Объединенные кольцами. Забрать свое.

Снова кабинет. Снова коврик. Но на этот раз воздух между ними был другим. Не натянутым, как тетива, и не наполненным тяжёлыми исповедями. Это был воздух лаборатории. Люциус сидел не в кресле, а на простом табурете напротив, его поза была менее расслабленной, более собранной. Гермиона — на своём коврике, спина прямая, глаза закрыты. На её лице было выражение не раздражённой концентрации, а мягкого, но упорного усилия. Прошло несколько «дней» с первого провального урока. Между ними, помимо тренировок тела, установилось странное, почти академическое перемирие. Он учил, она училась. Вопрос «зачем?» повисал в воздухе невысказанным, но оба понимали его двусмысленность: он готовил её к худшему, она готовилась выжить в этом худшем и, возможно, использовать эти знания против него. —Начнём с того же, — сказал его голос, ровный, без интонаций. — Дыхание. Только дыхание. Не пытайтесь остановить реку. Будьте мостом, над которым она течёт. Гермиона сделала глубокий вдох. На выдохе она мысленно произнесла: «Мысль о Драко». Образ его улыбки в колдографии всплыл ярко, с ним пришла острая, знакомая боль тоски. Раньше она бы увязла в ней, начала бы прокручивать воспоминания, строить планы спасения. Сейчас она просто отметила: «Тоска. Боль. Воспоминание.» И… попыталась отпустить. Не подавить, а позволить образу уплыть по течению её сознания, как щепке. Это было невероятно трудно. Щепка цеплялась за берег, хотела развернуться, превратиться в корабль. Но она упорно возвращала фокус к ощущению прохлады воздуха, входящего в ноздри, к лёгкому подъёму и опусканию грудной клетки. —Лучше, — заметил Люциус, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка… не одобрения, а констатации прогресса. — Вы всё ещё цепляетесь, но уже не так отчаянно. Вы начали видеть разницу между мыслью и собой. Это первый камень в фундаменте. Он помолчал, давая ей продолжить. Тишина в кабинете теперь не была гнетущей. Она была рабочей. —Теперь, — сказал он через некоторое время, — пока вы в этом состоянии… лёгкого наблюдения, я попробую кое-что. Не атаку. Просто… толчок. Ощущение, а не образ. Вы должны его почувствовать, признать и так же отпустить. Не сопротивляйтесь. Просто осознайте. Гермиона кивнула, не открывая глаз. Она сосредоточилась на своём «наблюдателе», на этой новой, хрупкой части себя, которая просто смотрела. И тогда она почувствовала. Не образ, не слово. Ощущение. Внезапный, резкий прилив холода. Не физического, а ментального. Как дуновение из открытой морозильной камеры прямо в лицо. С ним пришло смутное впечатление — одиночества, пустоты, высоких, темных потолков. Это длилось долю секунды. Её «наблюдатель» дрогнул. Она чуть не открыла глаза, не вскочила. Инстинктивный страх перед вторжением заставил её внутренне сжаться. Но она вспомнила его слова: «Не сопротивляйтесь. Осознайте.» Она мысленно произнесла: «Вторжение. Чужое ощущение. Холод. Одиночество.» И снова попыталась вернуться к дыханию. Сделать это, пока чужое чувство висит в её разуме, было в тысячу раз сложнее. Оно цеплялось, как колючка. Холод отступил так же внезапно, как и появился. Она открыла глаза, дыша чаще. Люциус смотрел на неё, его лицо было невозмутимо, но в глазах горел тот же холодный, аналитический огонь. —Что вы почувствовали? —Холод. Пустоту. Как будто… большое, пустое помещение. Замок. И одиночество, — выдохнула она. Он слегка кивнул. —Адекватное восприятие для первого раза. Это было не воспоминание. Это было… эхо. Эмоциональный отпечаток. Я передал вам не мысль, а её оболочку. Вы сумели не втянуться в неё, а лишь зафиксировать. Это уже прогресс. Жалкий, но прогресс. —Это… это то, что вы чувствуете? — рискнула спросить она. На его лице промелькнула тень. Он не ответил прямо. —Это то, что остаётся, когда все мысли и оправдания сгорают. Пепел. Теперь ваша очередь. —Моя? Я не умею… —Вы не умеете проецировать. Но вы можете попытаться защитить то, что я только что сделал. Сейчас я попробую снова. Ваша задача — не просто наблюдать. Создать барьер. Самый простой. Не стену — вы её не построите. Облако. Туман в своём сознании. Когда придёт ощущение, окружите его этим туманом. Растворите, не дайте ему чётко оформиться. Не боритесь с ним — размойте. Он закрыл глаза, давая ей время подготовиться. Гермиона снова погрузилась в состояние наблюдения, но теперь с новой задачей. Она представила лёгкий, серебристый туман, поднимающийся с «поверхности» её сознания. Он был невесомым, прозрачным, но постоянным. Снова толчок. Тот же холод, то же одиночество. На этот раз сильнее, настойчивее, как будто пытаясь проткнуть её насквозь. Она не стала его «отпускать». Она попыталась сделать, как он сказал: мысленно направила свой серебристый туман на это вторжение. Представила, как холодные ощущения теряют чёткость, расплываются, смешиваются с её собственной ментальной «погодой». Это получилось… отчасти. Холод не исчез. Но он стал приглушённым. Как крик из-за толстого стекла. Он потерял свою режущую остроту. Она всё ещё чувствовала его, но он уже не угрожал захлестнуть её. Люциус открыл глаза. Он смотрел на неё пристально, будто сканируя. —Вы попытались создать помеху. Примитивную, но эффективную на базовом уровне. Вы инстинктивно выбрали оборону через запутывание, а не через конфронтацию. Интересно. Большинство новичков пытаются выстроить стену и разбиваются о неё. —Это… это нормально?— спросила она, всё ещё чувствуя эхо того холода где-то на задворках разума. —Для второго урока — более чем. Вы доказали, что можете не только пассивно наблюдать, но и реагировать. Медленно, неуклюже, используя энергию, которой у вас и так мало. Но реагировать.— Он встал. —На сегодня достаточно. Ваш разум устал, хотя вы этого и не осознаёте. Дальнейшие попытки будут только вредить. Он был прав. Когда она попыталась встать, у неё закружилась голова, и в висках застучала тупая боль, как после многочасовой зубрёжки. —Это всегда так будет? — спросила она, опираясь о стену. —Пока ваш «мускул» оклюменции не натренирован — да. Это как поднимать тяжести. Сначала болят все мышцы, о которых вы не подозревали. Со временем будет легче. Но никогда — просто. Он проводил её взглядом до прохода в её комнату. Когда она уже переступила порог, он сказал ей вдогонку, не глядя: —Завтра — снова физическая тренировка. Телу тоже нельзя давать слабину. А после… мы попробуем не ощущения, а образы. Самые простые. Будет ещё больнее. Готовьтесь. Стена снова стала непроницаемой. Гермиона рухнула на кровать, чувствуя себя так, будто пробежала марафон. Её разум ныл от непривычного напряжения, но внутри горел крошечный, упрямый огонёк. У неё получилось. Не полностью. Не идеально. Но она сделала первый, реальный шаг к тому, чтобы защитить самое ценное, что у неё осталось — своё сознание. Она положила кирпичик. Кривой, шаткий, но свой. И теперь она знала, как класть следующий.

***

Следующий «день» начался не с прозрачной стены и приглашения в кабинет. Вместо этого стена оставалась глухой, но в её комнату, прямо перед кроватью, материализовался простой деревянный ящик. Гермиона открыла его. Внутри лежала новая одежда: лёгкие, но прочные штаны из тёмной ткани, свободная рубашка и, что самое удивительное, пара лёгких, гибких кожаных ботинок с плоской подошвой. Ничего лишнего. Всё для движения. Пока она переодевалась, раздался его голос, доносящийся, казалось, отовсюду: —Пять минут. Разминка. Суставы, мышцы. Не торопитесь, но и не расслабляйтесь. Холодные мышцы рвутся. Она начала: наклоны, вращения, выпады. Тело, уже несколько дней получавшее нагрузку, отзывалось привычной болью, но уже не такой острой. Она чувствовала, как сила понемногу возвращается. Пять минут спустя стена исчезла. Люциус стоял посреди кабинета, который был сегодня расчищен особенно тщательно. На нём была не привычная одежда, а что-то вроде тренировочного костюма — тёмные брюки и рубашка с закатанными рукавами. На его предплечьях виднелись старые, бледные шрамы. В руках он держал две тренировочные палки. —Сегодня, — сказал он, подбрасывая одну палку в воздух и ловя её другим концом, — мы переходим от теории к практике. От стоек — к движению. Ваша цель — не попасть под удар. Всё. Он двинулся к ней. Не быстро, а плавно, как вода. Его палка описывала в воздухе медленную, почти гипнотическую дугу. Гермиона инстинктивно отпрыгнула назад, приняв ту самую исправленную стойку. —Хороший рефлекс, — заметил он, не останавливаясь. — Но вы отпрыгнули назад. В узком пространстве, против нескольких противников или если за спиной стена — это смерть. Уходите в сторону. Всегда. Его палка снова пошла в атаку — простой, прямой удар сверху. Гермиона, вспомнив его слова, сделала резкий шаг влево, уворачиваясь. Удар палки со свистом рассек воздух у её плеча. —Лучше. Но вы открыли бок. Если бы у меня была вторая рука свободна или рядом был ещё один, вам бы всадили нож между рёбер. Он не давал ей передышки. Его атаки были не яростными, а методичными, как тиканье метронома. Удар справа — уход, укол вперёд — отбив (он поправил угол её палки: «Не встречайте силу силой, направляйте её мимо»), низкая подсечка — прыжок (неуклюжий, она чуть не упала). Он был безжалостен, но не жесток. Каждую её ошибку он тут же разбирал, холодно и чётко. —Вы смотрите мне в глаза. Это ошибка. Смотрите на центр груди, на плечи. Они скажут вам о движении раньше, чем глаза. Глаза могут лгать. Тело — нет. Пот лился с неё ручьями. Дыхание сбилось. Мышцы горели. Но вместе с усталостью пришло и странное, почти эйфорическое чувство контроля. Она не просто уворачивалась. Она начала предвидеть. Видеть, как напрягается его плечо перед ударом, как смещается вес тела. —Теперь, — сказал он, отступая на шаг, — вы атакуете. Гермиона замерла. —Я? —Вы. Самую простую мишень. Меня. Попробуйте попасть. Любым способом. Она сжала палку, ощущая её шершавость. Атаковать его? Это казалось абсурдным. Но он стоял, расслабленно, палка опущена, и смотрел на неё с тем же выжидающим безразличием. Она сделала выпад, пытаясь повторить его же прямой удар. Он даже не пошевелился. Просто слегка отклонил голову, и её палка прошла в сантиметре от его виска. —Слишком очевидно. Слишком много лишнего движения. Вы кричите о своём намерении всем телом. Она попробовала ударить сбоку. Он ловко подставил свою палку, и её удар соскользнул впустую, едва не вырвав палку из её рук. —Эмоции, мисс Грейнджер. Гнев, отчаяние — они делают вас сильнее на секунду, но лишают точности и выносливости. Атакуйте не потому, что ненавидите. Атакуйте потому, что это — следующий логический шаг. Как решение уравнения. Она заставила себя успокоиться. Перевела дух. Вспомнила его уроки о слабых точках. Он стоит прямо, вес распределён равномерно. Но его левая нога чуть впереди… это значит, ему сложнее быстро сместиться вправо. Она сделала финт — короткий выпад влево, и когда его палка инстинктивно пошла парировать несуществующую атаку, она резко перенесла вес и, почти упав, ткнула свою палку ему в правую сторону живота, туда, где должно быть солнечное сплетение. Он не успел увернуться полностью. Кончик её палки коснулся его рубашки. Легко, почти неощутимо. Но коснулся. Они замерли. Он посмотрел на место «попадания», потом на неё. На его лице не было ни гнева, ни одобрения. Был холодный, профессиональный интерес. —Лучше. Вы использовали мою инерцию против меня. Импровизация на базовой тактике. Это уже мышление бойца, а не испуганного кролика. Он отступил, снова приняв нейтральную стойку. —Повторим. С начала. Но теперь я буду атаковать быстрее. Ваша задача — не просто уйти. Уйти и немедленно занять позицию для контратаки. Даже если вы не нанесёте удар, вы должны быть к нему готовы. В реальном бою пауза — смерть. Тренировка продолжалась. Её мир сузился до свиста дерева в воздухе, до жжения в мышцах, до необходимости думать на два шага вперёд. Не о спасении, не о побеге. О следующем движении. Это было мучительно, изнурительно, но и… освобождающе. В этом кабинете, под его безжалостным взглядом, не было места страху или тоске. Было только тело, разум и простая, жестокая механика выживания. Когда он наконец опустил палку, сигнализируя об окончании, Гермиона едва стояла на ногах. Всё тело дрожало от напряжения. Но в её гладах, помимо усталости, горел новый огонь — огонь ученика, увидевшего свой первый, крошечный результат. —Достаточно, — сказал Люциус, его собственное дыхание было чуть учащённым, на лбу выступила испарина. — Растяжка. Медленно. Идиоты пренебрегают ей, а потом хромают на ровном месте. Он показал ей несколько простых упражнений на растяжку, сам выполняя их с той же безжалостной точностью. Потом кивнул в сторону её комнаты. —Отдых. И вода. У вас есть два часа. Потом — окклюменция. Ваш разум сейчас истощён, а значит, наиболее податлив для тренировки. И наиболее уязвим. Будьте готовы. Он повернулся к своему столу, как будто она уже исчезла. Гермиона, шатаясь, вернулась в свою комнату. Стена сомкнулась. Она упала на кровать, каждое движение отзывалось болью. Она была его проектом, его последним творением. И она намеревалась использовать каждый полученный навык, каждую каплю этой силы, чтобы однажды сломать свои оковы. Два часа прошли как один долгий, болезненный миг. Каждая мышца в теле Гермионы кричала, напоминая о недавнем напряжении. Она лежала неподвижно, пытаясь заставить боль отступить хотя бы на задний план сознания. Но когда стена снова стала прозрачной, она заставила себя сесть, а затем встать. Её движения были скованными, но решительными. Люциус сидел в своём кресле, уже ожидая её. На его лице не было следов усталости от тренировки — лишь привычная маска холодной сосредоточенности. Между ними на полу лежал всё тот же коврик. —Ваш разум сейчас похож на растянутые мышцы, — начал он без предисловий. — Он устал, сопротивляется, и поэтому наиболее откровенен. И наиболее упрям. Садитесь. Гермиона опустилась на коврик, стараясь не скривить лицо от боли в бёдрах. Она закрыла глаза, пытаясь найти того самого «наблюдателя», что начинал появляться вчера. Но сегодня это было похоже на попытку разглядеть дно мутного, взбаламученного озера. Мысли были тяжёлыми, липкими, пропитанными физическим дискомфортом. —Дыхание, — напомнил его голос, сухой и безэмоциональный. — Начните с него. Не форсируйте тишину. Просто наблюдайте за хаосом. Она попыталась. Но каждая боль в мышце тут же рождала поток ассоциаций: воспоминание о конкретном движении, которое её вызвало, анализ ошибки, раздражение на собственную слабость, мысль о том, как бы она сейчас справилась, будь её палочка в руках… Мысли цеплялись одна за другую, образуя плотную, непробиваемую сеть. —Вы боретесь, — констатировал он. — Вы пытаетесь заставить ум успокоиться силой воли. Это все равно, что пытаться усмирить шторм, крича на волны. Ослабьте хватку. Она сделала глубокий вдох, пытаясь «отпустить». Но её «отпускание» было напряжённым, полным внутреннего усилия. Это был парадокс, который сводил с ума: чтобы расслабить ум, требовалось колоссальное напряжение контроля. —Хорошо, — сказал он, как будто почувствовав её тупик. — Забудьте о тишине. Давайте попробуем иначе. Я отправлю вам образ. Самый простой. Ваша задача — не растворить его, не наблюдать за ним со стороны. Измените его. Хотя бы немного. Прежде чем она успела понять, что это значит, перед её внутренним взором возник образ. Зелёное яблоко. Чёткое, яркое, сочное, с каплей влаги на боку. Оно висело в пустоте её сознания, навязчиво реальное. Инструкция «изменить» его оказалась ещё более непостижимой, чем «наблюдать». Как? Просто пожелать, чтобы оно стало красным? Её разум ухватился за образ, начал его анализировать (сорт? «Грэнни Смит»? Откуда он знает, как оно выглядит?), но не мог сдвинуть с места. Яблоко оставалось зелёным, упрямым, чужим. Она напряглась изо всех сил, представляя, как цвет медленно перетекает из зелёного в красный. Ничего. Яблоко насмешливо сверкало своей зелёной кожурой. Она попробовала представить, как от него откусывают кусок. Образ дрогнул, стал немного мутнее на месте воображаемого укуса, но в целом остался прежним. —Недостаточно, — прозвучал его голос, разбивая её концентрацию. Образ яблока рассыпался. — Вы пытаетесь нарисовать поверх моей картины своей кистью. Это слишком грубо. Вы должны не рисовать поверх, а изменить саму краску. Сделать это изнутри. Переубедить само восприятие. —Я не понимаю, как! — вырвалось у неё, и в голосе прозвучало редкое здесь отчаяние. Она открыла глаза. —Это… это как пытаться сдвинуть гору силой мысли. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было разочарования. Было что-то вроде… узнавания. —Так и есть. Именно так это и чувствуется на первых порах. Вы достигли плато. Первый, самый разочаровывающий этап. Первые успехи позади, а следующий кажется недостижимым. Ваш разум усвоил базовый принцип, но не имеет силы или тонкости для его применения.» Он поднялся, прошёлся по кабинету. —Сегодня прогресса не будет. Возможно, не будет и завтра. Ваша задача сейчас — не добиться результата. Привыкнуть к неудаче. Привыкнуть, что ваша воля наталкивается на непреодолимую стену, и не сломаться. Продолжать пытаться, даже когда это кажется бессмысленным. Это и есть тренировка. Не триумфальные прорывы, а ежедневное, скучное, унизительное тыканье лбом в каменную кладку. Его слова были горьким лекарством, но они сняли остроту разочарования. Он не ждал от неё чуда. Он ждал упорства. И это было то, что она умела. Учиться, проваливаться, и снова подниматься. —Значит, просто… продолжать?— спросила она, уже чувствуя, как внутри закипает знакомая, упрямая решимость. —Именно, — кивнул он. — Каждый день. Как вы продолжали штудировать книги, даже когда не понимали и половины написанного. Только здесь книги — это ваше собственное сознание, а непонятные термины — его глубинные законы. Теперь — снова. Закройте глаза. Снова яблоко. И просто… попробуйте. Без ожиданий. Она закрыла глаза. Снова зелёное яблоко. Снова тщетная попытка изменить цвет. Снова провал. Она чувствовала, как её ментальная «мускулатура» устаёт, как начинает болеть «голова от мыслей». Но она не сдавалась. Она просто… продолжала. Каждая неудача казалась шагом назад, но на самом деле это был шаг вглубь — в понимание устройства этой новой, внутренней стены, которую ей предстояло однажды преодолеть. Когда он, наконец, объявил конец урока, она была морально истощена больше, чем после физической тренировки. —Отдых, — сказал он. — Настоящий. Без мыслей о тренировках, о побеге, о чём-либо. Попробуйте просто… быть. Если сможете. Стена сомкнулась. Она не чувствовала триумфа. Она чувствовала тяжёлую, неумолимую работу, которая растянулась перед ней на неопределённое время. Но теперь она хотя бы понимала её природу. Это была не магия быстрых побед. Это было ремесло. Медленное, кропотливое, состоящее из тысяч крошечных поражений, ведущих к одной, единственной победе — над самой собой. И она, Гермиона Грейнджер, была готова к этой работе. Потому что у неё не было другого выбора. И потому что где-то там, за стенами этой тюрьмы, за стенами её собственного разума, её ждал мир, который нужно было спасти. И человек, ради которого стоило стать сильнее. Гермиона лежала на спине, уставившись в бесконечный белый потолок, и позволяла мыслям приходить. Не пыталась их остановить. Не могла. Первым пришёл Гарри. Его образ всплыл чётко: взъерошенные чёрные волосы, сломанные очки, упрямый подбородок. Она видела, как он стискивает зубы перед очередной безумной авантюрой, как его зелёные глаза загораются решимостью, смешанной с вечной, глубокой печалью. По её щеке скатилась первая тихая слеза. Не от жалости к себе. От любви к нему и боли за его ношу. Потом Рон. Его рыжие волосы, веснушки, гримаса то ли отвращения, то ли сосредоточенности, когда он пытается разобраться в чём-то сложном. Чувствовала тепло его дружеских, неуклюжих объятий. Вспомнила, как он делился с ней последним бутербродом в палатке во время охоты на крестражи, хотя сам был голоден как волк. Джинни. Огонь в рыжих волосах, озорная, дерзкая улыбка, которая скрывала стальную волю и море своей собственной, невысказанной боли. Вспомнила, как та учила её летать на мётле, терпеливо и без насмешек. Как делилась с ней самыми глупыми девчачьими секретами в тёмное время, когда мир казался конченым. В комплекте с ней шёл Блейз, они были одновременно одинаковые и разные. Слёз стало больше. Они текли уже двумя ровными, тёплыми ручьями от висков к подушке. Скучала по её силе, по её способности зажечь огонь в самых тёмных уголках. Пэнси. Её надменное, холодное лицо, которое за последние месяцы научилось выражать не только презрение, но и усталое понимание, и даже… что-то вроде привязанности. Её резкие, но точные замечания. Её неожиданная, чудовищно эффективная забота. Это вызвало странную, горькую нежность. Скучала по её колючей, неудобной, но абсолютно честной поддержке. Тео. Его умные, насмешливые глаза, скрывавшие океан тревоги. Его сарказм, который был щитом. Его преданность Драко, доходящая до саморазрушения. Луна. Её мечтательный взгляд, видящий то, чего не видят другие. Её тихий голос, говоривший самые безумные и самые мудрые вещи. Её абсолютная, непоколебимая вера в них всех. Скучала по её свету. По её способности делать невыносимое — просто странным, а значит, преодолимым. И тогда… тогда пришёл он. Драко. Не образ сразу. Сначала — ощущение. Тепло его ладони на её запястье, когда он втирал бальзам. Шероховатость его голоса, когда он бормотал что-то спросонок. Запах — дождя, кожи, чего-то чистого и острого. Всплыло воспоминание: он стоит в дверях её комнаты в Хогвартсе. И в его обычно насмешливых или холодных серых глазах — бездонная, тихая нежность. Та самая, что заставляла её сердце биться чаще и одновременно парализовала страх. И с этим воспоминанием всё рухнуло. Тихие, упорядоченные слёзы, стекавшие по вискам, превратились во что-то иное. Из глубины её существа, из того самого места, которое она пыталась защитить оклюменцией, поднялась волна. Волна такой всепоглощающей, физической тоски, что её тело согнулось пополам на кровати. Она схватилась за подушку, вдавила в неё лицо, чтобы заглушить звук, но он вырвался — глухой, разрывающий рыдающий стон. Это были не слёзы по друзьям. Это были слёзы по части себя. По тому человеку, которым она стала с ним. Упрямой, язвительной, уязвимой, сильной, живой. По тем редким моментам, когда война отступала, и оставались только они. Рыдания медленно стихли, сменившись долгими, прерывистыми всхлипами. Она лежала, измождённая, с опухшим лицом и мокрой насквозь подушкой. Но внутри что-то сдвинулось. Боль не ушла. Она кристаллизовалась. Превратилась из бесформенной тупой тяжести в острую, режущую определённость. Она не просто хотела выжить. Не просто хотела вернуться к друзьям. Она должна была вернуться к нему. Чтобы снова увидеть эту нежность в его глазах. Чтобы снова услышать своё имя на его губах. Чтобы иметь шанс… просто быть. Вместе. После всего. Она медленно вытерла лицо, села на кровати. Глаза горели от слёз, но взгляд стал твёрже. Тоска превратилась в топливо. Самую горючую, самую опасную смесь.