Объединенные кольцами. Забрать свое.

Следующий «день» начался не с появления кресла и циничных разглагольствований. Вместо этого стена кабинета Люциуса снова стала прозрачной, но он сам не вошёл в её комнату. Он стоял у своего рабочего стола, заваленного теперь не только бутылками, но и разложенными картами, гримуарами и… странными, геометрическими чертежами. Он выглядел собранным. Не трезвым — тени под глазами и лёгкая дрожь в руках, когда он поправлял папку, выдавали вчерашнее. Но в его осанке, в сосредоточенности движений чувствовалась цель. Как у генерала, отбросившего саморазрушение и вернувшегося к плану. Он не смотрел на неё. Он что-то писал, его перо скрипело по пергаменту. Гермиона сидела на краю кровати, наблюдая. Она чувствовала слабость в мышцах — следствие магического голодания и отсутствия нормальной физической нагрузки. Её кулаки были сжаты не от гнева, а от попытки скрыть эту предательскую дрожь. Внезапно он отложил перо, взял со стола два предмета — что-то похожее на короткие, отполированные палки из тёмного дерева — и наконец перевёл на неё взгляд. Его глаза были усталыми, но острыми, лишёнными вчерашней размягчённости алкоголем и жалостью к себе. —Вы умна, мисс Грейнджер, — начал он без предисловий, его голос был сухим и деловым. — Возможно, даже гениальна в своей области. Но в грядущей битве, а она неминуема, этого категорически недостаточно. Он сделал шаг к прозрачной стене, как будто она была просто решёткой в клетке. —Вы сидите здесь, как музейный экспонат. Бесполезный, хрупкий, постепенно покрывающийся пылью. Ваш Поттер и мой сын, вероятно, уже ищут вас. И они найдут. Или найдёт кто-то другой. Беллатриса, например. И когда это случится… — он смерил её взглядом с ног до головы, — вы будете не ценным заложником, а обузой. Мёртвым грузом. Потому что не сможете даже правильно принять боевую стойку, не говоря уже о том, чтобы отбиться или хотя бы убежать, не споткнувшись о собственную слабость. Его слова были как ледяной душ. Не оскорбительные, но беспощадно точные. Они били в её самое больное место — в ощущение беспомощности. —Что вы предлагаете? — спросила она, голос её звучал ровно, но внутренне она напряглась. Люциус поднял одну из деревянных палок. —Я предлагаю не сойти с ума от безделья и подготовиться к неизбежному. Я предлагаю тренировки. Без магии. Только тело и ум. Потому что ваш ум, направленный на теорию, уже проиграл. Пора направить его на практику выживания. Он жестом открыл проход в стене — не дверь, а просто исчезновение барьера на ширину человека. —Мой кабинет. Здесь больше места. И есть кое-какое… оборудование. Гермиона медленно поднялась. Ноги немного подкашивались, но она выпрямилась. Он не предлагал свободу. Он предлагал эволюцию плена. Из пассивного страдания — в активную подготовку к… к чему? К побегу? К бою с его же людьми? Или просто к тому, чтобы быть более ценным трофеем? Но что бы это ни было, это было действие. А бездействие сводило её с ума. —Почему? — спросила она, не сходя с места. —Почему вы стали бы меня тренировать? Чтобы я была более достойным противником, когда меня заберут? Люциус усмехнулся — коротко, беззвучно. —Чтобы ты не умерла по глупости в первые пять минут после того, как покинешь эту комнату. Я вложил в тебя… время. И усилия. Мне не нужен испорченный актив. Кроме того, — его взгляд стал отстранённым, — возможно, это мой последний шанс создать что-то… полезное. Что не будет немедленно уничтожено или обращено против меня. Проект. Последний. Он говорил так же, как говорил о своей коллекции редких книг или артефактов. Но теперь «артефактом» была она. Гермиона шагнула через порог. Воздух в кабинете был другим — пахло старым деревом, пылью, пергаментом, алкоголем и… энергией. Здесь была магия, пусть и приглушённая, его магия. Она ощутила слабый, почти забытый прилив сил — как будто вышла из вакуума. Он указал на расчищенный участок пола между стеллажами. —Начнём с основ. Стойка. Без правильной стойки любое движение бесполезно. Ты тратишь энергию, открываешь уязвимости. Здесь, — он кивнул на деревянные палки, — тренировочные мечи. Безопаснее, чем палочки для вас сейчас. И… нагляднее. Он взял одну палку, принял лёгкую, почти невесомую стойку. Его движения, несмотря на возраст и выпивку, были исполнены врождённой грации и смертоносной экономии. —Ваши гриффиндорцы… они бьют с размаху. Полная сила. Это предсказуемо. Беллатриса бьёт с воплем, первым импульсом. Это тоже предсказуемо. Запомни: в реальном бою, особенно против превосходящего в магии противника, твоя цель — не победить. Выжить. А для этого нужно видеть слабости и использовать их. Он сделал едва заметное движение, и кончик его палки оказался направленным в точку под её ребром. —Солнечное сплетение. Удар сюда собьёт дыхание даже самому сильному заклинателю. Заклинатель без дыхания — мёртвый заклинатель. Запястье. Здесь фокусируется воля для управления палочкой. Выбить или сломать — и противник беспомощен, даже если его палочка цела. Он отступил, глядя на неё оценивающе. —Теперь вы. Примите стойку. Как будто держите палочку. Покажите мне, как вы стоите, когда готовы к бою. Гермиона, слегка смущённая, приняла свою обычную дуэльную стойку — прямая спина, ноги на ширине плеч, воображаемая палочка направлена вперёд. Люциус молча обошёл её, и его лицо исказила гримаса… неодобрения. —Ужасно. Вы — идеальная мишень. Вес распределён неверно, центр тяжести высоко, вы не можете быстро сместиться. Один Редукто в пол, и вы на спине. Давайте ещё раз. Ноги шире. Колени слегка согнуты. Не горбитесь, но и не выпячивайте грудь. Представьте, что вы кошка. Готовая прыгнуть в любую сторону. Он поправлял её не словами, а лёгкими, безразличными тычками своей палкой в колени, в спину, в плечо. Это было унизительно, но… полезно. Она чувствовала, как её тело, застоявшееся и ослабшее, начинает просыпаться, искать новое равновесие. Так начался их новый ритуал. Из мучителя и жертвы, из исповедника и слушателя они превратились в строгого учителя и способную, но упрямую ученицу. И в этой новой роли, странным образом, было больше честности, чем во всех предыдущих. Он не пытался сломать её дух. Он пытался закалить её тело. Чтобы оно выдержало тот самый слом духа, который, как он, вероятно, всё ещё считал, был неизбежен. Тренировки тела стали рутиной. Усталость сменилась знакомой, почти приятной мышечной болью — доказательством прогресса, хоть какого-то движения вперёд. Люциус был безжалостным, но компетентным инструктором. Он не хвалил, но и не оскорблял её неудачи — просто констатировал: «Снова. Медленнее. Вы думаете ногами, а не головой. Противник не будет ждать, пока вы сообразите.» Именно после одной из таких сессий, когда Гермиона, обливаясь потом, пыталась отработать сложный уход с линии атаки, она задала вопрос, который зрел в ней давно. Она сидела на полу, отдышиваясь, и смотрела на Люциуса, который с невозмутимым видом протирал тренировочную палку тряпицей. —Вы упомянули слабости заклинателей, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как будто речь шла о теоретической магии. — А что насчёт атак на разум? Окклюменции и легилименции?» Люциус замер, его пальцы остановились на тёмном дереве. Он медленно поднял на неё взгляд. —Любопытный запрос, мисс Грейнджер. Вы планируете читать мысли или защищаться от этого? —Защищаться, — ответила она без колебаний. — Если… если меня найдут те, кого вы назвали. Беллатриса. Или другие. Я знаю, что она мастер легилименции. Быть неготовой… было бы глупо. Она не сказала «как я была не готова к вам». Но это висело в воздухе. Люциус долго смотрел на неё, его лицо было нечитаемым. Потом он кивнул, один короткий кивок. —Разумно. Даже мудро. Но окклюменция… это не боевая стойка. Этому не научишь за пять уроков. Это дисциплина ума. Самая сложная из всех. —У меня есть время, — парировала Гермиона. — И, кажется, хороший учитель. Вы же утверждаете, что разбираетесь в контроле. В его глазах мелькнула искорка чего-то — не злорадства, а скорее холодного интеллектуального интереса. —Вы играете в опасную игру, девочка. Приглашая меня в свой разум, даже как учителя. Вы уверены, что ваши стены достаточно крепки? —Нет, — честно призналась она. — Поэтому я и хочу их укрепить. На следующий «день», после физических упражнений, он не дал ей палку. Он указал на расстеленный на полу простой коврик из грубой ткани. —Сядьте. Спина прямая, но не напряжённая. Руки на коленях. Стандартная поза для медитации. Гермиона послушалась. Он сел рядом, в такой же позе и полностью расслабился. —Окклюменция начинается не с того, что вы отбиваете атаки. Она начинается с того, что вы знаете свой разум. Его ландшафт. Его течения. Его… погоду. Вы должны стать хозяином в собственном доме, прежде чем сможете выставить охрану у дверей. А ваш дом, мисс Грейнджер, если судить по нашей беседе, — это лабиринт, полный шумных комнат, где все двери распахнуты настежь, и в каждой кричат десятки мыслей одновременно. Это было… удивительно точное описание. —Как это исправить? —Тишиной, — сказал он просто. — Вы должны научиться её создавать. Сейчас закройте глаза. И попытайтесь не думать. Гермиона закрыла глаза. И сразу же её ум атаковал привычный шквал: анализ последней тренировки, беспокойство за Гарри и Рона, тоска по Драко, обрывки прочитанных когда-то теорий по оклюменции, воспоминания о запахе библиотеки Хогвартса, внутренний диалог о мотивах Люциуса… Мысли кружились, как разъярённый рой пчёл. —У вас не получается, — констатировал его голос, сухой и безэмоциональный. — Я вижу это по вашему дыханию. Оно сбивчиво. По мускулам на лице. Вы не «не думаете». Вы боретесь с мыслями. Это борьба, которую вы заранее проигрываете. Она открыла глаза, раздражённая. —А как иначе? Они просто… приходят. —Вы не должны бороться с рекой, — сказал он. — Вы должны стать её берегом. Наблюдайте. Пусть мысли проходят. Не цепляйтесь за них. Не гонитесь за ними. Ваша цель — не пустота. Ваша цель — наблюдатель. Нейтральный, безоценочный свидетель собственного сознания. Это звучало как бессмыслица из книги по медитации для маглов. Но в тоне Люциуса не было насмешки. Была почти… педагогическая строгость. —Снова. Закройте глаза. Сосредоточьтесь на дыхании. Только на вдохе и выдохе. Когда приходит мысль — отметьте её про себя и мягко вернитесь к дыханию. Не ругайте себя. Это тоже мысль. Просто вернитесь к дыханию. Она попробовала. Снова. И снова. Это было невероятно сложно. Её разум, её главное оружие и утешение, отчаянно сопротивлялся этой пассивности. Каждая попытка «просто наблюдать» заканчивалась тем, что она увязала в анализе, в планировании, в воспоминаниях. Через неизвестное количество времени (часы? минуты?) она открыла глаза, чувствуя себя разбитой и униженной. Её голова гудела от напряжения, а не от расслабления. —Я не могу, — выдохнула она, и в её голосе прозвучало редкое для неё здесь отчаяние. — Это невозможно. Люциус не выглядел разочарованным. Он смотрел на неё с тем же холодным анализом. —Это был ваш первый урок. Вы ждали чуда? Оклюменция — это не заклинание. Это образ жизни. Практика, которая длится годами. Вы пытались построить крепостную стену, не научившись даже класть кирпичи на раствор. Сегодня вы учились готовить раствор. И да, у вас пока получается комковатая, бесполезная масса. Это нормально. Он встал. —Достаточно на сегодня. Завтра — снова. И послезавтра. И каждый день, пока вы здесь. Потому что если вы когда-нибудь столкнётесь лицом к лицу с легилименцией Беллатрисы, ваши распахнутые двери и шумные комнаты станут для неё открытой книгой. А она, поверьте, очень любит рвать страницы. Он ушёл, оставив её сидеть на коврике. Гермиона чувствовала себя побеждённой. Её гордость, её уверенность в собственном интеллекте пошатнулись. Контролировать тело было трудно, но понятно. Контролировать собственный бушующий ум… это казалось непостижимым. Но в глубине, под слоем разочарования, тлела искра. Вызов. Если он смог это освоить (а он, несомненно, смог, раз говорил с такой уверенностью), значит, и она сможет. Даже если для этого придётся каждый день терпеть поражение на этом коврике. Она поднялась, её тело болело от тренировок, а разум — от неудачи. Но она стояла прямо. Она проиграла битву. Но война за контроль над собой, за то, чтобы не дать никому — ни Люциусу, ни Беллатрисе, ни кому-либо ещё — проникнуть в её святая святых, только началась. И первый, самый трудный шаг был сделан: она признала, что её крепость, её разум, имеет бреши. Теперь нужно было их заделать. Кирпичик за кирпичиком. Начиная с тишины.

***

Заброшенный кабинет нумерологии на втором этаже стал их тайной мастерской. Пыльные доски были испещрены сложными диаграммами, геометрическими фигурами и яростными каракулями. В воздухе пахло мелом, пылью и тем особым запахом концентрации, который возникает, когда два ума работают в идеальном, пусть и неожиданном, резонансе. Джинни Уизли стояла на стуле, дорисовывая на верхней части доски сложную руническую последовательность. Её рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, на лбу остался меловой след. Лицо было сосредоточенным, но в уголках глаз затаилась привычная теперь усталость. Блейз Забини сидел за старым учительским столом, разложив перед собой пергаменты с чертежами. Он что-то подсчитывал, его брови были сдвинуты, а тонкие губы плотно сжаты. —Если мы заменим руну Иса на Кеназ на третьем узле, — сказала Джинни, не оборачиваясь, — цепная реакция пойдёт быстрее, но может стать нестабильной. Рискнем? Блейз поднял голову, его тёмные глаза скользнули по её схеме. —Рискнем. Но добавим стабилизирующий контур из Альгиза по внешнему радиусу. Как обруч на бочке. Чтобы не разорвало раньше времени. Только сделай его тоньше, почти невидимым. Пусть думают, что это просто декоративная вязь.» Джинни кивнула и принялась стирать ладонью часть рисунка. Меловая пыль окутала её, и она чихнула. —Чёрт. Надеюсь, это не яд. У Фреда и Джорджа были такие мелки, которые… —…превращали жертву в канарейку на час? — закончил Блейз, и уголок его рта дрогнул. — Я читал отчёт. Очень изобретательно. Жаль, они не поделились формулой. Это было бы эффективнее многих наших ловушек. —Не смейся, — сказала Джинни, но в её голосе не было обиды, а на лице промелькнула тень улыбки при воспоминании о братьях. — Они бы оценили твой подход. «Брутальная элегантность», как говорит Джордж. Она спрыгнула со стула, подошла к столу и заглянула через его плечо. Её дыхание коснулось его щеки. Блейз не отстранился. —Что это? — она ткнула пальцем в сложный чертёж, напоминающий механические часы, переплетённые с паутиной. —Предположение, — сказал он. — Пожиратели, если оно всё ещё где-то рядом и пытаются следить, будут использовать сложные, но проверенные протоколы слежки. Старые, как этот замок. Этот узор должен перехватывать и перенаправлять определённые виды пассивных шпионских чар. Заставить их показывать пустые коридоры там, где у нас будут засады. —Гениально, — прошептала Джинни. — И чудовищно сложно. Кто будет это активировать? Для такой тонкой работы нужен… Она замолчала. Её лицо вдруг исказилось. Она отвернулась, резко проведя тыльной стороной ладони по глазам. —Если бы тут была Гермиона… — голос её сорвался, стал хриплым. — Она бы взглянула на эту хрень и сказала: «Элементарно, Уотсон», или что-то в этом роде. Разобрала бы это за пять минут и нашла три ошибки, которые мы даже не видим. И придумала бы, как сделать это в десять раз эффективнее, используя только щепки и жевательную резинку. Блейз отложил перо. Он молча встал, подошёл к ней сзади. Не обнял. Просто встал рядом, плечом к плечу. —Если бы тут был Тео, — сказал он тихо, но чётко, — он бы не стал искать ошибки. Он бы взял твой самый дерзкий, самый безумный эскиз и сказал: «Да, это будет работать. А теперь давай сделаем так, чтобы это ещё и стреляло конфетти, когда сработает». И он бы нашёл способ воплотить это в жизнь. С конфетти. Потому что он знает, что война — это дерьмо, и в ней должно оставаться место для абсурда. Чтобы не сойти с ума. Джинни взглянула на него, её глаза были влажными, но теперь в них горел огонь. —Ты скучаешь по нему. —Каждый день, — признался Блейз просто. — Как по недостающей конечности. А теперь он там, среди них, и я даже не знаю, жив ли он в эту минуту. Он глубоко вздохнул. —Но он там, чтобы мы могли быть здесь. Чтобы мы могли стоять в этой пыльной комнате и рисовать мелом на доске. И мы будем это делать. Потому что Гермионы нет, чтобы сделать это за пять минут. А Тео нет, чтобы добавить конфетти. Значит, это придётся сделать нам. Медленно, криво, с ошибками. Но сделаем. Они стояли так, в сгущающихся сумерках заброшенного кабинета, среди чертежей и планов уничтожения. Мир за стенами рушился, друзья пропадали, враги сжимали кольцо. —Ладно, — выдохнула Джинни, снова подходя к доске. — Давай попробуем этот стабилизирующий контур. А конфетти… конфетти мы добавим потом. В её честь. И в его. —Договорились, — кивнул Блейз, возвращаясь к чертежам. — Но только если конфетти будут ядовитыми. Чтобы не тратить зря. Слова о ядовитых конфетти повисли в воздухе, и внезапно вся абсурдность, всё напряжение, вся накопленная за недели боль и страх вырвались наружу не взрывом, а тихим, резким щелчком. Джинни замерла, глядя на его профиль, освещённый последним лучом угасающего дня, пробивавшегося сквозь грязное окно. Он был сосредоточен, его длинные пальцы сжимали перо так, будто это было оружие. И в этот момент он показался ей не надменным слизеринцем, не стратегом, не даже союзником. Он показался ей мальчишкой. Таким же потерянным, напуганным и яростно цепляющимся за последние осколки контроля, как и она. Без мысли, на чистом импульсе, она шагнула к нему. Она взяла его за подбородок — резко, почти грубо — и повернула его лицо к себе. Его тёмные глаза широко раскрылись от неожиданности, в них мелькнуло что-то дикое, настороженное. Она не дала ему опомниться. Она поцеловала его. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было столкновение. В нём был вкус меловой пыли, горечи отчаяния и той странной, металлической решимости, что висела в воздухе их мастерской. Её губы были сухими и твёрдыми, её руки вцепились в его плечи, вминая дорогую ткань его рубашки. Блейз застыл на долю секунды. Потом ответил. Ответил с такой же яростью. Его руки обхватили её талию, прижали к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Его поцелуй был не спасением, а продолжением битвы — жарким, требовательным, полным того же самого отчаяния и голода по чему-то настоящему среди всеобщей лжи. Одежда оказалась ненужным, раздражающим барьером. Рубашка Блейза расстегнулась с треском пуговиц, упавших и закатившихся в пыльные углы. Простое платье Джинни задралось, ткань натянулась и порвалась у плеча. Не было нежности, не было томных ласк. Была страсть, высеченная из страха и гнева. Он поднял её, посадил на край старого учительского стола, смахнув на пол остатки пергаментов и чернильницу, которая разбилась с глухим стуком, разбрызгивая чёрные капли по полу, похожие на кровь. Джинни впилась пальцами в его волосы, её ноги обвили его бёдра, прижимая к себе с силой, от которой у него потемнело в глазах. В её стонах слышалась боль за братьев, за пропавшую подругу, за разрушенный дом. В его хриплом шёпоте, когда он прижимался губами к её шее, была тоска по другу, ярость на весь этот проклятый мир, который отнял у них право на простую, нормальную жизнь. Они нашли своё завершение быстро, яростно, почти болезненно. Взрыв, который снёс на мгновение все стены — и физические, и те, что были в головах. Они рухнули друг на друга, на твёрдую поверхность стола, дыша навзрыд, в поту, в пыли, в чернильных пятнах. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Только тяжёлое дыхание и далёкий, привычный уже шум подготовки к обороне где-то в коридорах. Джинни лежала, глядя в потолок с осыпающейся штукатуркой. Рука Блейза всё ещё лежала на её животе, его пальцы слегка дрожали. Он поднялся на локоть, посмотрел на неё. —Ты в порядке? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Потом села, её платье сползло, обнажив синяк на плече от давления стола. Она посмотрела на разгром вокруг: разбросанные чертежи, разбитую чернильницу, свою порванную одежду. И вдруг тихо, сдавленно рассмеялась. —Боги. Смотри, что мы натворили. Гермиона убила бы нас. Это же её любимый кабине. Блейз тоже сел, провёл рукой по лицу, оставляя на щеке чёрную полосу от чернил. —Скажем, что это была… полевые испытания прочности мебели. Для оборонительных нужд. Их взгляды встретились. И в них не было ни стыда, ни смущения. Было странное, новое понимание. Они пересекли ещё одну границу. Джинни протянула руку, стёрла чернильное пятно с его щеки. —Мы всё ещё делаем эти ловушки? —Да, — сказал Блейз, его пальцы нашли её руку и сцепились с ней. — Но теперь… теперь у нас есть ещё одна причина, чтобы они сработали. Чтобы у нас было… куда вернуться. После. Он не договорил «после чего». После битвы. После войны. После всего. Но она поняла. Она кивнула, сжала его пальцы. Они молча начали собирать разбросанные чертежи. Руки их иногда касались, взгляды встречались.