Объединенные кольцами. Забрать свое.

Полгода спустя Она ушла. Драко стоял посреди пустой гостиной и смотрел на исчезнувшие мелочи, которые делали этот дом их общим. Её книги с полок. Её кружка на кухне. Её тапочки у порога. Живоглота тоже не было — забрала, конечно. Пустота. Он опустился на диван — тот самый, где они лежали в обнимку, где смеялись, где строили планы. Где он сказал ей, что хочет ребёнка. Где она согласилась ждать. Она ждала. Полгода. А он эти полгода... как с цепи сорвался. Драко закрыл глаза, и перед внутренним взором пронеслись месяцы ада, которые он сам себе устроил. Первый месяц. Он избегал её. Уходил рано утром, возвращался поздно ночью, когда она уже спала. Если они случайно сталкивались на кухне — он находил повод уйти. Не мог смотреть в её глаза, полные терпения и надежды. Не мог выносить эту её готовность ждать, ждать, ждать того, чего никогда не случится. Второй месяц. Она пыталась говорить. Он срывался на крик. «Оставь меня в покое! Неужели не видишь — мне нужно пространство!» Она отступала, но в её глазах появлялась боль. Он видел эту боль и ненавидел себя ещё сильнее. Третий месяц. Споры. Бесконечные, изматывающие споры. Обо всём — о цвете штор, о том, кто не вынес мусор, о её работе, о его фонде. Любая мелочь становилась поводом для скандала. Он провоцировал её. Сознательно. Хотел, чтобы она устала. Чтобы поняла — с ним невозможно. Чтобы ушла. Четвёртый месяц. Она перестала спорить. Просто смотрела на него своими огромными, усталыми глазами, в которых всё ещё теплилась надежда. Эта надежда убивала его больше всего. Он стал холоден. Отстранён. Перестал прикасаться к ней, перестал целовать на ночь. Спал на диване в кабинете. Пятый месяц. Она плакала. Он видел красные глаза по утрам, слышал приглушённые рыдания за дверью спальни. И ничего не делал. Просто сидел в своём кабинете и ненавидел себя. Ненавидел за то, что делает с ней. Но не мог остановиться. Не мог сказать правду. Не мог отпустить — и не мог оставить всё как есть. Шестой месяц. Тишина. Она перестала плакать. Перестала пытаться говорить. Просто существовала рядом — призрак той счастливой женщины, которая когда-то кружилась перед ним в белом платье. Он знал, что это конец. Знал, что она уйдёт. Ждал этого. Боялся этого. И желал этого — ради неё. И вот сегодня он пришёл домой — а её нет. Драко открыл глаза и посмотрел на пустой диван. На пустую комнату. На пустой дом. Он облегчённо вздохнул. Впервые за полгода он смог вдохнуть полной грудью. Больше не нужно было притворяться. Не нужно было играть роль холодного, равнодушного чудовища. Не нужно было видеть её страдания и делать вид, что ему всё равно. Трус, эгоист и предатель. Она ушла. Свободна. Сможет жить дальше. Сможет найти кого-то, кто даст ей то, чего он дать не мог. Сможет быть счастливой. А он... он остался один. Как и заслуживал. Драко сидел в тишине, слушая, как за окном завывает ветер. Слезы текли по его лицу — впервые за многие годы. Он даже не пытался их вытирать. —Прости, пингвинёнок, — прошептал он в пустоту. — Прости за всё. Ты заслуживаешь лучшего. Ты всегда заслуживала. Он не знал, сколько просидел так. Час. Два. Вечность. Но в какой-то момент встал, подошёл к окну и посмотрел на заходящее солнце. Где-то там, в этом мире, была она. Живая. Дышащая. Свободная. И этого должно было быть достаточно. Он ошибался. Он не знал, что свобода без неё — это тюрьма страшнее Азкабана. Что одиночество, которого он так добивался, сожрёт его заживо. Что полгода ада, который он устроил им обоим, — ничто по сравнению с тем адом, который ждал его впереди. Но сейчас, в этот момент, он просто стоял у окна и дышал. Впервые за долгое время — дышал. А за окном догорал закат. Тот самый, который они когда-то любили смотреть вдвоём. Теперь он смотрел на него один.

***

Она ушла не сразу. Не могла. Слишком много нитей связывали её с этим местом, с этими людьми, с этой жизнью. Первым делом — Хогвартс. Гермиона зашла в кабинет МакГонагалл ранним утром, когда коридоры замка ещё спали. Директриса встретила её понимающим взглядом — Минерва всегда всё понимала, даже то, о чём не говорили вслух. —Девочка моя, — сказала она тихо, когда Гермиона положила на стол заявление. — Ты уверена? —Да, профессор. Мне нужно... уехать. Надолго. МакГонагалл не стала уговаривать. Она просто кивнула, подписала бумаги и сказала то, что Гермиона запомнила навсегда: —Двери Хогвартса всегда открыты для тебя. Ты здесь не просто преподаватель. Ты — часть его истории. Возвращайся, когда будешь готова. Потом были прощания. С Гарри и Пэнси она встретилась в их доме на Гриммо. Пэнси, уже с заметным округлившимся животом, плакала, не скрывая слёз. Гарри хмурился, сжимал кулаки и явно боролся с желанием отправиться к Драко и высказать ему всё, что он о нём думает. —Не надо, Гарри, — остановила его Гермиона. — Это ничего не изменит. Я просто... я должна начать новую жизнь. Сама. Пэнси обняла её так крепко, будто боялась отпустить. —Пиши мне. Каждый день. Если не будешь писать — я приеду и вытащу тебя откуда угодно. Гермиона обещала. С Луной и Тео она прощалась в их маленьком доме, полном странных артефактов и уютного беспорядка. Луна, как всегда, смотрела куда-то в сторону, но её глаза были влажными. —Венера говорит, что ты найдёшь покой у воды, — сказала она задумчиво. — И что однажды всё изменится. Не навсегда, но... однажды. Тео просто обнял её и прошептал на ухо: —Если что-то понадобится — я всегда рядом. Ты знаешь. Гермиона знала. Тео был из тех, кто не бросает слов на ветер. Блейз и Джинни примчались к ней в дом в Хогсмиде, когда она собирала вещи. Блейз молчал, глядя на неё с той особенной, понимающей грустью, которая бывает у людей, знающих больше, чем могут сказать. Джинни, в отличие от него, не молчала. —Этот идиот! — кипела она, расхаживая по комнате. — Этот грёбаный идиот! Я ему никогда не прощу! —Джинни, — тихо сказала Гермиона. — Пожалуйста. Не надо. У каждого своя правда. Она не знала, что Блейз знает эту правду. И что ему стоит невероятных усилий держать язык за зубами. А потом было самое трудное. Прощание с Нарциссой. Они встретились в том же кафе «У Фортескью», где когда-то обсуждали помолвку. Нарцисса пришла одна — без Северуса, без своей обычной безупречной брони. Она выглядела постаревшей и очень уставшей. —Гермиона, — начала она, и голос её дрогнул. — Я не знаю, что случилось между вами. Драко молчит, как скала. Но я... я хочу, чтобы ты знала: ты остаёшься моей дочерью. Не по крови — по сердцу. Навсегда. Гермиона смотрела на эту женщину, которая когда-то была её врагом, а стала семьёй, и чувствовала, как слёзы душат горло. —Нарцисса... я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться. —Ты всегда можешь вернуться, — твёрдо сказала Нарцисса. — Всегда. И если тебе что-то понадобится — деньги, помощь, просто дружеское плечо — ты знаешь, где меня найти. Они обнялись — долго, крепко, прощаясь и одновременно обещая друг другу, что это не конец. Через неделю Гермиона улетела в Италию. Римини встретил её тёплым солнцем, солёным ветром и бесконечным шумом моря. Городок на побережье Адриатики жил своей неспешной, курортной жизнью, и в этом неспешном ритме было что-то исцеляющее. Домик, который предоставила ей семья Забини, оказался маленьким, но уютным. Белые стены, голубые ставни, терраса, увитая виноградом, и вид на море — именно то, что нужно, чтобы зализывать раны. Первые недели она просто сидела на террасе, смотрела на воду и ни о чём не думала. Вернее, думала — но запрещала себе погружаться в воспоминания. Слишком больно. Потом понемногу начала обживаться. Купила продукты на местном рынке, где продавцы улыбались и пытались говорить с ней на смеси итальянского и жестов. Выучила несколько фраз. Нашла маленькую библиотеку с книгами на английском. А потом — работа. Не магическая. Обычная, человеческая. Маленькое кафе на набережной искало помощницу на летний сезон. Гермиона пришла, поговорила с хозяйкой — синьорой Розой, круглой, вечно улыбающейся женщиной лет шестидесяти, — и получила место. Она носила кофе туристам, улыбалась, училась различать сорта мороженого и иногда ловила на себе заинтересованные взгляды отдыхающих. Но ни на один не отвечала. Пока не готова. Может, никогда не будет готова. По вечерам она возвращалась в свой домик, пила вино на террасе и слушала море. Писала письма Пэнси, получала ответы с новостями: Гарри учится быть папой, у Луны новые теории, Джинни и Блейз собираются переехать. О Драко — ни слова. Она запретила себе спрашивать. А друзья, зная это, молчали. Иногда она думала о нём. О его глазах, о его улыбке, о том, как он называл её «пингвинёнок». Думала и плакала. А потом вставала, умывалась холодной водой и шла на работу. Жизнь продолжалась. Море, солнце, кофе и улыбки туристов — вот что стало её новой реальностью. Простая, человеческая, немагическая жизнь. Вдали от всего, что причиняло боль. Иногда она думала, что это и есть счастье. Тихое, спокойное, без надрыва. А иногда понимала, что это не счастье, а просто... существование. Но пока и этого было достаточно. Пока. А в Хогсмиде, в пустом доме у края деревни, сидел человек, который тоже слушал тишину. И тоже думал о ней. И тоже плакал — по ночам, когда никто не видел. Две половинки одной гранаты, разбросанные по разным берегам. Живущие. Дышащие. Но — порознь. И никто не знал, соединятся ли они когда-нибудь снова.

***

Драко не помнил, когда в последний раз выходил из дома. Шторы были задернуты, часы потеряли смысл, а дни слились в одну бесконечную, серую полосу. Бутылка огневиски стала его постоянным спутником — утром, днём, вечером, ночью. Какая разница? Он сидел в кресле — том самом, в кабинете, — и смотрел на пустую стену. Иногда ему казалось, что он слышит её голос. Иногда — что видит её силуэт в коридоре. Но это были лишь галлюцинации. Плод больного воображения и литров выпитого алкоголя. Первые три месяца после её отъезда были самыми тяжёлыми. Он почти не спал, почти не ел. Работу в фонде забросил, передав все дела Блейзу. На письма не отвечал. На сов — тем более. Мир сузился до размеров этого кресла и этой бутылки. А потом пришло письмо от Блейза. «Малфой, мы переезжаем в Римини. Джинни хочет быть ближе к морю, а я хочу быть ближе к тебе, хоть ты и конченый идиот. Дом уже купили. Через неделю будем там. Жди адрес. Обязательно навещай меня, я умру без тебя, Пупсик!». Драко тогда впервые за долгое время усмехнулся. Блейз Забини — верный друг, каких поискать. Даже в его добровольном аду он не оставлял его одного. Переписка с Блейзом стала единственной ниточкой, связывающей Драко с внешним миром. Короткие, сухие письма: «Как ты?», «Дерьмово», «Ешь?», «Иногда», «Пей меньше», «Иди к чёрту». Блейз не давил, не лез с расспросами, просто был рядом — пусть и на расстоянии. Теодор тоже не исчез. Он приезжал раз в неделю, молча сидел в кресле напротив, пил чай (Драко — огневиски) и говорил о всякой ерунде. О новых теориях Луны, о погоде, о том, что Живоглот, оказывается, живёт теперь у них и отлично ладит с их кошкой. Драко слушал вполуха, но присутствие друга было... почти успокаивающим. Гарри и Пэнси не отвернулись. Пэнси слала длинные, эмоциональные письма, на которые Драко не отвечал. Гарри написал один раз, коротко: «Если нужна помощь — я рядом. Что бы ни случилось». Драко сжёг это письмо, как и все остальные. Не заслуживал он такой поддержки. Но все они — все до одного — пытались докопаться до правды. «Что случилось, Драко?» — спрашивала Пэнси в каждом письме. «Вы были идеальной парой. Что пошло не так?» — это уже Джинни, через Блейза. «Может, расскажешь? Мы поймём» — Гарри, с его вечным спокойствием. Ответ был всегда один и тот же. Короткий. Убийственный в своей простоте. «Мы не сошлись характерами. Так бывает. История любви закончилась». Они не верили. Конечно, не верили. Слишком много они видели, слишком хорошо знали их обоих. Но Драко молчал. Не мог признаться, что сам, своими руками, разрушил всё. Что сделал это ради неё. По ночам, когда огневиски особенно сильно туманил разум, он позволял себе мечтать. Представлял, как она там, в Римини. Море, солнце, улыбки. Может, она уже встретила кого-то. Хорошего, нормального, способного дать ей то, чего он дать не мог. Может, она смеётся, пьёт вино на террасе, строит новую жизнь. Эти мысли жгли огнём, но он гнал их, заменяя алкоголем. Она заслуживала счастья. Даже если это счастье будет без него. Он тешил себя этой надеждой — что его пингвинёнок сейчас живёт лучшую жизнь. Что боль, которую он ей причинил, уже утихла. Что она простила — не его, нет, себя за то, что поверила ему. Драко поднимал бутылку, смотрел на мутное стекло и шептал в пустоту: —Будь счастлива, Грейнджер. Пожалуйста. Просто будь счастлива. Ради меня. Ради нас. Ради всего, что у нас было. Он не знал, что в Римини, в маленьком домике на берегу моря, сидела женщина, которая тоже смотрела на закат и думала о нём. Тоже пила вино — но в одиночестве. Тоже пыталась забыть — и не могла. Две половинки одной гранаты, разорванные навсегда. Или нет? Будущее скрыто во мгле, а настоящее — лишь боль и ожидание. Чего? Они и сами не знали.