Под бетонными облаками

Глава 2. Расчёт невозможен — …эй, Вирс, ты уверен, что здесь нет потоков? — голос Мары с заднего сиденья. — Здесь пусто, — отвечаю автоматически. В такой глуши дроны не летают. Да ведь? Слова ещё висят в воздухе. Руль становится чужим. Гул двигателей над головой становится всё громче — это явно не наша машина. Я выворачиваю влево — отклика нет. Вправо — тоже. — Стой… — говорю уже не им, а себе. В памяти всплывает небрежно закрытое системное окно. Теперь я вижу его полностью: > «Критическая ошибка в управлении… Экстренные манёвры при высокой влажности невозможны». — Вирс? — Виолетта поворачивается ко мне. — Что происходит? — Вета, я… Удар. Время замедляется. Машину вдавливает в асфальт и разворачивает. Крыша прогибается, стекло взрывается тысячей осколков. Это осколки нашей мечты… Грави-подушки срываются в момент удара. Осколки грузового дрона пробивают корпус — одна из подушек взрывается, разрывая заднюю часть машины. Система полностью глохнет, кроме реактора — он начинает выть, как раненый зверь. Меня бросает вперёд. Бьюсь головой о руль. Белая вспышка… Правая рука… Не чувствую. В глазах темнота. Что-то тёплое стекает по спине. Осматриваю салон. Никого… — Вета! — кричу я. — Виолетта! Ответа нет. Реактор продолжает реветь. Надо найти остальных и уходить. Вокруг — горящие обломки грузового дрона. Его корпус разорван, куски обшивки и проводов разбросаны по дороге. Срываю с себя ремень и вываливаюсь из машины, сбивая колени в кровь. Запахи озона, крови, керосина и горящей проводки смешались в воздухе. Всё в дыму, ничего не видно. Мара. Я вижу её — синяя куртка, неестественно вывернутая рука, неподвижность, которая не оставляет шансов. — Нет… — срывается у меня. Где Кайл — не вижу. Где Джекс — тоже. Дождь хлещет в лицо, шипит на раскалённом металле, смешивается с дымом. И тут — писк. Тонкий, надрывный, знакомый до боли. Карвет. Адреналин вливается в моё тело с огромной скоростью. — Где? — шепчу я и начинаю осматриваться. — Где ты, Виолетта? — перехожу на крик. Виолетта лежит в стороне от машины, дальше всех. Её отбросило взрывом. Я подбегаю к ней, падая и снова вставая. Левая нога совершенно меня не держит — пробита в двух местах. Пульс есть. Неровный. Рваный. Имплант орёт тревогой. — Держись… — шепчу я, не знаю, слышит ли она. Я лезу в карман. За экстренным набором. Одной рукой. Вместо инжектора там лишь его осколки… — Нет! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет… — слёзы сами начинают течь. — Не умирай, Виолетта, пожалуйста! Только не это… «Ты же купил его… я помню, как ты испугался». «Это — моя маленькая реликвия». Голос сестры воспроизводится в голове сам собой. Прихожу в себя. Начинаю осматривать карманы сестры. Ага, вот здесь. Открываю. Нащупываю знакомый холодный корпус. Стим-кейс. Та самая реликвия. Дешёвая дрянь. И последняя надежда… Инжектор входит тяжело. Мне всё ещё страшно: вдруг не поможет? Карвет вздрагивает, сигнал срывается на прерывистый писк — и вдруг падает до минимального уровня. Ритм выравнивается. Не идеально, но… живо. Я выдыхаю так резко, что темнеет в глазах. Снова гул. Свет прожектора. Флаер медиков опускается чуть в стороне, подальше от огня и нестабильного реактора. Турбины режут воздух. — Эй, сюда срочно! Рёв повреждённого реактора пугает их. Они медлят. Поднимаюсь с колен, но следующий шаг снова опускает меня к земле. — Уроды, что вы застыли?! — кричу я. — Помогите ей… — крик переходит в хрипоту и кашель. — Это опасно. Реактор нестабилен. Мы работаем по протоколам, а не по желанию! — кричат они с безопасного расстояния. — Извини, но мы улетаем. — добавляет еще один. — Стоять! — пистолет в моих руках убедителен. В своём состоянии я и с метра промахнусь, но выбора нет. — Что написано в протоколах на этот случай? Помогите ей… или этот реактор станет вашей проблемой раньше, чем моей. Они переглядываются и бегут с носилками к Виолетте. Меня отталкивают, но я держусь. В тот же миг — пронзительный писк в голове. Опять сбой Карвета. Только не это. — Делайте свою работу! — ору я. — У неё имплант, он почти сорвался! — Мы видим, — повышает голос медик. — Не мешайся, придурок! Ко мне подбегает парень с бинтами. Я отталкиваю его и смотрю, как Вету подключают к аппаратам. Секунда. Две. Три. Врач разворачивается ко мне и говорит: — Жить будет. Голова кружится, каждое движение отдаётся болью, в глазах темнеет. Но вдруг — странное ощущение. Чей-то взгляд. Я оборачиваюсь и вижу силуэт под дождём. Следующий миг — темнота. --- Я не боюсь темноты. Темнота — просто отсутствие света. Сознание возвращается медленно, как будто кто-то осторожно увеличивает яркость мира. Сначала — звуки: писк приборов, тихое урчание компьютеров. Потом — запахи: антисептик, хлорка, озон… воспоминания резкой болью вбиваются в мозг. Открываю глаза и пытаюсь приподняться, но сил хватает лишь на рывок, и я падаю обратно. Потолок белый. Слишком чистый. Слишком ровный. Боль приходит не сразу — сначала тяжесть. Всё тело будто налито свинцом. Правая рука зафиксирована. Смотрю на разрушенный имплант. Не чувствую. — Он очнулся, — говорит кто-то сбоку. Я поворачиваю голову. Перед глазами плывёт. — Где… — голос хриплый, рвётся. — Где Виолетта? Пауза. Короткая, но я её чувствую. — В реанимационном боксе, — отвечает женский голос. Спокойный. Профессиональный. — Состояние нестабильное, но жизни ничего не угрожает. Я закрываю глаза. На секунду. Только на секунду. Значит — получилось. За окном садится флаер, без рёва. Совсем другой звук. Не как тогда. Без угрозы. — Помогите встать, — прошу я медсестру. — Вам нельзя двигаться, у вас были ужасные раны, мы едва… — Пожалуйста. Мне надо к ней, — перебиваю женщину. Она смотрит на меня и сдаётся. — Тогда придётся вколоть вам ЕВЖ. — Колите. Я не знаю, что это. Сейчас мне нужно быть с Виолеттой. После укола тело начинает слушаться, но возвращается и вся боль. Я вспоминаю, что такое ЕВЖ — естественное возобновление жизнедеятельности. Видимо, когда я был без сознания, мне вкололи такой же препарат, только с обратным эффектом. Чтобы не умер от болевого шока. В коридоре медцентра свет приглушённый, тёплый. Иду следом за медсестрой. Все силы уходят на одно: не отключиться снова. Пока не увижу Вету своими глазами — нельзя. — Кем приходитесь? — спрашивают на входе. — Брат. Слово даётся легко. Впервые за долгое время. — Дождитесь врача. Доктор выходит из палаты не сразу. Высокий, усталый, без лишних эмоций. Такие не врут, но и не утешают. — Сердце Виолетты… — короткая, едва заметная пауза, но я её слышу, тревога внутри нарастает. — Стабилизировано. Экстренное вмешательство помогло. Большая удача, что тот препарат вообще смог что-то сделать в такой ситуации. Я киваю. — Что дальше? — спрашиваю я. Доктор долго смотрит в терминал. Плохой знак. — Имплант больше не способен поддерживать сердце вашей сестры. Нужна замена. Я выдыхаю. Медленно. Почти с облегчением. Ладно. Я давно откладывал. Старенький Карвет выработал ресурс. Я знал, что этот день придёт. У меня хватит на новый, я готов к этому. — Из-за повреждений, полученных в ходе аварии, — продолжает он, — сердце вашей сестры практически перестало функционировать самостоятельно. Наше оборудование качает кровь вместо него. Вы понимаете, что это значит? Я поднимаю отчаянный взгляд, и врач поясняет: — Обычным кардиостимулятором тут не обойтись. Нужен имплант, полностью заменяющий сердце. Пауза. — Цены на такие начинаются от… Он называет сумму. Это… Это больше, чем я имею. В разы. Я молчу. Считаю в голове. Перебираю варианты. Продажи, долги, контракты, чёрный рынок, «Кардия» — всё сразу. И в какой-то момент компьютер внутри меня начинает делить на ноль. Все цифры превращаются в шум. — Я понял, — говорю наконец. — Сколько у нас времени? Доктор не отвечает сразу. — Я оцениваю её резерв в три недели, — честно говорит он. — Потом никакое оборудование не поможет ей. Когда он уходит, наступает тишина. И только сейчас, в этой тишине, они возвращаются. Мара. И её рука, тянувшаяся к чему-то неведомому. Кайл — которого я так и не нашёл. Джекс. Утерянный в обломках. Кулак единственной рабочей руки сжимается до боли. Сейчас у меня нет времени оплакивать вас, друзья. Простите. Мне не хватило сил помочь всем. Это приходит не волной — капля за каплей. Медленно. Больно. Неотвратимо. Сейчас время работать. Остальные заботы — потом. Виолетта должна жить. Я повторяю это, как команду. Как инструкцию для себя. Из больницы я практически сбегаю. Врачи настаивают, что мне ещё нужен покой и лечение. Что имплант перегружен. Что риск недопустим. Я киваю. Я слышу. Но у меня нет времени. Рассвет встречает меня на обратном пути. Город всё ещё тёмный, но уже не ночной — грязно-серый, усталый. Такой же, как я. Я возвращаюсь домой и первым делом открываю счета. Проверяю, какую сумму я имею. Половина. За четыре года — половина. Теперь нужно столько же за три недели. Включаю гирлянду у дома и делаю рассылку по району — это знак, что я снова за работой. Тело ломит, хоть мне и дали обезболивающее. Правая рука всё ещё зафиксирована без движения. Рабочую смену начну с неё. Анализ систем импланта выдаёт неутешительную информацию, но работать можно. Для работы включаю музыку — плейлист составляла Виолетта, так что это придаёт мотивации. Роюсь в стеллаже с запчастями и ищу сервоприводы на замену. Также нужна новая трубка давления, а ещё желательно запасной корпус — ходить с железками в руке наружу не очень, да и опасно. Взяв все нужные вещи, достаю свой мультитул. Смотрю на гравировку: > «Всё в этом мире можно сломать и починить, сын, даже людей. Помни это». Да, отец, я помню. Только ты не говорил, что порой надо начинать с себя. Отрегулировав системы, сажусь за рабочий стол — грязный и пыльный. К пальцам липнет металлическая стружка. Мысленно настраиваюсь. Это особый ритуал. Он помогает чувствовать микросхемы интуитивно, а мультитул делает продолжением руки. На фоне играет любимая песня Виолетты: Не быстрее — просто дальше, не выше — просто вперёд. Пока сердце держит ритм, мы ещё не сломаны. Остальное подождёт. Да. Пусть сердце сестры держит ритм. Я ещё не сломан. Я могу себя починить. Спустя полчаса привариваю последний контакт к плате и закрываю её металлическим корпусом. Обе руки функционируют, и это радует. Анализ показывает, что всё в норме, только чувствительность руки снижена. Времени подключать нервные контакты у меня не было. За то время, пока я чинил руку, не пришло ни одного клиента. За окном — ещё раннее утро, но в этом городе никогда не спят. Гирлянда включена. Свет отражается в пыли, в стекле, в металлической стружке под ногами. Практической пользы — ноль. Снаружи движение: шаги, тени, редкий транспорт. Район живёт. Просто сегодня — не для меня. Остаётся только гул реактора под домом и моё дыхание — слишком громкое для пустой мастерской. В отчаянии иду проверять базу данных с должниками. Теоретически, если собрать все долги, можно получить внушительную сумму. На практике — это невозможно. Старый интерфейс грузится медленно, словно издевается. Таблицы, имена, суммы. Мелкие цифры, разбросанные по району, как мусор после шторма. Большинство — безнадёжные. Кто-то пропал. Кто-то умер. Несколько активных — на грани. Давить на них — значит сделать ровно то, что делают со мной. Я закрываю профиль. Потом ещё один. И ещё. Система внутри меня пытается считать варианты, но каждый путь упирается в одно и то же ограничение. Три недели до краха сестры. Десять дней до моего. Я не произношу это вслух, но цифра крутится где-то на фоне — как таймер, который невозможно выключить. Имплант подаёт предупреждение о перегрузке. Игнорирую. Правая рука пока держится, но мелкая моторика даёт сбои — пальцы запаздывают на долю секунды. Этого достаточно, чтобы на серьёзной работе ошибиться. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю в потолок. Мысли возвращаются к аварии — не картинками, а вопросами. Почему всё пошло не так. Почему система дрона отказала сразу по нескольким узлам. Почему на месте оказался тот человек — не спасатель, не полиция. Откуда он знал, куда идти. Я открываю новостную ленту в поисках вчерашних событий. Нахожу её не сразу. Она в самом конце. Странно. Обычно проблемы корпоратов выносят наверх. Чья-то работа. «Причины аварии устанавливаются». Устанавливаются — значит, их ещё нет. Или они не для нас. Выключаю экран. Если ответы и есть, они не здесь. С улицы доносится шум — кто-то ругается, хлопает дверью, смеётся. Жизнь продолжается, не оглядываясь. А мне теперь ещё долго придётся смотреть назад. Работать всё равно надо. Не ради клиентов — ради Виолетты. Я делаю вторую рассылку, уже целевую. Не по району — по контактам. Старые заказы, рискованные ремонты, грязная работа, за которую не берутся мастерские с лицензией. Пальцы замирают над последним пунктом. Я его не выбираю. Это крайний случай. Отправляю запросы и глушу звук уведомлений. Если сегодня и будет работа, то ближе к вечеру. Я только поднимаюсь с кресла — и сразу замираю. Стук в дверь. Рывком поднимаюсь на первый этаж. Пока добегаю до двери, сбиваю два стула и больно врезаюсь в угол. С координацией ещё явные проблемы. Открываю дверь и вижу старика. Низкий. Седой и почти лысый. Сморщенное лицо, узкие глаза. Дядя Рубен. Когда-то — друг отца. Сейчас — мой постоянный клиент. Отношения с ним, если не хорошие, то точно доверительные. После смерти родителей он помогал нам по мере возможностей. Поэтому я всегда чинил его вещи со скидкой. Взять больше я не имел права. Не имел. Сейчас у меня экстренная ситуация. — Ты чего застыл, малой? — выводит меня из транса Рубен. — Добрый день, проходите. — Выглядишь неважно. Он жестом затыкает меня прежде, чем я успеваю открыть рот. — Я слышал, что случилось. Слухи в этом городе быстро распространяются, да? Такой уж темп нашей жизни. Он проходит в кухню и садится в кресло отца. — Моя племянница, Лиза, если ты забыл, работает в больнице. Она видела вас и всё мне рассказала. Мы тут с соседями поговорили немного. Держи. Он кладёт на стол толстый конверт. — Из любви к вам с Виолеттой и уважения к твоим родителям. Ваша семья много сделала для нас — просто вы сами об этом не знаете. Не сдавайся, парень. До встречи. Он встаёт и выходит, оставляя меня стоять на кухне. И даже слова не даёт вставить. Как обычно. Рубен не любит долгих разговоров и красивых речей. В любой другой ситуации я бы его с этим конвертом выгнал за порог. Но сейчас не время отказываться от шанса. И открывать конверт всё равно стыдно. Начинаю пересчитывать деньги. Сумма приличная — особенно для стариков. Возможно, они отдавали последнее, накопленное. Но этого всё равно мало. Нужна ещё четверть. На починке имплантов столько не заработать. Надо думать. Думать и ещё раз думать. Что я могу сделать? А может… Я падаю на колени. Резкая боль в затылке растекается по всему телу. Дыхание затруднено. Кашель с кровью не даёт сделать лишнего вдоха. Сердце пытается пробить грудную клетку. > «Работа нейронных связей — сбой». «Рассинхронизация». «Задержка отклика: критическая». «Перегрев контура: 41.6°C». «Потеря контроля». «Коррекция… ОШИБКА». «Повтор… ОТКАЗ». «Предлагаемые действия: расчёт невозможен». Последнее, что я вижу, — в зеркале стоит моё отражение. И смотрит на меня бездушным взглядом сверху вниз. Ты не сможешь. Губы шевелятся, но слова возникают изнутри.