Объединенные кольцами. Забрать свое.

Башня старост была гробницей. Такой же стерильной, как и та комната, где сейчас томилась Гермиона, но эта стерильность была от горя, а не от магии. Драко стоял на пороге её комнаты уже десять минут, не решаясь переступить черту. Он пришёл сюда, потому что больше не мог. Не мог смотреть на карты, на лица охотников, на мать, чьи глаза были полны той же пустоты, что и его собственные. Не мог слушать тактику. Ему нужно было место. Место, где её не было, но где она должна была быть. Он сделал шаг внутрь. Воздух был пыльным и неподвижным, будто застывшим в момент её ухода. Комната была в идеальном, почти болезненном порядке. Книги аккуратно стояли на полках, пергаменты сложены стопкой, ручки выстроены в ряд. Это был не хаос Гермионы Грейнджер, поглощённой исследованием. Это был порядок человека, который собрался уйти и планировал вернуться. И не вернулся. Драко прошёлся по комнате, его пальцы скользнули по спинке её стула, по краю стола. Он открыл верхний ящик. Там лежали запасные чернила, скрепки, маленькая шкатулка с пуговицами (зачем они ей?) и несколько маггловских «канцелярских резинок», которые он когда-то с таким презрением называл «низкой технологией». Теперь он взял одну, растянул её, ощутил упругое сопротивление. Простое. Конкретное. Как она. Он подошёл к шкафу. Небольшому, дубовому. Ещё одно мгновение нерешительности. Вломиться сюда было последним нарушением границ. Но границ больше не существовало. Он был уже по ту сторону всех условностей. Он открыл дверцу. Запахло лавандой и чем-то ещё — бумагой, чистым бельём, ею. На полках аккуратно сложена одежда. Скромные, практичные платья, несколько юбок, пара джемперов. Ничего лишнего. И на самой нижней полке, свёрнутая в небрежный, мягкий комок, лежала пижама. Драко медленно присел на корточки. Он взял её в руки. Ткань была мягкой, сильно поношенной, выстиранной до состояния идеальной мягкости. И на ней… пингвины. Глупые, улыбающиеся, танцующие пингвины в шарфиках на розовом фоне. Он замер, сжимая ткань в руках. И вдруг его сквозь ледяную пустоту пронзило воспоминание. Яркое, как вспышка. Он просыпается в её теле. Опять. Уже ненавидя этот цикл. Он в этой комнате. Она пахнет ей. И странным маггловским смягчителем для белья. Он выходит в общую гостиную, готовый к насмешкам. Но она, в его теле, уже там. Гермиона сидит, закутавшись в его дорогой шёлковый халат, и пьёт кофе. Девушка видит его. Видит пижаму с пингвинами на своём теле. И её глаза (его глаза) сначала широко раскрываются, а потом в них появляется… не смех. Искреннее, беззлобное веселье. Она подавила хихиканье, прикрыв рот, и кашлянула. —Что? — огрызнулся он, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам (её щекам). —Ничего, — сказала она, и голос её звучал непривычно низко в его горле. — Просто… ты выглядишь… уютно. —Я выгляжу как идиот, — пробормотал он, садясь напротив. —Ну, пингвины — очень социальные птицы, — заметила она, и в её тоне зазвучали отголоски её лекционного голоса. — И преодолевают огромные трудности, чтобы выжить. Довольно достойно, если подумать. Он посмотрел на неё, на её серьёзное лицо в его чертах, и вдруг… углы его губ (её губ) дрогнули. Он сдержанно фыркнул. Воспоминание рассеялось. Драко сидел на полу у открытого шкафа, прижимая к лицу мягкую ткань с пингвинами. Он не плакал. Слёзы, казалось, высохли в нём. Но по его лицу расползлась улыбка. Слабая, кривая, болезненная, но самая настоящая. Он улыбался глупым пингвинам и тому, как она защищала их с серьёзным видом. Улыбался тому, как даже в самом унизительном положении она нашла способ сохранить своё достоинство и… сделать его уютным. Он вспомнил, как позже, когда они стали… чем-то большим, он иногда заставал её за чтением в этой пижаме. Девушка сидела, поджав ноги, в кресле у камина, вся в этих нелепых птицах, и была так сосредоточена, так красива в своём абсолютном, не заботящемся о мнении мире, что у него перехватывало дыхание. Он дразнил её, называл «моя маленькая полярная исследовательница». Она кидала в него подушкой. «Моя». Слово обожгло его изнутри. Она не была его. Она никогда по-настоящему не была. Они были партнёрами по несчастью, потом по перемирию, потом… чем-то невероятно хрупким и острым, что не успело обрести имя. Но в этой комнате, среди её вещей, с этой тряпкой в руках, он понял: она стала его точкой отсчёта. Его якорем в мире, который летел в тартарары. Без неё компас сломался. Он встал, всё ещё держа пижаму. Подошёл к кровати и аккуратно разложил её на подушке, как будто готовя её к возвращению хозяйки. Потом огляделся. На прикроватной тумбочке лежала книга — закладочка торчала на середине. «Основы трансфигурации высшего уровня». Скучно. Практично. Её. Он взял книгу, открыл на странице с закладкой. На полях её ровным, убористым почерком были сделаны пометки. Вопросы к самой себе. Сомнения в формулировках учебника. И в одном углу, мелко-мелко, как будто стыдясь, нарисован крошечный, схематичный человечек. Драко провёл пальцем по рисунку. Его горло сжалось. —Я найду тебя, — прошептал он в тишину комнаты. Его голос прозвучал твёрже, чем за все дни поисков. — Я найду тебя, моя нелепая, умная, упрямая полярная исследовательница. И ты снова наденешь эту дурацкую пижаму. И я буду над ней смеяться. И ты будешь кидаться в меня подушками. И всё будет… будет по-другому. Но будет. Он положил книгу на место, поправил пижаму на подушке и вышел, закрыв за собой дверь. Комната снова погрузилась в пыльную, ожидающую тишину. Но в ней теперь витал не только призрак ушедшей хозяйки, но и твёрдое обещание того, кто её любил. Любил пингвинов, закладки, вопросы на полях и всё то странное, тёплое, живое, что она привнесла в его холодный мир. И это обещание было сильнее любого отчаяния.

***

Бесконечность. Так ощущалось время в стерильной комнате. Не линейное движение из прошлого в будущее, а плоское, размазанное настоящее, лишённое ориентиров. Гермиона лежала на спине, уставившись в идеально белый, матовый потолок. Он не был похож на потолок в Хогвартсе, испещрённый трещинами и тенями от ночных факелов. Он был похож на чистый лист. На незаполненный пергамент. На её собственную опустошённую память, если бы можно было вывернуть сознание наизнанку. Она пыталась заполнить эту пустоту. Сначала — планами. Тактиками. Анализом характера Люциуса, его слов, его слабостей. Это работало. Это давало опору. Но ум уставал. И тогда наступали тихие часы. Часы, когда стены не просто физически, но и ментально сжимались, и оставалась только она и эта давящая белизна над головой. И в эти часы приходили они. Воспоминания. Не чёткие, как в «Омуте памяти», а размытые, эмоциональные, обрывками. Запах дождя и земли на поле для квиддича, смешанный с запахом его кожи — не парфюма, а именно кожи, с лёгкой горчинкой пота и чего-то ещё, чистого и острого, как зимний воздух. Его запах, который она научилась узнавать даже в толпе, даже в темноте. Грубый, неожиданно тёплый хриплый смех, вырвавшийся у него в тот раз, когда она, изображая его, попыталась так же высокомерно задрать нос и поперхнулась собственным слюной. Он смеялся, откинув голову, и этот звук был таким… настоящим. Не насмешкой, а сбрасыванием маски, всего на секунду. Ощущение его рук. Сначала — жёстких, цепких, когда он тащил её под ледяной душ в приступе бешеной ревности. Потом — осторожных, почти невесомых, когда он наносил бальзам на её запястье после ночного приступа боли от Метки. Разные руки. Один и тот же человек. Его взгляд. Не тот, что полон ненависти или презрения. А тот, что был в гостиной после бала, когда он смотрел на неё спящую. Она не видела его, но чувствовала. Как будто его взгляд был физическим теплом на её коже. Или тот взгляд, когда он слушал её рассуждения о древних рунах — сосредоточенный, уважительный, голодный до её ума. —Моя нелепая, умная девочка, — шептал он когда-то. И она протестовала: —Я не твоя! Но в глубине души… в глубине души ей хотелось, чтобы это было правдой. Чтобы кто-то считал её своей. Не собственностью. А своей. Частью своего мира. Как он стал частью её. И тут, лежа на спине и глядя в безликий потолок, она поняла. Он и стал. Стал частью её мира самым странным, болезненным и необратимым образом. Он был её занозой, её головной болью, её самым сложным проектом, её самым опасным противником и… её самой большой слабостью. Её тихой пристанью в этой бушующей войне. И её больше нет с ним. Мысль ударила не остро, а тупо, тяжело, как гиря в живот. Её не будет с ним. Возможно, никогда. Люциус мог сломаться окончательно. Волан-де-Морт мог найти это место. Она могла… не выдержать этой изоляции, этого медленного распада личности в белой пустоте. По её лицу потекли слёзы. Они были тихими, без всхлипов, без судорожных вздохов. Просто две тёплые, солёные дорожки, побежавшие от внешних уголков глаз к вискам и дальше в волосы. Она даже не моргнула, чтобы их смахнуть. Просто смотрела в потолок и плакала. Плакала о нём. О его серых глазах, которые сейчас, наверное, полны той же ярости и отчаяния, что и тогда, когда он думал, что потерял её навсегда. Плакала о его руках, которые больше не обнимут её. О его смехе, который больше не прозвучит для неё. Плакала о возможностях, которые убили на корню. О том, что они так и не успели… пожить. Просто пожить. Без войны, без обмена телами, без шпионажа. Сходить на свидание в Хогсмид. Поспорить о книге в библиотеке. Просто лечь рядом и смотреть на звёзды. Она плакала не из страха за себя. Она плакала от тоски. Жгучей, физической тоски по чему-то, что было почти в её руках, и что теперь ускользнуло в небытие вместе со свободой. Она позволила себе эту слабость. На несколько минут. Потому что здесь, в этой комнате, некому было её видеть. Некому судить. Даже Люциус, со своим цинизмом, не мог понять этого горя. Горя по врагу, ставшему всем. Слёзы высохли сами, оставив на коже лёгкую, липкую дорожку соли. Гермиона медленно моргнула. Белый потолок снова был просто потолком. Но что-то внутри перевернулось. Отчаяние, тоска — они были реальны. Но они были и топливом. Она не позволит этому случиться. Она не позволит Люциусу Малфою, войне или самой смерти отнять у неё это. Она медленно села, вытерла лицо краем простыни. Её глаза, ещё влажные, горели уже не слезами, а огнём. —Ты найдёшь меня, — прошептала она в тишину, как будто он мог её слышать. — Я знаю. Потому что ты такой же упрямый, как и я. А пока… пока я буду здесь. И я не сломаюсь. Она глубоко вдохнула, и воздух стерильной комнаты больше не казался ей удушающим. Он был просто воздухом. А она — Гермионой Грейнджер. И у неё была причина выживать, которая была сильнее любой идеологии, любого страха, любой надежды. У неё была ярость потери и любовь, которую она даже себе боялась признать. И этого было достаточно, чтобы сражаться. Хотя бы внутри себя. Пока он не придёт.

***

Туман над кладбищем в Годриковой Впадине был густым и влажным, цеплялся за чёрные складки платья Нарциссы, как призрачные пальцы. Она шла одна. Только небольшая ветка белых лилий в её руке. Она знала, что рискует. Это место не было защищено чарами. Любой Пожиратель, любой шпион мог увидеть её. Но сегодня это не имело значения. Она нашла могилу легко. Скромный, тёмный камень, уже покрытый мхом и временем, но имя на нём читалось чётко: «Лили Поттер. Любимая жена, подруга и мать.» Нарцисса остановилась. Она не плакала. Её лицо было привычной ледяной маской, но сегодня в нём были трещины, сквозь которые проглядывала усталость, старше, чем сам камень. Она молча положила лилии к подножию камня. Потом, неловко, как ребёнок, который забыл, как это делается, опустилась на колени на сырую землю. Её безупречные мантии моментально пропитались влагой, но она не обратила на это внимания. —Я проиграла, Лили, — сказала она тихо, её голос в тумане звучал хрипло и непривычно. — Я проиграла всё. Ветер шевельнул ветви старого тиса, словно в ответ. —Муж… — она попробовала произнести это слово и сжала губы. — Люциус. Он не просто ошибся. Он ушёл. В какую-то свою личную тьму, куда мне нет доступа. Он взял ту девочку… и исчез. Теперь он — призрак для всех. Для его повелителя, для своих бывших… друзей. И для меня. Я не знаю, кого ненавидеть больше: его за то, что он сделал, или себя за то, что не смогла его остановить. За то, что позволила ему превратить нашу жизнь в это… в это подобие. Она провела рукой по холодному камню, как будто ища утешения в его неподвижности. —Веру… ты знаешь, в какую веру. В чистоту крови, в превосходство, в тот ужасный, строгий порядок, который был единственной правдой моего детства и юности. Я думала, это даёт силу. А это давало только… пустоту. И страх. И когда этот «порядок» потребовал моего сына, всё рухнуло. Как карточный домик. И под обломками не осталось ничего. Ни веры, ни бога, ни идеи. Только он. Мой мальчик. Она закрыла глаза, и в её памяти всплыло лицо Гермионы Грейнджер. Не враждебное, не испуганное. Сосредоточенное. Слушающее. —И я потеряла… подругу. Ту единственную, которая могла бы понять. Потеряла тебя. Я так старалась держаться подальше, не подпускать близко. Потому что наша дружба была опасна. Для нас обеих. А потом… потом было поздно. Голос её дрогнул, но слёз не было. Она, кажется, разучилась плакать. —Эта девушка… Подруга Гарри, я тебе о ней рассказывала. Она помогла мне не потерять сына. Когда всё было кончено, когда я уже видела, как он скользит в ту же пропасть, что и его отец, она… стала моей соломинкой. Моим отчаянным, безумным шансом. Иногда мне кажется, что это ее хобби спасать мужчин… Она открыла глаза и уставилась на имя на камне. —А теперь я смотрю на Драко. Он ходит по замку, как призрак. Он выполняет свои обязанности, строит планы, даже шутит иногда… но это не он. Он скучает, Лили. Не так, как скучает ребёнок по игрушке. Он скучает, как… как земля по дождю после долгой засухи. Тихим, всепоглощающим, смертельным голодом. Он открывает дверь в её комнату и просто стоит. Я вижу это. И я не могу ему помочь. Потому что я тоже… Она наконец замолчала, и тишина кладбища поглотила её слова. Туман стал ещё гуще. —Я тоже скучаю, — прошептала она так тихо, что это было почти не слышно. — С тобой рядом мне кажется, что я всё ещё та шестнадцатилетняя девочка, которая боялась признаться самой себе, что лучшая подруга — это «грязнокровка». И мне стыдно. И одиноко. Так одиноко, что даже эта холодная каменная плита кажется… собеседником. Она поднялась с колен, её движения были медленными, будто все кости ныли. Она посмотрела на могилу ещё раз, её ледяной взгляд смягчился чем-то вроде старой, неизбывной боли. —Я сделаю всё, чтобы вернуть её, Лили. Для него. И… немного для себя. Потому что если она не вернётся, я потеряю сына во второй раз. И на этот раз — навсегда. А тогда… тогда мне незачем будет бояться ни Пожирателей, ни самого Тёмного Лорда. Потому что хуже уже не будет. Нарцисса уже почти растворилась в предрассветном тумане, когда краем глаза заметила движение. Силуэт, низкий и стремительный, беззвучно скользил между могилами, направляясь прямо к ней, к камню Лили. Рука её инстинктивно метнулась к скрытой в складках платья палочке. Кто? Шпион? Пожиратель, выследивший её? Второй заход за душой несостоявшейся чистокровной предательницы? Она замерла, став частью тени старого склепа, пальцы сжали рукоять. Силуэт приближался. И тогда, сквозь пелену тумана и предрассветную серость, она различила знакомую, угловатую походку, развевающиеся чёрные пряди и бледное, как у мертвеца, лицо. Северус Снейп. Он не смотрел по сторонам. Его чёрные глаза были прикованы к тому же тёмному камню. Только когда он был в двух шагах от неё, его взгляд резко метнулся в её сторону, оценивающий и безжалостный. Он заметил её мгновенно. Нарцисса медленно вышла из тени, не опуская палочку, но и не направляя её на него. Они стояли друг напротив друга, два чёрных призрака в сером мире, разделённые могилой, которая объединяла их больше, чем что-либо другое. —Цисси, — произнёс он наконец, и его голос был таким же сухим и безжизненным, как осенние листья под ногами. — Ты сошла с ума окончательно? Прогуливаться здесь в такую пору, когда за твоей головой назначена цена, сравнимая с головой твоего сына? —Я могла бы сказать то же самое тебе, Северус, — парировала она, опуская палочку, но не убирая её. — Тебя тоже разыскивают. Только по другую сторону баррикады. Уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. —Моя способность быть нежеланным везде — мой единственный неоспоримый талант. В отличие от тебя, у меня нет… сентиментальных причин для визита. Его взгляд скользнул по лилиям, потом — по её лицу, задерживаясь на тенях под глазами, на новой, едва заметной морщине у губ. Он всё видел. —Ты говорила с ней. Это было не вопрос. Нарцисса кивнула, разом почувствовав усталость, которая прорвала все дамбы. —Да. Как Драко? — спросил Снейп неожиданно. —Живёт. Сражается. Скучает. Умирает по кусочкам, и я не могу это остановить, — её голос дрогнул. — Ты должен был видеть его вчера… Снейп вздохнул — долгий, беззвучный вздох. —Идиотизм, достойный его отца в лучшие… или худшие времена. Но, по крайней мере, это чувство. У его отца, боюсь, теперь и этого нет. —Ты знаешь, где он? — вырвалось у Нарциссы, и в её глазах вспыхнула старая, неистребимая надежда. —Если бы знал, я был бы уже не здесь, а на пути к тому, чтобы выбить эту информацию из него самыми болезненными способами, которые только знаю, — ответил Снейп с ледяной прямотой. — Он исчез. Для всех. Его гений, как всегда, обернулся против него самого. И против нас всех. Он сделал шаг к могиле, его длинные пальцы на миг коснулись холодного камня рядом с именем «Лили». —Ты… веришь в Гарри Поттера? — тихо спросила Нарцисса. Это был самый безумный вопрос из всех возможных. Снейп повернулся к ней, и в его чёрных глазах вспыхнул странный, неистовый огонь. —Верю ли я в мальчишку, который едва может связать двух слов без помощи своих друзей? Нет. Я верю в пророчество. Я верю в волю Дамблдора, который, даже умирая, видел дальше нас всех. И я… я вижу в нём её глаза. Каждый день. Это моё проклятие и… мой единственный якорь. Он отвернулся, глядя в туман. —Но если ты спрашиваешь, верю ли я в их шанс… их, этих троих… то, как это ни парадоксально, да. Возможно. Нарцисса удивлённо подняла бровь. Он продолжил, его голос стал тише, почти задумчивым, каким она не слышала его с тех пор, как они были детьми. —Поттер, Уизли, Грейнджер. Если их объединить, ты получишь… одного человека. Цельного. В Поттере — её глаза, её упрямая жертвенность, её способность любить так, что это обжигает. В Уизли — цвет её волос, её огонь, её слепая, нерассуждающая преданность тем, кого он считает семьёй. В Грейнджер… — он на секунду замолчал, и в его голосе прозвучало что-то вроде… уважения? — В Грейнджер — её магглорождённость. Её вызов системе, в которую она ворвалась. Её ум, который может быть таким же острым и беспощадным, как её характер. Цисси, это то, что держит их вместе. Она — рассудок. Она — воля. Она — план. Он обернулся и посмотрел на неё прямо. —Твой сын, сам того не желая, привязался не просто к «грязнокровке». Он привязался к стержню. К тому, что может его выпрямить. Ищи не Люциуса. Ищи его тщеславие. Его потребность быть умнейшим. Он спрятал её не там, где страшно или таинственно. Он спрятал её там, где это очевидно. Потому что для него «очевидное» — это то, что все дураки пропустят, считая слишком простым. Он играет в шахматы сам с собой. Найдите доску. Он сделал шаг назад, готовясь раствориться в тумане так же внезапно, как и появился. —И, Цисси… — он задержался. — Не возвращайся сюда одна. Она бы этого не хотела. И он ушёл. Нарцисса осталась стоять у могилы, его слова висели в воздухе, тяжелее тумана. «Если их объединить, ты получишь одного человека». Она смотрела на имя «Лили» и думала о рыжем Уизли, о зелёных глазах Поттера, о каштановых кудрях и яростном уме Грейнджер. Он был прав. Это был один человек.

***

Башня старост погрузилась в глухую ночную тишину, нарушаемую лишь потрескиванием догорающих в камине поленьев. Света не было, кроме мерцающего отблеска огня на стенах да холодного свечения одного-единственного предмета на низком столике перед камином. Драко сидел на полу, прислонившись к дивану, в руке у него был хрустальный стакан с тёмно-янтарной жидкостью. Он не пил. Он смотрел. На стол перед ним была поставлена небольшая, изящная колдография. Она оживала в цикле, снова и снова. Новогодний бал. В какой-то момент она что-то говорит, поднимая на него глаза, и он в ответ… улыбается. Не саркастической ухмылкой, не холодной усмешкой. Настоящей, широкой, немного неловкой улыбкой, от которой его серые глаза становятся почти живыми. А она в ответ зажмуривается, смеясь, и прижимается лбом к его плечу на долю секунды. Мерцающая петля. Улыбка. Смех. Синхронность. Снова. Драко поднёс стакан к губам, сделал долгий, обжигающий глоток. Огненная влага прожгла горло, но не смогла прогнать холодную пустоту под рёбрами. Тяжёлая, тёплая рука легла ему на плечо. Драко даже не вздрогнул. Узнал по тяжести, по молчаливому присутствию. Блейз Забини молча опустился на пол рядом, спиной к тому же дивану. Он был в простой чёрной рубашке, закатанной по локоть. Он посмотрел на колдографию, потом на стакан в руке Драко, потом вытянул руку. Драко, не глядя, протянул ему бутылку, стоявшую на полу. Блейз налил себе в пустой стакан, который, казалось, взял из воздуха. Первый глоток. Второй. Тишина была комфортной, мужской, полной невысказанного понимания. —Ёбаный цирк. — наконец хрипло произнёс Блейз. И молча долил ему в стакан. —Знаешь, что самое хуёвое? — сказал Драко, глядя теперь не на колдографию, а в огонь. — Я никогда ничего подобного не чувствовал. Никогда. С ней… я был как… как самый богатый художник в мире. У которого есть ВСЕ краски. Все. И он мог нарисовать что угодно. Даже будущее. Даже… даже себя нормального. А потом пришёл какой-то урод, вор, и… не то что украл картину. Он выкрал все краски. И теперь я смотрю на этот белый, ёбаный холст, и у меня даже мыслей нет, что на нём рисовать. Потому что нет красок. Вообще. Только пустота. И этот… этот привкус того, что могло бы быть. Голос его сорвался на последних словах. Он резко выпил, пытаясь сжечь стыд за эту слабость. Блейз долго молчал, перекатывая жидкость в стакане. —Никогда не видел тебя таким, — сказал он наконец, без насмешки. — Даже когда у тебя отец в агонии кричал под «Круциатусом», а Волан-де-Морт требовал, чтобы ты смотрел. Ты был бледный, злой, но… цельный. Как скала. А сейчас…» —А сейчас я — труха, — закончил Драко. — И знаешь что? Мне насрать. Насрать на всё. На факультет, на чистоту крови, на войну, на то, кто прав. Я хочу, чтобы она вернулась. Просто чтобы она была здесь. Чтобы она снова назвала меня самовлюблённым кретином за то, что я неправильно расставил книги на её полке. Чтобы я снова мог… чувствовать эти краски. Блейз кивнул, глядя на своё отражение в тёмной жидкости. —Понимаю. Драко посмотрел на него. —Да? —Да, блядь, — Блейз усмехнулся беззлобно. — Моя рыжая ведьма… она, когда смеётся, у неё веснушки будто светятся. И когда она злится, у неё между бровей складочка появляется. И я, понимаешь, этот ебучий патруль придумал не потому, что он тактически гениален. А потому что это единственный способ быть с ней рядом на шесть часов, не вызывая вопросов. Она — моя… моя точка кипения в этом ледяном аду. Без неё всё просто… серое. И холодное. Они сидели в тишине, и колдография перед ними снова доигрывала свой цикл: улыбка, смех, синхронность. —Значит, мы оба, — констатировал Драко. — Два последних ублюдка Слизерина, влюблённых в гриффиндорок, которые наверняка могут нас убить одним взглядом. По иронии судьбы — полный пиздец. —Зато не скучно, — хмыкнул Блейз. Он поднял свой стакан. — Ну что, зануда-отщепенец? Выпьем за наш безупречный вкус и полное отсутствие инстинкта самосохранения? Драко посмотрел на свой стакан, потом на улыбающуюся в колдографии Гермиону. Он поднял стакан. —Нет. Выпьем за любовь. За ту, что оказалась сильнее всей этой хуйни, в которой нас растили. Сильнее страха, сильнее войны. Просто… за любовь. Стаканы звонко встретились в ночной тишине. «За любовь». Они выпили. Огненная влага согревала не тело, а что-то глубоко внутри, пробиваясь сквозь лёд отчаяния. Они были не просто двумя сломленными солдатами на краю пропасти. Они были двумя идиотами, нашедшими в этом безумии что-то, за что стоило сражаться. Даже если это означало перевернуть весь мир вверх дном.