Голос, которого нет.

Театр Опера Гарнье возвышался, подобно позолоченному исполину, погружённому в предвечерние сумерки. Последние лучи солнца скользили по его зелёному куполу и бронзовым скульптурам, не в силах проникнуть внутрь, где уже царила прохладная, насыщенная тайнами полутьма. Аврора Ламотт стояла у служебного входа, сжимая в потной ладони футляр со скрипкой так крепко, будто это был якорь, удерживающий её в бурном море новой жизни. Виски стучали в такт её тревожному сердцу. Она сделала это: покинула Лион, провинциальную консерваторию, опеку доброй, но скучающей тётушки. Париж встретил её не запахом свежеиспечённых круассанов, а вонью конского навоза, угольным дымом и грохотом экипажей. И вот теперь она здесь, у врат самого знаменитого театра Франции. Её наняли по рекомендации старого маэстро, учителя её отца. «В Опере нужна скрипачка, одна из вторых скрипок заболела чахоткой. Место не самое престижное, но это Опера, дитя моё», — писал он. Место не самое престижное — для него, бывшего первой скрипкой в Ла Скала. Для неё же это был шанс, о котором она не смела и мечтать. Это был второй рабочий день, если не считать тот день, когда её только приняли. В первый день репетиции руки ужасно дрожали от страха и волнения, но, на удивление, всё прошло отлично, вот только коллеги часто намекали, что старая скрипачка была лучше, и если бы не связи её прошлого маэстро, она бы давно жила на помойке и не попала бы сюда, но Аврора просто старалась не обращать на них внимания. Служебный вход захлопнулся за ней с глухим стуком, отсекая внешний мир. Внутри пахло старым деревом, пылью, воском для паркета и чем-то ещё — сладковатым и затхлым, словно запахом застоявшейся воды. Аврора прошла по длинному, слабо освещённому коридору, где её шаги отдавались гулким эхом. Голоса оркестрантов, смех статистов, окрики рабочих — всё сливалось в странный, непрерывный гул, будто само здание дышало. Оркестровая яма уже наполнялась музыкантами. Аврора заняла своё место среди вторых скрипок, стараясь быть как можно менее заметной. Рядом мощный контрабасист с седыми бакенбардами буркнул что-то неразборчивое в усы, явно недовольный тем, что ей пришлось отодвинуться. На пюпитре лежали ноты новой оперы — помпезной и, на её взгляд, невыносимо банальной. Но это не имело значения. Она была здесь. Дирижёр, месье Лефевр, человек с лицом уставшей птицы, взмахнул палочкой, и звуки оркестра заполнили пространство. Аврора погрузилась в музыку, пальцы сами находили позиции. Её мир сузился до поля нот, грифа скрипки и движения смычка. Забылись косые взгляды коллег, подавленный восторг от самого места, даже собственный страх. Существовала только музыка — волна, на которую она должна была вовремя вскочить, чтобы не сбиться с общего ритма. Она так сосредоточилась, что не сразу обратила внимание на тишину. Дирижёрская палочка замерла. Оркестр смолк, и в этой внезапной тишине особенно громко прозвучал нервный кашель флейтиста. Аврора опустила скрипку, оглядываясь. Все замерли. — Кларнет! — прогремел голос. Это не был крик. Дирижёр скорее командовал. — Твой нижний регистр звучит как предсмертный хрип утопленника. Исправь. Сейчас. Кларнетист, молодой человек, побледнел как полотно и закивал, судорожно перебирая клапаны. Лефевр лишь вздохнул. Оркестр снова заиграл, но теперь Аврора чувствовала каждую секунду. Она ловила взгляды, устремлённые в её сторону, слышала язвительный шёпот контрабасиста: «Провинциалка… думает, место тёплое». Её пальцы снова начали деревенеть, а смычок — вилять. Она заставила себя дышать глубже, смотреть только в ноты. Только ноты. Только играть. Репетиция закончилась поздно. Месье Лефевр, не сказав ни слова оркестру, просто ушёл, швырнув палочку на пюпитр. Музыканты начали быстро расходиться, торопясь на ужин или в ближайшее кабаре. Аврора, наоборот, не спешила. Она тщательно протирала свою старую, но любимую скрипку тряпочкой, боясь даже на мгновение оставить её в этом холодном, враждебном зале. — Новенькая, да? Она вздрогнула. Перед ней стояла девушка лет двадцати пяти, одна из арфисток. У неё были добрые, уставшие глаза и небрежно собранные рыжие волосы. — Да, — сдавленно ответила Аврора. — Аврора Ламотт. — Жозефина, — улыбнулась та. — Вижу, тебя уже успели «приветить» наши милые коллеги. Не обращай внимания. Здесь каждый новичок — угроза чьему-то месту, особенно если у него есть покровитель. В её голосе не было злобы, лишь констатация факта. Это неожиданно успокоило Аврору. — У меня нет покровителя, — честно сказала она. — Только рекомендация. И я очень хочу здесь играть. — И это самое главное, — кивнула Жозефина, собирая ноты. — Держись за это желание. Оно здесь — единственный компас. Идёшь ужинать? Аврора покачала головой: — Я… я останусь. Хочу немного порепетировать одну сложную пассажу в тишине. Жозефина взглянула на неё с лёгким недоумением, но лишь пожала плечами: — Как знаешь. Только не задерживайся допоздна. Уборщики выгонят, когда начнут гасить свет. И… будь осторожна в коридорах. Она ушла, и вскоре её шаги затихли в лабиринте переходов. Аврора осталась одна в огромной, погружённой в полумрак оркестровой яме. Лишь одна газовая лампа у дирижёрского пульта отбрасывала трепетный жёлтый круг. Она снова подняла скрипку к подбородку. Звук, чистый и одинокий, наполнил пустой зал, отразившись от бархатных лож и позолоченной лепнины странным, призрачным эхом. Здесь, в одиночестве, музыка звучала иначе — откровеннее, почти исповедально. Она играла не банальную оперу месье Лефевра, а скрипичный концерт Мендельсона, который разучивала ещё в Лионе. Пальцы летали по грифу, забыв о дрожи, смычок пел. Играя, она закрыла глаза. Она играла, полностью отдавшись музыке, забыв о времени, о своём страхе, о холодном величии зала. Звук летел вверх, к самым куполам, и возвращался обратно, обогащённый акустикой пустого пространства, будто её слушал невидимый, но бесконечно внимательный зритель. Незнакомая фигура наблюдала за Авророй из тени, и его, как всегда, привлекала музыка, которая всегда тянула его на сцену, как магнит, которому он не мог сопротивляться, особенно если эта музыка была чистой, без фальши, как та, что сейчас играла опытная скрипачка. Девушка, видно, настолько отдалась игре, что даже не чувствовала его взгляда на себе и на скрипке. Аврора доиграла финальный аккорд, и последняя вибрация струн медленно растворилась в тишине зала. Она опустила смычок, глубоко вздохнула и наконец открыла глаза. Ощущение было странным и прекрасным — будто она только что проснулась от глубокого сна, полного музыки. Внезапный, резкий скрип двери в дальнем конце зала заставил её вздрогнуть. Это был старый уборщик Анри, шаркая подошвами по паркету и недовольно бормоча себе под нос. — Уже поздно, мадемуазель! — крикнул он, не глядя в её сторону. — Гасить свет буду! И никаких «ещё пять минут»! — Я уже ухожу, месье, — поспешно ответила Аврора, укладывая скрипку в футляр. Сердце её бешено колотилось, когда она, попрощавшись с Анри, выбралась из звенящей тишиной оркестровой ямы в тёмный коридор. Гасили свет, гасло тепло. Она почти бежала по коридору, направляясь к служебному выходу, оглядываясь по сторонам, чтобы никого не сбить с пути, и, наконец, выйдя из оперного театра, она остановилась и сделала глубокий вдох. Ночь накрыла Париж, и Театр Опера Гарнье был теперь лишь огромным тёмным силуэтом на фоне звёздного неба. Аврора стояла, прислонившись спиной к холодному камню стены, и смотрела на редкие огни экипажей на площади. Воздух, пахнущий дымом и речной сыростью, казался ей теперь не вонью, а ароматом свободы. — Что сегодня будем играть? — спросила Аврора, как всегда занимаясь своей скрипкой. — То же самое, что и вчера, — ответила Жозефина. — Да? — приподняла одну бровь Аврора, а затем взглянула на свою новую подругу. — Ты уверена? Мне просто Бернард дал какие-то ноты и сказал, что я должна буду это играть. — О боже, Аврора, они тебя пытаются подставить! — вздохнула Жозефина, подняв взгляд на скрипачку. Аврора замерла, пальцы непроизвольно сжали футляр. — Подставить? Что ты имеешь в виду? Что это за ноты? Жозефина оглянулась на почти опустевшую яму, где остались лишь несколько музыкантов, не спешащих уходить. Она наклонилась ближе. — Бернард тот ещё упырь, лезет везде не в своё дело и слишком высокомерен, а к новеньким вообще отвратительно относится. Если остальные тебя только словесно осуждают, то этот, помимо осуждения, ещё и подлянку сделать может. Жозефина понизила голос до шёпота, её слова зашипели в тишине: — Эти ноты… они из партии первой скрипки. Из сольного пассажа в третьем акте. Лефевр ненавидит, когда музыканты самовольничают и лезут не в свою партию. А Бернард — его любимчик. Если ты начнёшь играть это на репетиции, Лефевр решит, что ты выпендриваешься, хочешь затмить первую скрипку. Или того хуже — сочтёт тебя некомпетентной, не способной прочесть простые указания. Это прямой путь к увольнению «за профнепригодность». И рекомендация твоего маэстро не спасёт. — Вот же… — не закончила Аврора, сжав в руке ноты, которые ей сегодня утром вручил Бернард, — негодяй. Ну ничего, он ещё у меня попляшет. Она развернула лист. Жозефина была права. Это был сложный, виртуозный отрывок, явно предназначенный для концертмейстера, для месье Дюрана, сухого и надменного человека, который до сих пор ни разу не удостоил Аврору взглядом. Мысль, что она могла по незнанию вклиниться в его партию, заставила её похолодеть. Лефевр, с его вспыльчивым характером и маниакальным требованием к субординации, выгнал бы её с позором. — Спасибо, Жозефина, — Аврора выдохнула, чувствуя, как гнев сменяется ледяной решимостью. — Ты спасла меня. — Не благодари, — пожала плечами подруга. — Просто будь осторожнее. Бернард попробует ещё. Ему понравилось, как ты вчера играла одна в зале. Кто-то из рабочих сказал ему. Он увидел в тебе угрозу. Или просто решил поразвлечься. — Значит, я поразвлекаюсь над ним, — ответила скрипачка, с хлопком положив лживые ноты на стол. — Ты что-то задумала, я это вижу по твоему выражению лица, — нахмурилась Жозефина. — Ты права, но я ещё пока не знаю, как отомстить, — тихо ответила Аврора, словно задумавшись на несколько секунд. — Не загружай свой прелестный ум этим Бернардом, он просто поиграется и успокоится, если ты будешь его игнорировать, — отмахнулась Жозефина. — Ладно, давай забудем про него на пару минут и выпьем кофе, я с утра ничего не ела. — Игнорировать? — Аврора тихо фыркнула, аккуратно раскладывая свои настоящие ноты на пюпитре. — Это только распалит его ещё больше. Он почувствует безнаказанность. Нет, он должен понять, что я не беззащитная мышка из провинции. Жозефина смотрела на неё с беспокойством и некоторым восхищением. В глазах Авроры, обычно таких сосредоточенных и немного испуганных, загорелся твёрдый, холодный огонёк. — Только ради всего святого, не делай ничего глупого, — предупредила Жозефина. — О моя дорогая подруга, я всё сделаю по красоте и аккуратно, он даже не узнает, что именно я ему свинью подложила, — ответила с усмешкой Аврора и, закрыв футляр, последовала за Жозефиной в столовую. Столовая для оркестрантов находилась в подвальном помещении — длинная комната с низкими сводчатыми потолками, заставленными простыми деревянными столами. Пахло крепким кофе, тушёной капустой и сыростью. Бернарда нигде не было видно, но его язвительный смех доносился из дальнего угла, где он в окружении нескольких флейтистов и валторнистов что-то оживлённо рассказывал, кидая в сторону Авроры короткие насмешливые взгляды. Аврора сделала вид, что не замечает этого. Она молча выпила свою чашку горького, почти неразбавленного кофе, который придал ей решимости. План, смутный и дерзкий, начал формироваться в её голове. Он был рискованным, но иначе нельзя. Нужно было действовать быстро. «Игнорировать? Нет. Но и вступать в открытую конфронтацию с любимчиком Лефевра — самоубийство. Нужно что-то… элегантное. Что-то, что обернёт его же оружие против него самого». — Пойдём, — сказала она Жозефине, вставая. — Пора возвращаться. Репетиция скоро начнётся. Когда они вернулись в оркестровую яму, музыканты уже рассаживались по местам. Бернард, виолончелист, сидел чуть впереди и левее Авроры. Он что-то оживлённо обсуждал с соседом, самодовольно поправляя манжеты. На его пюпитре аккуратно лежали ноты. Аврора, проходя мимо, будто случайно задела ногой ножку его стула. — Ой, простите, месье Бернард, — сказала она с самой невинной улыбкой, какую смогла изобразить. — Смотри под ноги, провинциалка, — буркнул он, даже не глядя на неё. Аврора заняла своё место, сердце колотилось где-то в горле. Её план зависел от скорости и точности, но она бы не успела сделать это, да и инструмент Бернарда был при нём. Репетиция начиналась спокойно, дирижёр взмахивал палочкой, а музыканты сосредоточились на нотах и дирижёре, но на середине репетиции внезапно Бернард заиграл другую песню, из-за чего пришлось резко остановить репетицию. Ему кто-то подменил ноты на середине песни. От гнева Лефевра, казалось, задрожала сама позолоченная лепнина. — БЕРНАРД! — его голос, обычно резкий и властный, теперь был подобен раскату грома под сводами зала. Он опустил палочку, и в наступившей оглушительной тишине был слышен лишь сдавленный, панический вздох самого виолончелиста. — Что это, во имя всего святого, было? Ты играешь не из нашей оперы! Более того, это похабный кабацкий шансон! Бернард сидел, белее мраморных колонн, уставившись на ноты перед собой. Его пальцы беспомощно скользили по струнам. На первых листах действительно была партия из их оперы, но затем, аккуратно и почти неотличимо на первый взгляд, листы были подменены. Кто-то вклеил в середину отрывки из чего-то неприличного и абсолютно несовместимого с торжественной музыкой Лефевра. — Месье Лефевр, я… я не понимаю… — начал он, запнувшись. — Не понимаешь свои же собственные ноты?! — Дирижёр стремительно сошёл с подиума и направился к нему. Музыканты замерли, как под гипнозом, наблюдая за расправой. — Это верх непрофессионализма! Или ты решил, что твой статус позволяет тебе издеваться над музыкой, над оркестром, надо мной?! Аврора опустила голову, делая вид, что проверяет свой смычок. У неё внутри всё ликовало и замирало одновременно. План сработал, но не так, как она задумывала. Она не делала этого. Она лишь собиралась незаметно расстроить струны его инструмента, но эта подмена… это была работа мастера. Кто-то действовал параллельно с ней, но куда скрытнее и опаснее. — Это… это саботаж! — выдохнул Бернард, опомнившись и обводя взглядом коллег. Его взгляд, полный ярости и подозрения, на мгновение задержался на Авроре. — Кто-то подменил ноты! Пока мы пили кофе! Испуганный шепот прокатился по оркестру. Месье Лефевр выхватил у Бернарда папку с нотами и стал листать её, его лицо становилось всё более багровым. — Подменил? — прошипел он так, что слышно было даже на последнем ряду хора. — Ты хочешь сказать, что какой-то невидимый дух проник сюда, в оркестровую яму, и совершил это преступление? Или, может, ты обвиняешь кого-то из своих коллег? Лефевр швырнул ноты на пюпитр, и те, рассыпавшись, полетели на пол. Бернард бросился их подбирать, его руки дрожали. — Я… Я положил свою папку на стул, когда уходил! — выпалил он, и его взгляд снова, уже с откровенной ненавистью, упёрся в Аврору. — Рядом была она! Эта новенькая! Она могла… — Простите, мисье Бернард, но я до репетиции была все время с Жозефиной, — тут же перебила его Аврора. Жозефина подтвердила это кивком, хотя в её глазах читалась тревога за подругу. Дирижёр фыркнул с нескрываемым презрением. — Хватит этих детских отговорок, Бернард! — огрызнулся он. — Вы несете ответственность за свой инструмент и свои ноты. Всё! Репетиция окончена. И будьте уверены, об этом инциденте узнает руководство театра. С этими словами Лефевр развернулся и, громко стуча каблуками, покинул зал. В яме воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами Бернарда, который, собрав раскиданные листы, сжал их в бессильной ярости. Он встал, отбросил виолончель в сторону с таким треском, что окружающие вздрогнули, и шагнул к Авроре. — Это ты, — прошипел он, наклоняясь так близко, что она почувствовала запах его кофе и злобы. — Я не знаю, как ты это сделала, но я это понял. Ты пожалеешь. Он не стал ждать ответа, резко развернулся и зашагал прочь, оставив после себя волну неловкости и любопытных взглядов, устремлённых на Аврору. Музыканты быстро начали расходиться, перешёптываясь и бросая на неё косые взгляды. Подстава Бернарда обернулась против него самого, но теперь она, чужая провинциалка, оказалась в центре скандала. — Пойдём, — тихо сказала Жозефина, беря Аврору под локоть. — Быстрее. Они молча собрали вещи и вышли в коридор. Только когда тяжёлая дверь закрылась за ними, Аврора выдохнула. — Я не делала этого, Жозефина. Клянусь. Я хотела подстроить его струны, чтобы они фальшивили, но не успела. Эти ноты… Кто-то другой их подменил, но это была не я. Аврора и Жозефина почти бегом миновали длинные, теперь уже пустынные коридоры. Шёпот и косые взгляды коллег жгли спину Авроры, будто раскалённые иглы. — Я тебе верю, — первая нарушила молчание Жозефина, кутаясь в шаль. — Но, Аврора, это стало ещё страшнее. Если не ты, значит, кто-то другой. Кто-то, кто наблюдал за вашей маленькой войной и решил… помочь? Или навредить сразу вам обоим? — Но кому это выгодно? — голос Авроры дрожал не от холода, а от нахлынувшего нервного озноба. — Унизить Бернарда — да, многие были бы рады. Но подставить при этом меня… Это выглядит так, будто я мстила, но сделала это топорно, и меня вот-вот разоблачат. – Выгодно? – Жозефина задумалась, её лицо в свете редких газовых фонарей казалось вырезанным из бледного мрамора. – Бернард нажил себе врагов немало. Но чтобы так… искусно. Это не просто подмена. Это расчёт. Кто-то знал, что ты в конфликте с ним, и подкинул тебе идеального врага. Теперь Бернард уверен, что это ты. А Лефевр… Лефевр в ярости на него, но и на тебя косо смотрит. Ты стала разменной монетой в чужой игре. – Но кто? – отчаяние сдавило горло Авроры. – Контрабасист? Флейтист? – Не думаю, – покачала головой Жозефина. – Это слишком… элегантно для них. Слишком тонко. Подменить ноты в самой середине партитуры, да так, чтобы Бернард не заметил, пока не дошёл до этого места… Это нужно было знать не только его партию, но и распорядок, когда он отлучается. И иметь доступ к его вещам, пока все были в столовой. И самое главное – иметь эти самые похабные ноты под рукой. Это продуманная акция. — Ужас, теперь Бернард точно от меня не отстанет… Будь проклят тот, кто это сделал! — сказала Аврора, взявшись руками за голову. — Но с другой стороны, ты же сама хотела ему отомстить, — напомнила Жозефина. — Да, но не таким же образом. Я хотела сделать все тихо и аккуратно, чтобы он не подумал на меня, а теперь из-за одного человека под раздачу попала я, — ответила Аврора, взглянув на Жозефину. Коридоры Опера Гарнье поглощали их, изгибаясь тёмными зевами. Казалось, здание само дышало в такт их учащённому сердцебиению, а из каждой ниши за ними наблюдали невидимые глаза. — Не паникуй, — Жозефина остановилась у перекрёстка, положив руку на холодную руку Авроры. — Паника — худший советчик. Нужно думать. Кто мог быть в яме, пока мы пили кофе? Аврора заставила себя перевести дух, мысленно пронося перед глазами хаотичную картину перед репетицией. Музыканты, уставшие и невыспавшиеся, торопились занять места. Уборщик Анри вытирал пыль с пультов. Статистки в лёгких платьицах пробегали в сторону сцены, щебеча, как птицы. — Практически никого, — наконец выдохнула она. — Только старый Анри. И… — она замялась, — и тот странный механик, что отвечает за декорации. Высокий, седой, всегда молчаливый. Но зачем им это делать? Если бы надо было, то они могли давно уже мстить Бернарду, а не сейчас. — Ты не права насчёт Анри и механиков, — тихо проговорила Жозефина. — Они не стали бы мстить Бернару через тебя. Их месть была бы прямой и грубой — испортить инструмент, украсть смычок. А это… это интеллектуальная жестокость. Это месть музыканта. Или того, кто разбирается в музыке не хуже любого из нас. — Кто же это мог быть? — прошептала Аврора, уже не в силах сдержать дрожь. — Не знаю, — ответила она, и в её голосе прозвучала непривычная неуверенность. — Но тот, кто это сделал, явно знал о твоём конфликте с Бернардом и использовал это. Он создал ситуацию, в которой ты — идеальная подозреваемая, а Бернард унижен и опозорен. И при этом… мастерски. — Ты думаешь, кто-то хочет избавиться от нас обоих? — голос Авроры стал тихим от ужаса. — Возможно. Или это игра в несколько ходов. — Жозефина резко остановилась, заставив Аврору оглянуться. — Не знаю, кто это сделал, но кто бы это ни был, я его или её уже ненавижу, — ответила Аврора. Они вышли на пустынную служебную лестницу, где запах плесени и старого камня был особенно густ. Аврора прислонилась к холодной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. — Ненавидеть — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — сказала Жозефина, тоже закрывая глаза на мгновение. — Теперь нужно выжить. Бернард не отступит. А этот… невидимый игрок, скорее всего, будет наблюдать дальше. — Что же делать? — в голосе Авроры прозвучала беспомощность, которую она так ненавидела. — Во-первых, никаких больше глупых планов мести, — строго сказала Жозефина. — Твоя задача — быть идеальной скрипачкой. Ни единой ошибки, ни единого опоздания. Лефевр ценит дисциплину выше таланта. Во-вторых, мы должны выяснить, кто это сделал. Без лишних вопросов. Просто будем наблюдать. Кто смотрел на Бернарда с особенным… удовлетворением сегодня? — Мне кажется, что кроме меня никто так больше на него не смотрел, — вздохнула скрипачка. — Все смотрели с плохо скрываемым злорадством, — поправила её Жозефина, спускаясь по лестнице. — Но не все. Кто-то смотрел с холодным, отстранённым интересом, будто оценивал результат эксперимента. Запомни это чувство. Мы должны быть настороже. Мысли Авроры метались, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но вместо этого в голове неотступно звучала эта нелепая, похабная мелодия, которую сыграл Бернард. Это был грубый кабацкий напев, нечто вроде «Мадемуазель из Арлетта», абсолютно немыслимое в стенах Гарнье. — Надо проверить, — внезапно остановилась Жозефина. — Твои ноты. И мои. Если кто-то решил устроить саботаж, он мог затронуть не только Бернарда. Девушки почти бежали обратно по тем же коридорам, их шаги гулко отдавались в пустоте. Оркестровая яма встретила их зияющей пустотой, все музыканты, видимо, ушли на перерыв, пока Бернард был в кабинете у Лефевра. Инструменты лежали у всех на месте, но по-разному: у кого-то на стуле, а у кого-то на полу. Кто-то испугался, что ноты тоже могут подменить, и поэтому они убрали папку в чехлы для инструментов. Тревога заставила их пальцы дрожать, когда они лихорадочно перебирали свои папки, сверяя каждый лист. Ноты Авроры были в полном порядке — всё та же скромная партия второй скрипки. У Жозефины тоже всё оказалось на своих местах. Они переглянулись, и в этом взгляде было облегчение. — Значит, выбрали именно его, — прошептала Аврора. — Знаешь что, Жозефина, к черту все это, если этот мастер не трогает нас, значит, не стоит беспокоиться. Лучше забыть об этом. — Наверное, ты права, нам стоит сосредоточиться на работе, — вздохнула Жозефина, положив свои ноты обратно на пюпитр. Музыканты начали возвращаться в яму, их лица были озабочены или равнодушны; скандал с Бернардом стал лишь пикантной подробностью утомительного рабочего дня. Сам виновник все же посмел явиться обратно, но с новой папкой, где лежали ноты. Репетиция продолжилась с новой первой скрипкой — молодым и амбициозным скрипачом, чьи пальцы летали по грифу с почти вызывающей виртуозностью. Лефевр был мрачен, как туча, и его палочка выбивала безупречный, но бездушный ритм. Аврора играла автоматически, её мысли были далеко. Она ловила на себе взгляды — любопытные, сочувствующие, осуждающие. Она старалась не смотреть в сторону виолончелей, но чувствовала на себе тяжёлый, ненавидящий взгляд Бернарда. Он сидел, сгорбившись над инструментом, его игра была техничной, но совершенно безжизненной, будто душа его выгорела дотла от унижения. И вся эта злоба, казалось, была направлена теперь исключительно на неё, Аврору. Когда палочка Лефевра наконец опустилась, ознаменовав конец мучительной репетиции, в зале повисло тягостное молчание. Репетиция закончилась. Музыканты начали расходиться с каменными лицами, стараясь не встречаться взглядами. Скандал повис в воздухе густым, неприятным запахом, смешавшись с ароматом воска и пыли. Аврора торопливо укладывала скрипку, её пальцы слегка дрожали — теперь не от волнения, а от пост-адреналиновой слабости и осознания, что она в центре чужой, опасной игры.