Голос, которого нет.

Она торопилась, но не могла уйти раньше других — это выглядело бы как признание вины. Из угла зрения она видела, как Бернард, не убирая виолончель, медленно поднимается и направляется к выходу. Он шёл прямо на неё, не сводя мутного, полного ярости взгляда. Аврора замерла, сжимая футляр. Жозефина инстинктивно шагнула вперёд, как бы пытаясь заслонить подругу. Но Бернард прошёл мимо. Совсем близко. Его плечо грубо толкнуло её плечо, и он прошептал так тихо, что услышала только она: — Я же знаю, что это ты подменила мне ноты. Аврора приподняла одну бровь и, совсем не глядя на него, продолжала укладывать скрипку в футляр вместе с нотами. — С чего такая уверенность, что это сделала именно я? — спокойно спросила скрипачка, щёлкнув замком на футляре. Он остановился, развернулся к ней. Его лицо было бледным, а вокруг глаз легли тёмные, почти синие круги. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей. — Уверенность? — его голос был хриплым шёпотом, полным отвращения. — Ты — единственная, у кого был мотив. Никто другой не осмелился бы. Все знают, на чьей я стороне. А ты… провинциальная выскочка с покровителем, которой показалось мало места среди вторых скрипок. Ты решила убрать меня, чтобы самой выдвинуться? Или просто отомстить за мои шутки? Глупо. Очень глупо. Он шагнул ещё ближе, и Аврора почувствовала запах его пота, смешанный с резким одеколоном. В его глазах, помимо ярости, читалась истеричная убеждённость. — Я не знаю, кто дал тебе эти ноты и как ты умудрилась подсунуть их мне, — продолжал он. — Но я найду доказательства. Или создам их. Ты не продержишься здесь и недели. Ты сгниешь в той же провинциальной дыре, откуда выползла. — Ищите, месье Бернард, — её собственный голос прозвучал удивительно ровно. — И если найдёте хоть одно доказательство — что угодно: свидетеля, клочок бумаги, отпечаток пальца, — приносите его месье Лефевру. А пока что вы просто шумите, потому что вас публично опозорили. И вам от этого больно. Внутри всё сжалось в ледяной ком, но внешне она оставалась невозмутимой. Эта маска спокойствия, которую она надела, казалась теперь её единственной защитой. — Я приехала в Париж, чтобы играть. А не чтобы воевать. Ваши «шутки» были мне неприятны, но я предпочла бы доказать своё право быть здесь музыкой, а не… подобными фокусами, — тихо, но чётко произнесла она. Бернард фыркнул, искажённая усмешка искривила его губы. — Очень трогательно, мадемуазель Ламотт. Сохраняйте этот тон невинной овечки перед Лефевром. Посмотрим, надолго ли его хватит. Он резко развернулся и зашагал прочь, его тень, отбрасываемая коптящими газовыми рожками, на мгновение гигантской и уродливой поползла по стене, прежде чем раствориться в темноте коридора. Жозефина выдохнула, будто только что перестала задерживать дыхание. — Чёрт, Аврора, он помешанный. — Нет, Жозефина, он не помешанный, он умственно неполноценный, — ответила Аврора, оторвав взгляд от футляра своей скрипки. Тягостная тишина, наступившая после ухода Бернарда, длилась недолго. Её нарушили обычные будничные звуки: скрипение стульев, приглушённые разговоры, хлопки закрывающихся футляров. Скандал уже переваривался, превращаясь в очередную служебную сплетню, одну из многих в этом огромном, дышащем интригами организме. Аврора ощутила странное опустошение. Ярость Бернарда была предсказуема и почти не страшна. Гораздо страшнее был тот невидимый, кто манипулировал ими обоими, как марионетками. — Пойдём, — сказала Жозефина, и в её голосе прозвучала усталая решимость. — Здесь нечем дышать. — Я, наверное, останусь. Надо порепетировать, сама знаешь, — ответила Аврора, взглянув на футляр скрипки, а затем на Жозефину. — Ты уверена? — спросила девушка, обеспокоенно нахмурив брови. Тяжёлый вздох Жозефины был ей ответом. — После всего, что случилось? После его угроз? Аврора, это безумие. Он может вернуться. Или… или этот «другой» может наблюдать. — Если честно, то мне уже всё равно. Хватит так всего бояться, — отмахнулась Аврора. Ей надоело, что её подруга так часто говорила о Бернарде. — Ты слишком часто говоришь о Бернарде, может, ты с ним заодно? Не просто же так ты ко мне сразу подлизываться начала. Жозефина отшатнулась, будто от удара. Её усталое, доброе лицо исказилось от боли и непонимания. — Что? Аврора, ты в своём уме? Я пыталась тебе помочь! Аврора тяжело вздохнула и пожалела о сказанном. Если бы Жозефина была заодно с Бернардом, то этот нахал уже давно бы знал о планах Авроры. — Прости… Просто со всей этой ситуацией я совсем вышибла себе мозги. Похоже, начинает развиваться паранойя, — усмехнулась Аврора и потёрла глаза. — Я даже не знаю, кого подозревать в том, кто мог так подменить ноты Бернарду. — Мог кто угодно, — еле заметная улыбка появилась на губах Жозефины, но тут же лицо снова нахмурилось. — А может, это был призрак оперы… Аврора вздрогнула. Слова, произнесённые так тихо и просто, повисли в воздухе, наполнив его внезапным холодом. — Призрак оперы? — повторила она, с трудом разжимая пальцы, вцепившиеся в футляр. — Ты веришь в эти детские сказки? Летающих слонов здесь не больше, чем призраков. Ещё скажи, что ты веришь в вампиров и оборотней. — Детские сказки? — Жозефина оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто. Её глаза в полумраке казались огромными. — Здесь каждый второй рабочий или статист клянётся, что видел его. Или слышал. Это не просто байки для туристов, Аврора. Управляющие платят ему жалованье. — Жалованье? Призраку? — Аврора невольно фыркнула. — Да. Двадцать тысяч франков в месяц. Его ложа, номер пять, всегда должна быть свободна. Его требования передают в записках, которые находят в самых неожиданных местах. А те, кто игнорирует их… — Жозефина сделала паузу, понизив голос до шёпота, — те исчезают. Или с ними случаются «несчастные случаи». — Господи, да бред это всё. Сотрудники часто, наверное, лазают в подвал за реквизитом. Чушь и ересь это всё, — произнесла Аврора. Конечно, она не верила в эти байки про призраков, да и тем более про письма. — Ты хоть лично письмо от него видела, чтобы такое распространять? — Да! Когда мисье Шолет только вступил на пост директора, это было ещё до тебя, сверху из ниоткуда выпало письмо. И ещё мисье Бюке… — Жозефина тут же замолчала, похоже, про Бюке ей не хотелось особо говорить, но с другой стороны, чтобы убедить Аврору, нужно было хотя бы кого-то упомянуть. — Что с мисье Бюке? — спросила Аврора почти сразу, когда Жозефина замолчала. — Говорят, что по приказу Карлотты ему пришлось спуститься вниз. Я лично видела, правда, мельком. И после того, как Бюке спустился туда, я его больше не видела, — ответила уже тише Жозефина. Аврора застыла, вглядываясь в лицо подруги, пытаясь найти в нём признаки шутки. Но Жозефина была абсолютно серьезна, её усталые глаза отражали ту самую первобытную суеверную боязнь, которая пряталась в закоулках даже самого просвещённого ума. — Ты хочешь сказать, что Бюке… исчез? Навсегда? — голос Авроры дрогнул. — Он не исчез, — поправила Жозефина, поёжившись. — Вскоре пришло письмо, что мол, мисье Бюке уволился. Но большая часть музыкантов и танцовщиц знают, что он точно умер. Люди, которые видят лицо призрака, уже не возвращаются живыми. — Зачем ему это? — наконец выдавила она. — Зачем Призраку, если он так могуществен, устраивать такие мелкие пакости виолончелисту? — Кто знает, что творится в голове у призрака? — пожала плечами Жозефина. — Может, Бернард как-то его оскорбил. Я не знаю, причин может быть много. — Нет, призрак не может писать письма, — твёрдо сказала она. — Писать могут люди, те, у кого есть плоть и кровь. Аврора заставила себя собраться. Логика, холодная и ясная, была её единственным спасением от нахлынувшего суеверного ужаса. — Писать могут только люди, — повторила она, уже увереннее. — И подменять ноты — тоже. Кто-то воспользовался этими сказками как прикрытием. Прекрасная маскировка, не правда ли? Все винят мифическое чудовище, а настоящий виновник остаётся безнаказанным. Жозефина смотрела на неё с сомнением. — Аврора, говори об этом тише, — прошептала Жозефина, оглядываясь по сторонам. — Вдруг он услышит… Разговоры о призраках казались ей глупостью, отвлекающей от реальной опасности — живого, злобного Бернарда и таинственного недоброжелателя, манипулирующего ситуацией. — Ладно, — вздохнула она, сдаваясь. — Не будем о нём. Но я всё равно останусь. Мне нужно успокоиться, а музыка — лучшее лекарство. К тому же, — она попыталась улыбнуться, — если этот «Призрак» такой эстет, как говорят, то, может, он оценит Мендельсона больше, чем ту пакость, что подсунули Бернарду. Жозефина понимающе кивнула. Она видела, что Авроре нужно побыть одной, отдышаться после дневной бури. — Хорошо. Но ненадолго. И будь осторожна. Если услышишь что-то странное — хоть шорох — уходи сразу. Обещаешь? — Обещаю, — Аврора легонько подтолкнула подругу к выходу. — Иди, отдохни. Свет медленно угасал. Гасили последние лампы на ярусах, и огромный зал постепенно погружался в глубокий синеватый сумрак, лишь слабый отблеск уличных фонарей рисовал на позолоте призрачные блики. Аврора снова была одна. Она не стала спускаться в оркестровую яму, а осталась на краю сцены, огромной и пустой. Под ногами тихо поскрипывал натертый воском паркет. Громадный бархатный занавес, отяжелевший от темноты, был похож на стену. Тишина здесь была иной — не звенящей, а густой, вязкой, словно вода в подземном озере. Она достала скрипку. Звук, рождённый в этой пустоте, был необыкновенным. Он не летел вверх, а будто растекался по сцене, заполняя каждую щель, каждую складку декораций, висящих где-то в темноте кулис. Она играла ту же музыку Мендельсона, но сегодня она звучала иначе — более пронзительно, почти болезненно откровенно. В ней была и обида, и гнев, и неистовая жажда остаться, доказать, что она достойна этого места. Смычок водил ей, а пальцы сами находили ноты, будто изливая всю накопившуюся за день горечь. Она закрыла глаза, полностью отдавшись потоку звука, и потому не заметила, как на одном из верхних ярусов, в тени царской ложи, шевельнулась тень. Она была едва различима, сливаясь с бархатом и резным деревом, но она была там. Неподвижная и всевидящая. Призрак Оперы слушал. Он слышал не только безупречную технику и чистоту интонации. Он слышал душу. Ту самую искру, тот огонь, который он тщетно искал в бездарных визгах Карлотты, в деревянной игре оркестра, подчиненного воле безвкусного Лефевра. В этой музыке не было фальши, не было подобострастия или страха. Была только музыка — гордая, печальная и невероятно живая. Его искаженное под маской лицо оставалось неподвижным, но пальцы в перчатках судорожно сжали резную балюстраду ложи. Девушка внизу, эта хрупкая скрипачка с лицом, озаренным внутренним светом, играла его музыку. Не буквально, но по духу. Она играла так, как он всегда мечтал, чтобы звучала его опера, его творения. А что она получала взамен? Грязные интриги ничтожного виолончелиста, косые взгляды коллег, унизительную роль пешки. Ярость, холодная и обоснованная, поднялась в нем. Он наблюдал за историей с нотами. Подмену устроил он — изящно и безжалостно, чтобы наказать Бернарда за его высокомерие и грубость по отношению к новой, одаренной музыкантше. Он видел, как тот бросил виолончель. Слышал его угрозы. И теперь эта мысль, эта наглость — использовать его действие как оружие против той, чей дар он, Эрик, уже мысленно взял под свою защиту, — была невыносима. Он хотел, чтобы она поняла. Чтобы она перестала видеть в этом театре лишь сцену для карьеры, а увидела его суть — прекрасный, но опасный организм, где за её спиной разворачиваются куда более грандиозные и страшные игры, чем склоки оркестрантов. Он хотел предупредить её, направить, дать ей знак, что она находится под наблюдением высшей силы. Аврора взяла последнюю, заливистую ноту и замерла, опустив смычок. Эхо долго раскатывалось под куполом, постепенно растворяясь. Она открыла глаза, все осталось на прежних местах и как всегда не единой живой души. Девушка собиралась уже уходить, как вдруг сверху над сценой что-то с громким стуком упало на пол почти рядом с Авророй. Вздрогнув от неожиданности, скрипачка огляделась по сторонам, а затем наверх, кто это кинул? И что вообще это было? Сделав пару шагов к завёрнутому конверту, скрипачка осторожно взяла его в руки. Там лежало явно не тяжелое, но что-то плотное, может быть, книга с мягкой коркой, но Аврора была неуверена. Аврора с опаской развернула пакет. Это была не книга, а плотная папка из тёмно-синего картона, перевязанная шёлковой лентой. Она легла в её ладони с неожиданной, почти зловещей тяжестью. Сердце забилось чаще — не от падения, а от понимания, что этот предмет был брошен целенаправленно. Дрожащими пальцами Аврора развязала ленту и открыла папку. Внутри, на пергаментной бумаге, лежали нотные листы. Но это были не партии из текущей оперы. Это были ноты, которые, судя по всему, кто-то писал ещё давно, если судить по пожелтевшим листьям. Сердце Авроры заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. В полумраке сцены, при слабом отсвете уличного света, она различала аккуратные, почти архитектурные нотные знаки. Это была партитура. Но не та, что она видела каждый день. Мелодия, выписанная здесь, была странной и сложной, полной неожиданных гармонических переходов и виртуозных пассажей. Вверху первого листа не было ни названия, ни имени композитора. Что же это были за ноты? Любопытство Авроры брало верх, может, сыграв первую часть этих нот, она смогла бы понять, что это за музыка? Рука сама потянулась к скрипке. Безумное, необъяснимое желание попробовать, коснуться смычком этой таинственной музыки, охватило её. Она положила папку на пол, а сама села на колени, чтобы хорошо видеть ноты. Она прислонила скрипку к плечу, смычок коснулся струн, и первые же такты поразили её. Музыка, рождавшаяся под её пальцами, была непохожа ни на что из того, что она играла раньше. Она была одновременно прекрасной и тревожной, как сон на грани кошмара. Мелодия то взмывала ввысь чистым, почти болезненным криком, то опускалась в низкие регистры, превращаясь в навязчивый, ползучий мотив, от которого по спине бежали мурашки. Эта музыка говорила на языке, которого Аврора не знала, но который её душа, казалось, понимала с первого звука. Она играла, завороженная, забыв о времени, о Бернарде, о странном происхождении нот. Её технике бросали вызов невероятные пассажи, гармонии, которые по правилам учебников казались диссонансами, но здесь, в этой композиции, звучали пугающе логично и завершённо. Аврора играла, полностью отдавшись течению неизвестной музыки. Она не замечала, как тень в ложе наклонилась вперед, затаив дыхание. Она не видела, как длинные и тонкие пальцы судорожно сжались, слушая её интерпретацию. Она дошла до середины страницы, где мелодия раздваивалась на два голоса, ведущих сложный, почти невозможный для одного инструмента диалог. Её скрипка стремилась охватить весь диапазон, звук становился напряжённым, почти надрывным. И вдруг — резкий, пронзительный диссонанс. Струна, не выдержав натяжения и страстной игры, лопнула с тихим, жалобным щелчком. Звук оборвался. Глухая тишина, внезапно навалившаяся после этой бури звуков, показалась ещё громче. Аврора вздрогнула и опустила смычок, разглядывая висящую кольцом струну. — Вот чёрт, — раздался голос Авроры в пустоте зала. К счастью, у скрипачки были запасные струны дома, поэтому игру на скрипке желательно прервать. Аврора аккуратно уложила скрипку в футляр, пальцы её всё ещё дрожали от волнения и неведомого восторга. Она бережно собрала рассыпавшиеся ноты и связала их лентой. Чей это почерк? Кто мог создать нечто столь гениальное и... жутковатое? Кто бросил ей это — и зачем? Мысли путались, но одна была ясна: эта музыка, незнакомая и пленительная, была в тысячу раз выше той банальщины, что они репетировали с Лефевром. Она чувствовала, будто ей в руки попала священная, запретная реликвия. Сверху, из темноты, до неё донёсся звук. Не скрип и не стук. Это был вздох. Глубокий, протяжный, полный такой бездонной тоски и такого же бездонного удовлетворения, что кровь в жилах Авроры застыла. Она резко подняла голову, впиваясь взглядом в бархатную тьму лож. Ничего. Лишь узорчатые ограждения да зияющие чёрные провалы. Но она уже не сомневалась — её слушали. — Кто здесь? — неуверенно спросила Аврора, бросив взгляд теперь по всей сцене. — Всего лишь разочарованный слушатель, мадемуазель Ламотт. Тот, чьё ухо страдает от прерванной гармонии сильнее, чем ваше самолюбие, — раздался его глубокий и густой голос, как дорогое выдержанное вино. Он звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась скрытая мощь и опасность. Благодаря акустике оперного театра, его голос был вездесущим. Он не доносился из конкретной точки, а будто вибрировал в самом воздухе, обволакивая Аврору со всех сторон. — Кто вы? — повторила она, и её собственный голос показался ей писком испуганной мыши в этой гулкой пустоте. — Где вы? Покажитесь! Тишина. Лишь её собственное дыхание, свистящее в горле. Потом снова тот голос. — Мадемуазель, в театре есть золотое правило: никогда не заглядывайте за кулисы, если не хотите потерять веру в чудо. Позвольте мне остаться для вас лишь голосом, который исправляет вашу игру. Это гораздо полезнее для вашей карьеры, чем сомнительное удовольствие лицезреть моё лицо. Она замерла, не смея пошевелиться, её глаза метались по тёмным провалам лож, кулисам, ярусам, пытаясь найти источник этого бархатного, всепроникающего голоса. Его не было нигде, и он был повсюду. — В вашем имени больше музыки, чем в ваших пальцах сегодня вечером, Аврора. В нём есть полёт, чистота… Но вашей скрипке не хватает того золотого блеска, который обещает ваше имя, — произнёс снова Эрик, выглядывая из‑за бархатной шторы в своей ложе. — Моё имя — это просто имя, месье. Оно не помогает мне в технике двойных стоп. Если вы так хорошо разбираетесь в музыке, почему вы тратите время на эти... поэтические сравнения? — ответила Аврора, опустив взгляд в пол. Ещё никто так красиво не говорил о её имени, но почему именно этот незнакомец говорит так о её имени? В пустоте зала раздался короткий, сухой смешок, лишённый злобы. — Вы спрашиваете, почему я трачу время? Потому что музыка, лишённая образа, — это просто шум, упорядоченный по чьей‑то прихоти. Если вы видите в своём имени лишь набор букв, а в игре — лишь работу мышц, вы никогда не подниметесь выше третьего пульта в этом оркестре. Вы будете... средней. А средний уровень для этого здания — оскорбление. — О, простите меня, месье… — пробормотала себе под нос Аврора. — Поднимите голову, мадемуазель. Музыкант не должен смотреть в пол, если только он не ищет там потерянное вдохновение. Я не сержусь. Я лишь... разочарован тем, что вы так низко оцениваете свой дар, — его голос стал глубоким, обволакивающим. Он определённо оценил её скромность. Аврора медленно подняла взгляд, всматриваясь в сумрак лож. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, этот звук заполнял весь зал. — Вы говорите так, будто знаете меня лучше, чем я сама, — произнесла она, стараясь придать голосу твёрдость. — Но мы даже не знакомы. — Мы знакомы три дня, мадемуазель. Три дня я вдыхаю канифоль вашей скрипки и слышу каждый ваш неверный вздох. В этом театре у стен есть уши, а у теней — безупречный музыкальный слух. Считайте, что я — ваше отражение, которое просто не боится быть совершенным. Его голос, словно невидимая нить, тянулся сквозь пространство, обволакивая её вниманием, от которого становилось одновременно и тревожно, и странно уютно. — Знакомы? Вы кто‑то из актёров или оркестра? В его голосе послышалась едва уловимая, сухая усмешка. Он не стал кричать, но его тон стал ледяным. — Актёр? Вы считаете, что я заучиваю чужие роли, чтобы развлекать толпу по вечерам? Или вы приняли меня за одного из тех бедолаг в оркестровой яме, что пилят свои инструменты в ожидании жалованья? Мадемуазель, ваше воображение так же ограничено, как и ваш диапазон в верхнем регистре. Аврора издала разочарованный стон. Незнакомец указывал на все её ошибки, которые она ранее не замечала и, казалось, начинала даже задумываться о том, что именно поэтому коллектив её встретил плохо. — Извините, месье, если я о вас так плохо подумала. Его голос утратил стальные нотки и стал почти нежным. Он оценил её честность перед самой собой. — Ваш стон звучит чище, чем любая нота, которую вы сыграли сегодня, дитя моё. В нём есть правда. Не извиняйтесь за то, что искали логическое объяснение моему присутствию. Музыка — это религия, и в ней трудно сразу распознать её служителя. Аврора стояла, прижимая к себе футляр со скрипкой и таинственную папку с нотами, чувствуя, как её разум борется между любопытством и первобытным страхом. Голос растворился в тишине, оставив после себя лишь холодок на коже и сотни вопросов. — Вы говорите загадками, месье, — наконец сказала она, обращаясь в пустоту. — И бросаете в меня нотами, как кость собаке. Если вы действительно цените музыку, почему бы не показаться и не сказать прямо, чего вы хотите от меня? Простите, просто за день слишком много всего навалилось. Знаю, что это не оправдание, но надеюсь на ваше понимание. Он не вышел на свет, но его отказ теперь звучал не как высокомерие, а как попытка уберечь её от лишнего стресса в и без того трудный день. — Вы просите прямоты в день, когда вам и так не на что опереться? Моё появление не принесёт вам покоя, поверьте. Считайте мой отказ актом милосердия. Я не хочу быть ещё одним «событием», которое обрушится на ваши плечи сегодня вечером. Пусть я останусь для вас лишь голосом, который… сочувствует. — Хорошо, извините… — ответила Аврора, собрав наконец все свои вещи. — Мадемуазель, если бы я получал по франку за каждое ваше «простите», я бы уже выкупил эту Оперу у нынешних недотёп‑директоров. Музыка не терпит оправданий, она терпит лишь исполнение. Оставьте извинения для тех, у кого нет таланта, — Эрик начинал терять терпение, но не в злом смысле. Он увидел в этом слабость, которую коллектив театра может использовать против неё. Этими постоянными извинениями могли бы пользоваться её коллеги. Аврора почувствовала, как жар стыда залил её щёки. Он был прав. Её манера постоянно извиняться, стушеваться — это то, что ставило её в положение вечной просительницы ещё со студенческой скамьи. — Вы правы, — выдохнула она, и в её голосе впервые зазвучала не робость, а решимость. — Больше не буду. Франки вам не светят. В полумраке ложи раздался уже не сухой смешок, а настоящий, тёплый и бархатистый смех человека, который нашёл достойного собеседника. — Браво, мадемуазель Ламотт! Кажется, воздух в этом зале наконец‑то стал чище. Я с радостью останусь бедняком, если ценой моего разорения станет ваша уверенность. В конце концов, золото в ваших руках — это канифоль и смычок, а не монеты в моём кармане. Она собрала ноты и футляр, готовая уйти, но что‑то заставило её замедлить шаг. Его смех всё ещё вибрировал в воздухе, словно эхо от удара по струне, и это эхо было притягательным. — Ладно, месье, мне пора идти домой. Он не спросил, придёт ли она завтра — он и так знал, что завтра ей придётся всё равно прийти на репетицию. — Идите. Но помните: эти стены будут ждать вашего возвращения. Без вашей скрипки они снова станут просто камнем. Доброй ночи… Мадемуазель Ламотт. Тишина сгустилась, пронизанная лишь едва уловимым эхом его прощальных слов. Аврора натянула плащ, плотнее прижала к себе футляр и папку с нотами и быстрыми шагами покинула сцену. Её каблуки отчётливо стучали по пустым коридорам, но ей чудилось, что этот стук вторит ударам её собственного сердца. Она чувствовала на себе незримый взгляд отовсюду: из‑за колонн, с галёрки, из тёмных пролётов служебных лестниц. Эрик подошёл к барьеру ложи и коснулся перил. Его взгляд упал на то место, где недавно стояла Аврора. Пустая сцена, залитая скупым светом рабочей лампы, казалась теперь безжизненной и осиротевшей. Лишь одинокая подставка для нот напоминала о недавнем присутствии музыканта. В тишине, казалось, всё ещё витал последний, оборванный аккорд и тихий, жалобный щелчок лопнувшей струны. Он провёл длинными пальцами по перилам, словно пытаясь уловить след тепла, оставленный её волнением. Смех, только что такой живой и тёплый, застыл на его губах, превратившись в горькую складку. «Бедное дитя, — мысленно произнёс он. — Они уже успели выдрессировать её, как пугливого щенка. "Простите… извините…"». Он смотрел в пустоту зала, и эта пустота смотрела в него. Глубоко в недрах театра, в его лабиринтах, за массивными зеркалами и потайными дверьми, тоже царила тишина. Но это была другая тишина — его стихия, царство теней. А здесь, в зрительном зале, тишина была чужой, навязанной, она существовала лишь от спектакля до спектакля и принадлежала миру света, а не тени.