках Некрополя, где можно было приткнуться на пару часов и забыться тяжёлым, неспокойным сном. Вид их покоев – пустых, тихих, хранящих эхо той единственной ночи – вызывал в его сердце такую волну боли, что переступать порог становилось физически невыносимо. Сначала Майар вернулся к укреплению барьеров на одном из верхних этажей. Работа привычная, почти механическая – встать в центр круга, пропустить через себя потоки, почувствовать слабые места, отметить их для Манфреда. Но из рук всё валилось. Концентрация, необходимая для такой тонкой настройки, рассыпалась в прах при первой же попытке сосредоточиться. Мысли упрямо возвращались к одному и тому же – к тёплой тяжести на груди, к пальцам в волосах, к утру, встреченному в одиночестве. Когда он с беспочвенной, ничем не объяснимой яростью наорал на рабочего, который всего лишь пытался дать ему совет по раскладке кабелей, Майар понял: пора заканчивать с делами, требующими взаимодействия с людьми. Он решил заняться куда более умиротворяющей работой. В одиночестве. Так эльф обзавёлся метлой, ведром воды с тряпкой и отправился в один из старых склепов на забытых этажах – туда, где духи-хранители уже несколько десятилетий жаловались на чудовищный беспорядок, до которого ни у кого не доходили руки. Это был его способ. Как следует вымотаться физически, чтобы перестать думать. Чтобы тело требовало только отдыха, а разум наконец заткнулся. Теперь он, чихая после каждого размашистого взмаха метлы, неистово сражался с вековыми залежами пыли. Или это был прах предков? Ему было абсолютно всё равно. Пыль клубилась густыми, серыми облаками, оседая на его ресницах, забиваясь в нос. Собранные в небрежный, давно не расчёсанный пучок волосы украсились причудливыми гирляндами паутины. Затёртая рабочая роба, когда-то имевшая более-менее приличный тёмно-синий цвет, теперь приобрела устойчивый серо-бурый оттенок. На груди красовалось мокрое пятно от протёртого саркофага, на колене – свежая дыра, на локтях – въевшаяся грязь. Вид у эльфа был такой, будто он сам только что восстал из могилы. Его теневые тигры – Мину и Таду – устроились на крышке массивного каменного саркофага в центре склепа. Они лежали, грациозно переплетясь хвостами, и наблюдали за метаниями хозяина с выражением глубочайшего кошачьего спокойствия на мордах. Их чёрные, переливающиеся шкуры не брала ни пыль, ни грязь – они просто были, идеальные, невозмутимые, демонстрируя то самое умиротворение, которого так отчаянно не хватало их двуногому спутнику. – И конечно он не вернётся. Зачем? – бормотал Майар, яростно натирая влажной тряпкой бюст какого-то архимага, чьё каменное лицо смотрело в пустоту с вечным презрением. – Полюбовался, как я корчусь, получил своё удовольствие... Садист чертов! Тряпка с мерзким хлюпаньем врезалась в мрамор, сдирая вековую пыль. Майар тёр с такой силой, будто пытался стереть не грязь, а собственные воспоминания. – И самое ужасное, что я сам потом всё испортил! – голос сорвался, и он с силой швырнул тряпку в ведро с мутной водой. Та шлёпнулась с громким плеском, подняв фонтан брызг. – Разревелся! Лип к нему, как репейник! Как последний... – он склонил голову, небрежно вытирая тыльной стороной ладони побежавшие по щекам слёзы. Грязь размазалась по лицу серыми полосами. – Ну и пусть, – выдохнул он, глядя на своё отражение в мутной воде ведра. – Буду теперь тут жить. Соседи здесь тихие... и можно шумным приведением подрабатывать. А ещё тут никто не увидит, как я опять реву... – А в качестве питомцев заведёшь летучих мышей или ограничишься членистоногими? Майар замер. Голос за спиной прозвучал так неожиданно, что сердце на миг остановилось, а потом забилось где-то в горле. Он узнал бы его из тысячи. Из миллионов. Из всех голосов всех миров. Но он звучал не так. Не было в нём той ледяной, аналитической сдержанности последних недель. Он был… тёплым. С лёгкой, едва уловимой ноткой той самой, старой иронии. Эльф не повернулся. Он боялся. Боялся, что это галлюцинация, порождённая усталостью и отчаянием. Боялся, что, обернувшись, увидит ту же самую холодную маску, и этот новый, сладкий миг жестоко рассыплется. За его спиной послышались неспешные шаги. Эммрик входил в склеп, его тёмная фигура скользила между каменными плитами, сокращая расстояние. Он не торопился, как будто давая Майару время собраться. – Кстати, – голос некроманта звучал всё ближе, – архимаг Элдрик, чей лик ты так усердно натирал, при жизни ужасно ненавидел эльфов. Похоже, карма за расизм настигла его уже после смерти. Шаги остановились прямо за ним. Майар почувствовал лёгкое движение воздуха. Потом – твёрдое, тёплое прикосновение ладоней на его застывших, напряжённых плечах. Прикосновение вызвало резкую судорогу, пробежавшую по всему телу. И тогда Майар, собрав всю свою волю, всю боль и гнев, с силой рванулся и обернулся, вырываясь из этого лёгкого захвата. Перед ним стоял Эммрик. С лёгкой улыбкой на губах. С тёплыми карими глазами – такими знакомыми, такими родными, такими невозможными последние недели. Иллюзия плоти была безупречна, но дело было не в ней. Дело было во взгляде. В том самом взгляде, которым он смотрел на Майара столетиями. Который пропал, когда Личи влезли в его голову. И который теперь вернулся. – Ты бросил меня! – в голосе эльфа вспыхнула ярость, вытесняя на мгновение всё остальное – боль, надежду, слёзы. Рука его вцепились в отворот пиджака Эммрика с такой силой, что ткань жалобно затрещала. – А теперь пришёл, чтобы своими шутками разбрасываться?! Но Эммрик не сопротивлялся. Он смотрел на него. Смотрел с такой нежностью и таким глубоким, безмолвным пониманием, что от этого взгляда в Майаре начало что-то таять, ломаться изнутри. Некромант медленно поднял руку и положил её поверх сжатого кулака Майара. – Я пришёл, чтобы извиниться, – его голос прозвучал тихо, но от этих слов железная хватка Майара на его пиджаке дрогнула и ослабла. Эммрик не стал вырываться. Вместо этого он осторожно высвободил ткань из сжатых пальцев и обхватил его запястье своими длинными, теперь уже тёплыми пальцами. Он прижал эту руку, ещё дрожащую от гнева и боли, к своей груди. – За то, что был слепым, высокомерным идиотом. За то, что использовал тебя. За то, что заставлял молчать, забыв, что твой голос – моя самая большая драгоценность. Он подтянул Майара ближе. Совсем близко – так, что их разделяли лишь сантиметры, пропитанные сырым воздухом склепа и дрожью, сотрясающей тело эльфа. Рука некроманта легла на щеку Майара. Большим пальцем он осторожно стёр свежие слёзы, смешанные с грязью. – И я пришёл, чтобы сказать тебе… я тоже люблю тебя. Майар, наконец осознав, что всё это время стоял, затаив дыхание, рвано вдохнул. Воздух обжёг ему лёгкие. Он зажмурился. – Я… я думал… – он попытался выговорить, но голос снова подвёл, превратившись в хриплый шёпот. – Я знаю, о чём ты думал, – мягко перебил его Эммрик. – Вернее, я слышал. Ты говорил со стенами, с прахом архимага, со своими тенями. И я с большим удовольствием выслушаю подробный отчёт обо всех твоих мыслях, страхах и обидных словах в мой адрес. Но только… – он снова поцеловал его, на этот раз в кончик носа, – только сначала позволь мне увести тебя отсюда. От этой пыли, от этого камня и от этих безмолвных свидетелей твоего отчаяния. – Конечно, – выдохнул Майар, вновь поднимая на него взгляд. И этот взгляд сиял. Сквозь слёзы, сквозь грязь на лице, сквозь всю ту боль, что была позади – он сиял той самой улыбкой, ради которой Эммрик, кажется, готов был свернуть горы. Ради которой стоило возвращать память. Ради которой стоило жить – даже такую странную, не совсем живую жизнь. – Только дай мне минутку... – прошептал эльф, уже поднимаясь на носках, прямо в губы некроманта. Их поцелуй родился из этого движения – синхронного, неизбежного, словно они всю жизнь только и делали, что сходились в этой точке. Одна рука Эммрика всё так же сжимала ладонь Майара, прижатую к его груди – будто напоминая им обоим, что это сердце, пусть и давно остановившееся, бьётся сейчас только для него. Вторая скользнула в волосы эльфа, легко распуская небрежный пучок, и утонула в прядях, перебирая их, гладя, наслаждаясь каждой. Майар обвил его рукой за шею, притягивая ещё ближе. Он пачкал идеальный костюм Эммрика грязью со своих рук, оставлял тёмные разводы на безупречной ткани. Он чувствовал на губах вкус пыли и древнего праха с собственных губ, чувствовал, как эта пыль смешивается с их дыханием, с их общей, такой долгожданной близостью. И ему было всё равно. И судя по тому, как Эммрик прижимал его к себе, не обращая ни малейшего внимания на собственный испорченный костюм – ему тоже. Всё, что имело значение – это поцелуй. Это сплетение губ и дыхания. Это руки в волосах и пальцы, сжимающие ладонь. Это тепло, разливающееся по телу, согревающее даже в сырости древнего склепа. Поцелуй из интенсивного, жадного, почти отчаянного постепенно становился другим. Неспешным. Тягучим. Таким, будто они уже собирались его прервать, но никак не могли заставить себя разомкнуться. Будто каждая секунда этой близости была на вес золота. Майар открыл глаза. Всего на сантиметр отстранившись, всё ещё чувствуя губами тепло губ Эммрика, он выдохнул: – Всё. Забирай меня отсюда. И, не в силах удержаться, оставил на его губах ещё несколько лёгких прикосновений. – Слушаюсь и повинуюсь. Рука на талии сжалась чуть крепче, притягивая ближе, и Эммрик повёл Майара прочь из этого забытого духами склепа. Два теневых тигра, всё это время наблюдавшие за сценой с крышки саркофага, переглянулись. Мину лениво зевнул, демонстрируя клыки, и спрыгнул вниз, направляясь следом за хозяевами. Таду потянулся, выгибая спину, и неспешно последовал за ним. Их работа здесь была закончена. Хозяин больше не нуждался в спасении от самого себя. Майар шёл, прижимаясь к Эммрику, чувствуя, как тот поддерживает его – не физически, а самим своим присутствием. Выход из склепа, длинный коридор, ведущий к жилым этажам – всё это проплывало мимо, не задерживаясь в сознании. Он смотрел только на Эммрика. И улыбался.