Голос, которого нет.

Утро ворвалось в комнату холодным серым светом и запахом дождя. Аврора вскочила с первым ударом часов на ближайшей колокольне — восемь. Час до репетиции, два до генерального прогона, вечером — премьера. Она оделась механически, пальцы сами застёгивали пуговицы, сами собирали волосы в тугой пучок. Перед зеркалом задержалась на секунду — бледность, синяки под глазами, но взгляд… взгляд был другой. Не затравленный, не просящий прощения. Тот самый огонь, который Жозефина заметила впервые после пощёчины, теперь горел ровно и холодно. В театре её встретил привычный гул. Рабочие сцены таскали декорации, хористы разогревались в малых залах, где‑то далеко Карлотта уже распевалась, заставляя люстры дрожать от верхних нот. Аврора прошла к оркестровой яме, и сердце пропустило удар — за пультом первой скрипки сидел Адриан Вальмон, невозмутимый, как скала, и спокойно настраивал инструмент. — Мадемуазель Ламотт, — кивнул он, не прерывая занятия. — Месье Вальмон, — ответила она, проходя к дирижёрскому пульту. — Готовы к сегодняшнему вечеру? — Всегда готов, — он поднял на неё взгляд, и в тёмных глазах мелькнуло что‑то, похожее на любопытство. — Вопрос в том, готовы ли вы. — Я готова, — отрезала Аврора твёрже, чем ожидала. Яма постепенно заполнялась. Жозефина, войдя, сразу направилась к Авроре и молча сжала её руку — поддержка без слов. Мсье Пьер, как всегда, дымил, поглядывая на новую первую скрипку с сдержанным одобрением. Даже мадам Дюбуа сегодня не ворчала, только поджала ярко‑алые губы и заняла своё место. Арман влетел в яму за пять минут до начала, запыхавшийся, с мокрыми от дождя волосами и горящими глазами. — Успел! — выдохнул он, плюхаясь на своё место. — Мадемуазель Ламотт, я вам тут принёс… — Он сунул ей в руку маленький свёрток — тёплый ещё, пахнущий сдобой. — Мадам Элизабет велела передать. Сказала, что дирижёру на голодный желудок нельзя, инфаркт будет. Аврора развернула — круассан, ещё горячий, с шоколадной начинкой. К горлу подступил комок. Такая простая, человеческая забота после всего, что случилось, чуть не сломала её. — Спасибо, — прошептала она, и Арман просиял так, будто она вручила ему орден. Генеральный прогон прошёл на одном дыхании. Оркестр звучал — нет, не звучал, он пел. Вальмон вёл первую скрипку с той пугающей, совершенной красотой, которая заставляла даже видавших виды музыкантов играть иначе. Аврора дирижировала, чувствуя каждую ноту, каждое движение смычков, каждый вздох певцов на сцене. Время исчезло, растворилось в музыке. Когда отзвучал последний аккорд, в зале повисла тишина. Та особенная, которая бывает только после настоящего, большого искусства. А потом тишину разорвали аплодисменты. Хористы, балетные, рабочие сцены, столпившиеся в проходах, — все хлопали. Все аплодировали друг другу за такую удачную генеральную репетицию. *** Премьера была назначена на семь. К пяти театр уже гудел, как растревоженный улей. Аврора сидела в кабинете дирижёра — теперь уже по праву, хотя бы на этот вечер — и смотрела на партитуру невидящим взглядом. Мысли разбегались, цеплялись друг за друга, возвращались к одному и тому же. В дверь постучали. — Войдите. Дверь приоткрылась, и в проёме оказалась знакомая высокая фигура. Если бы Аврора видела этого человека впервые, то точно бы испугалась, но, слава Богу, это был Эрик, который был, как всегда, безупречно собран. Тишина в кабинете стала абсолютной. Аврора смотрела на него, и сердце пропустило удар — тот самый, после которого время будто останавливается. Он стоял в дверях, чёрный плащ ниспадал с плеч тяжёлыми складками, белая маска в полумраке коридора казалась почти светящейся. И глаза — эти глаза, горящие в прорезях, смотрели на неё с той особенной, пугающей и притягательной глубиной, от которой у неё перехватывало дыхание. — Вы? — выдохнула она, вскакивая со стула. — Как вы… здесь же служебный вход, там охрана… — Мадемуазель Ламотт, — в его голосе послышалась та самая бархатистая усмешка, которую она уже успела узнать, — я живу в этом театре дольше, чем живёт любой из нынешних охранников. Для меня здесь нет запертых дверей. Он шагнул внутрь, и дверь за ним закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. Аврора инстинктивно отступила на шаг. Но страха не было. Уже не было. Только странное, щемящее волнение и чувство, что сейчас произойдёт что‑то важное. — Я не помешал? — спросил Эрик, остановившись у порога, словно давая ей пространство. — Нет, — ответила она, и голос её прозвучал хрипловато. — Я просто… Через два часа премьера. Вот я и собираюсь. Её руки потянулись к верёвкам на корсете, чтобы затянуть его потуже. Аврора стояла спиной к зеркалу и пыталась максимально повернуть голову назад, чтобы посмотреть, как ей завязать узелок. — Вот же… — прошипела Аврора, когда в очередной раз не получилось затянуть корсет, — Жозефина дала корсет на выступление, но она, видимо, не знала, что я его не носила со времён выпускного в консерватории… — Позволите? — услышала она за спиной бархатный голос. Аврора замерла. В тусклом свете газового рожка она видела его отражение в зеркале — высокая тёмная фигура, застывшая в нескольких шагах, словно хищник, спрашивающий разрешения приблизиться. Руки её, всё ещё сжимавшие непослушные шнурки, дрогнули. — Я… — голос сорвался. Она откашлялась. — Вы умеете завязывать корсет? Тишина. А потом — тихий, глубокий смех, от которого у неё мурашки побежали по коже. — Мадемуазель Ламотт, я многое умею. Вопрос в том, доверитесь ли вы мне. Аврора смотрела на него в зеркало. На безупречный фрак, на плащ, всё ещё наброшенный на плечи, на эту пугающую, совершенную маску. И на глаза — единственное живое, что в нём было. В них сейчас не было той пугающей глубины, только вопрос. И странная, почти человеческая нежность. — Я… — она запнулась, чувствуя, как щёки заливает краской. — Да. Пожалуйста. Он приблизился бесшумно, как тень. Она почти физически ощутила его присутствие за спиной — высокий, внушающий страх, но пахнущий горьковатым одеколоном и ещё чем‑то неуловимым, театральным, что немного успокаивало Аврору. Его пальцы — длинные, прохладные — коснулись её спины, и Аврора вздрогнула, как от удара током. — Тихо, — прошептал он, перехватывая шнуровку. — Расслабьтесь. Вы напряжены, как струна перед разрывом. — У меня через два часа премьера, — выдохнула она, вцепившись в край туалетного столика, чтобы не упасть. — Я имею право быть напряжённой. — Имеете, — согласился он, ловко затягивая шнуровку. Его пальцы двигались с удивительной ловкостью — быстро, точно, но бережно. — Но если вы выйдете к оркестру с таким зажимом в спине, он передастся музыкантам. Они почувствуют ваше напряжение через взмах палочки. Расслабьте плечи. Дышите глубже. Аврора послушалась. Закрыла глаза, заставила плечи опуститься, сделала глубокий вдох. Пальцы Эрика на её спине на мгновение замерли, словно одобряя, а затем продолжили своё дело с той же пугающей и успокаивающей методичностью. — Хорошо, — тихо произнёс он. — В музыке, как и в жизни, главное — не сила, а распределение напряжения. Слишком туго — лопнет струна. Слишком слабо — звук будет вялым. Нужно найти ту грань, где держится ровно столько, сколько нужно для чистоты тона. — Вы сейчас про корсет или про оркестр? — спросила Аврора, не открывая глаз. — Про всё сразу, мадемуазель Ламотт. — В его голосе снова мелькнула усмешка. — Искусство дирижёра, искусство одеваться к спектаклю и искусство жить в театре подчиняются одним и тем же законам. Я удивлён, что вы этого ещё не поняли. Она почувствовала, как последний узел был завязан, и его пальцы исчезли так же бесшумно, как и появились. Аврора открыла глаза и посмотрела в зеркало. Корсет сидел идеально — не давил, не стеснял движений, но держал спину с той благородной прямотой, которая сразу меняет осанку. Она выглядела… по‑другому. Не той затравленной третьей скрипкой, что неделю назад дрожала перед выходом на сцену, и не той насмерть перепуганной дирижёршей, что рыдала в коридоре. — Спасибо, маэстро, — ответила Аврора, сделав глубокий вдох. — Не за что, — ответил Эрик. — Это меньшее, что я могу сделать для той, кто сегодня вечером подарит этому театру не просто музыку, а нечто большее. Аврора медленно повернулась к нему лицом. Вблизи, при свете газового рожка, он казался ещё более нереальным — словно сошедший со старинной гравюры аристократ, случайно забредший в этот пыльный кабинет. Белая маска контрастировала с чёрнотой волос и фрака, и только глаза — живые, горящие — выдавали в нём человека из плоти и крови. — Вы так уверены в моём успехе? — спросила она тихо. — А если я провалюсь? Если оркестр не примет Вальмона до конца? Если Рене устроит скандал прямо во время спектакля? — Если Рене устроит скандал, — спокойно ответил Эрик, — она пожалеет об этом ещё до того, как опустится занавес. Но она не устроит. Она слишком дорожит своей репутацией, чтобы выставлять себя на посмешище перед всем Парижем. Она будет сидеть в своей гримёрке, нервно грызть ногти и ждать вашего провала. Но вы не провалитесь. — Откуда такая уверенность? — Потому что я слышал вас сегодня на прогоне, — тихо сказал он. — Вы не просто дирижировали. Вы дышали вместе с оркестром. Вы стали им, а они — вами. Это редкий дар, мадемуазель Ламотт. И сегодня вечером вы подарите его залу. — Я… я постараюсь не подвести вас, маэстро, — выдохнула она наконец. — Не меня, мадемуазель Ламотт, — мягко поправил Эрик, отступая на шаг и снова превращаясь в тень у двери. — Сегодня вечером вы не должны подвести лишь одну‑единственную женщину — ту, что стоит в зеркале. Он уже взялся за ручку двери, когда Аврора вдруг шагнула вперёд. — Подождите! — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Эрик замер, не оборачиваясь. — Что, если… — она запнулась, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Что, если я соглашусь? На уроки. Если я приду после спектакля… вы будете здесь? Тишина длилась ровно три удара пульса. Потом он повернул голову — ровно настолько, чтобы она увидела край маски и блеск глаза. — Я всегда там, мадемуазель Ламотт. Вопрос только в том, решитесь ли вы прийти. Дверь открылась и закрылась беззвучно. Аврора осталась одна, чувствуя, как корсет сидит на ней идеальной бронёй перед боем. Оркестровая яма за час до премьеры напоминала растревоженный улей. Музыканты настраивались, переговаривались вполголоса, нервно пересмеивались. Адриан Вальмон сидел на месте первой скрипки с невозмутимостью каменного изваяния, лишь изредка бросая короткие взгляды на пустой пока дирижёрский пульт. Арман метался между ямой и сценой, разнося последние распоряжения. Жозефина, заметив появившуюся Аврору, сразу подошла к ней, окинула оценивающим взглядом и удовлетворённо кивнула. — Вот это другое дело, — сказала она, поправляя кружевной воротничок на платье Авроры. — Корсет как влитой сидит. Сама завязывала? Аврора почувствовала, как жар заливает щёки. — Нет, — честно ответила она. — Помогли. — Помогли? — Жозефина приподняла бровь с неподдельным любопытством. — И кто же этот умелец, способный завязать корсет так, чтобы дирижёр и дышала свободно, и выглядела как королева? Уж не рыжий ли наш Арман набрался смелости? — Нет, — Аврора мотнула головой, чувствуя, как жар с щёк перетекает куда‑то в грудь, смешиваясь с нервной дрожью перед выходом. — Не Арман. Так… один знакомый. Помог и ушёл. Жозефина посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом. В полумраке кулис её глаза блестели с хитринкой, но расспросы она оставила на потом. Только сжала локоть Авроры чуть крепче. — Знакомый, значит, — протянула она задумчиво, но с нажимом. — Ладно, посмотрим. Твои секреты — твоё дело. Но корсет сидит отменно. В нём и умереть не страшно, не то что дирижировать. — Жозефина! — простонала Аврора, но арфистка уже легонько подтолкнула её к лестнице, ведущей в яму. — Иди. Оркестр ждёт своего генерала. Спускаясь по ступенькам, Аврора чувствовала на себе десятки взглядов. Сегодня они были другими. Не те насмешливые или любопытные, как в первый день. Сегодня в них читалось ожидание. И, что удивительнее всего, — уважение. Которое ещё предстояло оправдать. Аврора сделала глубокий вдох, ощущая, как корсет идеально держит спину, придавая ей ту самую стать, которой ей всегда не хватало. Она подошла к дирижёрскому пульту, положила на него партитуру и обвела взглядом оркестр. Тридцать пар глаз смотрели на неё в ответ. В яме повисла короткая тишина, которую нарушил мсье Пьер, одобрительно хмыкнув и аккуратно спрятав трубку в карман. Адриан Вальмон чуть заметно кивнул, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на одобрение. Арман, сидевший на своём месте, смотрел на Аврору с таким обожанием, что это могло бы смутить, если бы она позволила себе отвлечься. До поднятия занавеса оставалось полчаса. *** Зал Парижской оперы сиял огнями. Хрустальные люстры отражались в позолоте лож, бархат кресел переливался глубоким бордовым цветом, и воздух был наполнен тем особенным, электрическим напряжением, которое бывает только перед большим спектаклем. Публика стекалась — шелест платьев, аромат духов, сдержанный гул голосов, в котором то и дело мелькали громкие имена. Министры и банкиры, знаменитые куртизанки и чопорные аристократки в фамильных драгоценностях, критики из «Фигаро» и «Ле Монд» — все они занимали свои места, обмахиваясь веерами и обмениваясь последними сплетнями. Слух об исчезновении Лефевра и таинственной новой дирижёрше уже просочился за кулисы, и публика жаждала скандала не меньше, чем музыки. В ложе директора сидел Шоле, нервно барабаня пальцами по бархатному поручню. Рядом с ним расположился инспектор Леду, чьё присутствие придавало вечеру особый вес. — Мадемуазель Ламотт, — голос помощника режиссёра прозвучал над ухом Авроры, когда она в последний раз проверяла партитуру. — Пора. Она кивнула, чувствуя, как сердце проваливается куда‑то в область туго затянутого корсета. Три удара. Два. Один. Красный свет за кулисами сменился мягким сиянием рампы. Аврора шагнула в оркестровую яму, и в ту же секунду зал разразился аплодисментами — традиционное приветствие дирижёра. Она подняла глаза на эту сияющую бездну, на эти сотни лиц, слившихся в одно пёстрое пятно, и на мгновение ей показалось, что она сейчас упадёт в обморок. Аврора перевела дыхание, подняла палочку и замерла. Тишина в зале стала абсолютной. Взмах. Увертюра «Фауста» Гуно полилась из‑под смычков, и это стало рождением чего‑то нового. Взмах — и вступают виолончели, глубокие, тягучие, словно сама судьба. Взмах — и флейты вплетают серебряную нить в этот мрачный узор. Взмах — и скрипки Адриана Вальмона взлетают в верхнем регистре, чисто и пронзительно, как голос ангела, дерзнувшего спуститься в ад. Это было великолепно. Это было не просто исполнение нот, выученных на репетиции. Это было переосмысление. Дирижёрский пульт, ещё недавно напоминавший эшафот, стал центром вселенной. Аврора не управляла оркестром — она дышала им, и оркестр отвечал дыханием. Актёры выходили на сцену и пели, точно следуя музыке, которую исполнял оркестр. На сцене царила Карлотта. Она была в ударе. Её могучее, но фальшивое сопрано заполняло зал, перекрывая даже самые мощные тутти оркестра. В ложе директора Шоле довольно улыбался, инспектор Леду одобрительно кивал в такт музыке. Публика, забыв о светских сплетнях, ловила каждую ноту примадонны. Руки Авроры работали инстинктивно, глаза не отрывались от партитуры ни на минуту, так как она боялась совершить ошибку, оказаться потом раскритикованной и лишённой работы навсегда. Но после этих мыслей её как будто услышал сам бог. Девушка услышала, что на сцене что‑то упало, что и заставило её поднять глаза. Может, её молитвы были услышаны, но не таким способом. Декорация в виде полумесяца валялась на полу — та самая, которую Карлотта недавно торжественно выносила на сцену, а теперь чесала о неё голову, при этом исполняя свою партию. По залу разносился хохот: кто‑то пытался прикрыть свою улыбку ладонью, а кто‑то даже и не старался. Аврора тут же резко опустила руки, приказывая оркестру замолчать. Паника охватила её с головы до ног. От невыносимого зуда Карлотта сбросила с себя парик, а лицо её было перекошено от злобы на смех зрителей. Зал взорвался хохотом. Он нарастал, как снежная лавина. В оркестровой яме воцарилась гробовая тишина. Музыканты замерли с инструментами в руках, не смея издать ни звука. Адриан Вальмон опустил смычок, и на его безупречном лице впервые за вечер мелькнуло нечто, похожее на растерянность. Арман с ужасом смотрел то на сцену, то на Аврору. Жозефина прижала ладонь к губам. Аврора стояла, вцепившись в дирижёрскую палочку так, что та, казалось, вот‑вот треснет. — Опустите занавес! — раздался голос рабочих, пытавшихся хоть как‑то скрыть этот позор. Тяжёлый бархат пополз вниз, скрывая позор сцены. В яме поднялся невообразимый шум. Оркестранты переговаривались, кто‑то уже начал собирать инструменты. — Что теперь будет? — услышала Аврора чей‑то голос. — Спектакль сорван! — Тихо! — рявкнул мсье Пьер, и его бас перекрыл гомон. Все замолчали и уставились на Аврору. Она стояла, не шевелясь, глядя куда‑то в пространство перед собой. В голове билась одна‑единственная мысль: «Конец. Это конец». Карьера, только начавшаяся, рухнула, не успев подняться. Завтра газеты выйдут с заголовками: «Позор в Опере», «Дилетантка за пультом», «Карлотта опозорена». Её имя будет втоптано в грязь. — Мадемуазель Ламотт, — голос Адриана Вальмона прозвучал неожиданно спокойно. Он подошёл к ней вплотную и положил руку на её плечо. Холодные пальцы сквозь ткань жакета заставили её вздрогнуть. — Возьмите себя в руки. — Я… я всё испортила, — выдохнула она. — Вы? — В его голосе мелькнуло искреннее удивление. — Голова чесалась у Карлотты. Вы здесь вообще ни при чём. Кто же знал, что у нашей примадонны могут быть вши. — Вши? — эхом переспросила Аврора, глядя на невозмутимого Адриана так, будто он заговорил на древнегреческом. Слово показалось настолько абсурдным, несочетаемым с позолоченным великолепием Оперы, что затмило даже ужас от провала. — У Карлотты? Быть не может. — Может, — хмыкнул мсье Пьер из своего угла, пряча усмешку в прокуренных усах. — Я её парик с «Фауста» ещё неделю назад видал. Он у костюмеров в углу валялся, прямо возле мышеловок. Видать, мыши там искали не только сыр. Аврора тут же усмехнулась. Но паника всё же перекрывала то веселье, что возникло на мгновение. — Тише вы! — зашипела мадам Дюбуа, но в её глазах тоже плясали искорки. — У неё же сейчас истерика будет. — У неё истерика будет, — эхом повторила Аврора, и нервный смешок, вырвавшийся из её горла, прозвучал пугающе, на грани истерики. — Да у меня сейчас будет истерика! Вы понимаете, что произошло? Спектакль сорван! Прямо посреди премьеры! Из‑за… из‑за вшей! — Мадемуазель Ламотт, — голос Адриана оставался ледяным и ровным, но его хватка на её плече стала чуть сильнее, почти болезненной, возвращая в реальность. — Посмотрите на меня. Она подняла глаза. Его тёмные, непроницаемые глаза смотрели с холодной, почти жестокой решимостью. — Спектакль не сорван. Спектакль прерван. Это разные вещи. Карлотта сейчас уйдёт, будет рыдать в гримёрке, поливать всех проклятьями и, возможно, потребует от Шоле вашу голову. Но зал… — он кивнул в сторону занавеса, за которым всё ещё слышался приглушённый гул голосов, — зал ждёт зрелища. Им нужна музыка. Им нужен театр. Им плевать на Карлотту и её… проблемы с гигиеной. — Но кто будет петь? — выдохнула Аврора. — У нас нет дублёрши, способной заменить Карлотту в «Фаусте»! — Карлотта вернётся и продолжит петь. Через какое‑то время всё уладится, — голос его звучал устало, но твёрдо. — Вам стоит расслабиться и не думать сейчас о Карлотте. Сходите в фойе, выпейте шампанского, отдохните. Через какое‑то время спектакль всё равно состоится. Аврора смотрела на Адриана так, будто он предложил ей прогуляться по крышам Парижа в полнолуние. — Шампанского? — переспросила она, и в голосе её послышались истерические нотки. — Вы предлагаете мне пойти пить шампанское, когда у примадонны вши, спектакль прерван, а я — временный дирижёр, чья карьера висит на волоске? — Именно, — невозмутимо ответил Вальмон, убирая руку с её плеча. — Потому что если вы сейчас останетесь здесь и будете накручивать себя, к моменту возобновления спектакля вы будете не в состоянии вести оркестр. А публика… — он чуть повёл головой в сторону зала, — публика уже получила свою порцию скандала. Теперь она жаждет музыки. И вы должны дать её им. Лучшую музыку, на которую способны. — Он прав, — вмешалась Жозефина, подходя ближе и оттесняя Адриана плечом. — Иди, Аврора. Пройдись, выдохни. Я присмотрю за оркестром. Если что — пришлю Армана. Арман, услышавший своё имя, вскочил с места, готовый выполнить любой приказ. — Я мигом! — выпалил он. — Куда скажете, туда и побегу! Хоть за шампанским, хоть за валерьянкой! Нервный смешок, вырвавшийся у Авроры, прозвучал почти нормально. Почти человечески. — Спасибо, Арман. Валерьянка, пожалуй, подождёт. — Она перевела взгляд на Жозефину и Адриана. — Я… я правда пойду. Минут на десять. Если что — вы знаете, где я. — В фойе, с бокалом шампанского, — подсказал Вальмон с лёгкой усмешкой, впервые за весь вечер позволив себе нечто похожее на человеческую эмоцию. — И без глупостей, мадемуазель Ламотт. Аврора вышла из ямы, чувствуя, как ноги предательски дрожат. Корсет, ещё недавно казавшийся броней, теперь сдавливал грудь, мешая дышать. Она поднялась по служебной лестнице, мимо снующих рабочих, мимо хористов, собравшихся в кучки и возбуждённо перешёптывающихся, мимо костюмерш, тащивших вороха платьев — неизвестно зачем, ведь спектакль стоял. Фойе встретило её сиянием хрусталя и приглушённым гулом голосов. Публика не расходилась. Наоборот — казалось, скандал только подогрел их интерес. Дамы в бриллиантах обсуждали происшествие с таким оживлением, словно это была часть представления. Мужчины в безупречных фраках обменивались понимающими ухмылками. Аврора взяла бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта и отошла в тень колонны, подальше от любопытных глаз. Пена защекотала ноздри, сладковатый вкус обжёг язык. Она сделала глоток, другой, чувствуя, как лёгкое опьянение чуть притупляет острые края паники. — Не ожидал увидеть вас здесь, мадемуазель Ламотт, — раздался знакомый голос за спиной. Аврора обернулась. Из‑за соседней колонны выступил Жерар — старый директор, спасший её, прислав Армана и Вальмона. В его руках тоже был бокал, но он скорее согревал его в ладонях, чем пил. — Месье Жерар, — выдохнула она, чувствуя, как при виде знакомого лица напряжение чуть отпускает. — Вы всё видели? — Всё до последнего мгновения, — спокойно ответил он, становясь рядом и тоже опираясь на колонну. — Должен сказать, мадемуазель, это было самое эффектное появление насекомых на сцене Парижской оперы за последние тридцать лет. Вы не представляете, какой фурор произвёл этот случай. — На самом деле представляю. Я не ожидала, что в опере даже у великой примадонны, жены директора Шоле, могут быть вши, — усмехнулась Аврора, отпив немного из своего бокала. — Может, это была карма за её гусиное пение. — Вы слишком строги к её голосу, мадемуазель, — Жерар усмехнулся в усы, и его глаза хитро блеснули в свете люстр. — Хотя, признаться, я всегда считал, что Карлотта поёт так, будто ей каждую ноту выдирают вместе с зубом. Но вслух этого, разумеется, никогда не говорил. Аврора фыркнула, прикрывая бокалом улыбку. — А Шоле? — спросила она, понижая голос. — Что он сейчас делает? Бушует в кабинете? Или уже составляет список кандидатов на моё место? — Шоле, — Жерар сделал глоток шампанского и громко крякнул, — сейчас в кабинете директора пьёт коньяк и успокаивает разъярённую примадонну, которая требует, чтобы я не знаю кого четвертовали. — Значит, пока меня ещё не казнили, я могу выпить ещё шампанского? — спросила она, глядя на опустевший бокал. — Можете даже украсть бутылку, — щедро разрешил Жерар. — Я прикрою. В конце концов, дирижёр, переживший сегодняшний вечер, заслуживает маленьких радостей. — Бутылка — это, пожалуй, уже перебор, — Аврора позволила себе слабую улыбку, ставя опустевший бокал на край мраморного столика. — Перебор? — Жерар хитро прищурился, разглядывая её поверх своего бокала. — Для кого как, мадемуазель. Я, например, в свои лучшие годы после проваленной премьеры мог позволить себе и не такое. Но вы, я вижу, девушка с характером. Это хорошо. В театре без характера — как без дирижёрской палочки: вроде и можно, но звучание будет далеко не идеальным. Он допил шампанское и поставил бокал рядом с её. — А теперь слушайте меня внимательно. Сейчас Шоле успокоит Карлотту, пообещает ей новую шляпку, пригрозит увольнениями и, возможно, даже пообещает свозить её на воды. Карлотта надуется, но выйдет петь. Потому что она — профессионал. Плохой, капризный, но профессионал. И второе отделение, мадемуазель Ламотт, должно пройти безупречно. Слышите? Безупречно. — Я поняла, месье Жерар, — кивнула Аврора, чувствуя, как внутри снова завязывается тугой узел. — Сделаю всё, что смогу. — Знаю, что сделаете. — Он легонько коснулся её локтя. — И помните: за вами оркестр. Сегодня они — ваша семья. А семья, даже самая сварливая, в беде не бросит. Жерар растворился в толпе так же незаметно, как и появился, оставив Аврору с ощущением, что она только что прошла краткий, но очень ёмкий курс выживания в театре. Всё же она решила стащить бутылку шампанского со стола и быстро уйти к себе в кабинет. По дороге она встретила одну из актрис, которая предупредила Аврору, что выступление перенесли на другую дату и что сегодня можно уже никуда не торопиться. Актриса поспешила дальше, разнося новости по театру, а Аврора осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как внутри разливается странная, тягучая пустота. Спектакль отменили. Весь этот адреналин, вся эта чудовищная подготовка, все эти часы страха и надежды — всё рассыпалось в прах из‑за того, что у примадонны завелись вши. Она медленно побрела к своему кабинету. Бутылка холодила пальцы, но открывать её не хотелось. Хотелось забиться в угол и просидеть там до утра, пока этот кошмар не закончится. В кабинете было темно. Аврора не стала зажигать свет — просто опустилась на стул у стола и уставилась в темноту. Шампанское стояло на столе, рядом лежала дирижёрская палочка, которой она так и не дополнила второе отделение. В голове было пусто и звонко, как в только что отстроенном зале. — Вы слишком тихо страдаете, мадемуазель Ламотт, — раздался из темноты знакомый голос. — Я бы сказал, даже недостаточно эффектно для дирижёра, пережившего крушение премьеры. Аврора даже не вздрогнула. Она уже привыкла к тому, что он появляется внезапно, из ниоткуда, когда она меньше всего этого ждёт. — Вы здесь, — констатировала она устало. — Конечно, вы здесь. А где же вам ещё быть? Из тени у окна выступила высокая фигура. Эрик, как всегда безупречный, как всегда пугающий и притягательный одновременно. Он не спеша подошёл к столу, взял бутылку шампанского, покрутил её в руках и поставил обратно с лёгким стуком. — Украли? — спросил он, и в голосе его послышалась усмешка. — Позаимствовала, — поправила Аврора. — С формулировкой «дирижёру после такого вечера положено». Жерар разрешил. — Жерар? — спросил Эрик, тут же взглянув на Аврору, как только услышал знакомое имя, но, судя по всему, Аврора не заметила этого. — Жерар, — повторила Аврора, не заметив его внезапно напрягшегося взгляда. — Он был в фойе, сказал, что Шоле сейчас успокаивает Карлотту, а мне велел набраться сил перед вторым актом. Только вот второго акта не будет. Спектакль отменили. Эрик молчал. Стоял у стола, и в полумраке кабинета его фигура казалась высеченной из чёрного мрамора. Белая маска выделялась единственным светлым пятном, и только глаза — живые, горящие — выдавали в нём человека. Аврора вдруг поймала себя на том, что пытается разглядеть за этой маской хоть что‑то, хоть намёк на эмоции. Тщетно. — Вы разочарованы? — спросила она тихо. — Тем, как всё обернулось? — Я? — он чуть склонил голову, и этот жест показался ей удивлённым. — Мадемуазель Ламотт, я видел в этом театре вещи и похуже. Однажды во время премьеры «Гугенотов» на сцену выбежала крыса, из‑за чего раздался такой крик, который был слышен чуть ли не по всей опере. Аврора не выдержала и рассмеялась. Нервно, на грани истерики, но искренне. — Крыса? Серьёзно? — В театре, мадемуазель, всё серьёзно, — в голосе Эрика послышалась та самая бархатистая теплота, которая так контрастировала с его пугающей внешностью. Аврора откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает стальную хватку. Шампанское в бутылке манило прохладой, рука потянулась к пробке, чтобы открыть. — Вы пришли меня утешать? — спросила она прямо. — Или просто проверить, не сошла ли я с ума окончательно? Эрик помедлил с ответом. Отошёл к окну, вглядываясь в темноту за стеклом, хотя там, кроме собственного отражения, ничего не было видно. — Я пришёл потому, что обещал быть здесь после спектакля, — наконец сказал он. — А свои обещания я привык держать. Даже если спектакль закончился иначе, чем предполагалось. Аврора смотрела на его отражение в тёмном стекле — чёрный силуэт на фоне ночного Парижа. Странное дело: полчаса назад она готова была провалиться сквозь землю от позора, а сейчас, в его присутствии, стыд отступал, сменяясь каким‑то болезненным, но сладким спокойствием. Похоже, это шампанское делало своё дело. Пробка вылетела с глухим хлопком, и пена брызнула на стол. Аврора едва успела подставить бокал — единственный, что нашёлся в кабинете Лефевра, забытый кем‑то из прежних посетителей, — наполнив его до краёв. — Надеюсь, что я не подхвачу какую‑нибудь болезнь, — пробормотала себе под нос Аврора. — Боюсь, мадемуазель, что в этом театре болезни передаются не через бокалы, а через сплетни, — отозвался Эрик из полумрака. — А вы сегодня, судя по гулу за стенами, стали главной темой для разговоров вечера. Аврора, сделавшая было глоток, поперхнулась и закашлялась. Шампанское обожгло горло, смешиваясь с нервным смехом. — Вы издеваетесь надо мной, маэстро? — Ничуть. — Эрик бесшумно приблизился и, взяв со стола салфетку, протянул ей. — Я констатирую факты. Завтра газеты выйдут с этим заголовком. Вопрос лишь в том, как вы на них ответите. Она промокнула губы, чувствуя, как хмель начинает приятно туманить рассудок. Второй бокал она не наливала, но и первый оказался крепче, чем ожидалось. Или дело было не в шампанском. — И как же мне ответить? — спросила она, глядя на него снизу вверх. — Написать опровержение? Вызвать на дуэль главного критика? — Вызвать на дуэль критика, — он чуть склонил голову, — это, безусловно, эффектно. Но, боюсь, в наше время это вышло из моды. — Жаль, — Аврора сделала ещё глоток, чувствуя, как шампанское развязывает не только мысли, но и язык. — Я бы с удовольствием проткнула кого‑нибудь шпагой. Хотя бы для разнообразия. Надоело, что протыкают меня. — Для разнообразия? — В голосе Эрика послышалась едва уловимая, но искренняя заинтересованность. — А вы полны сюрпризов, мадемуазель Ламотт. Кто бы мог подумать, что за этой маской робости и бесконечных извинений скрывается такая... кровожадность. Аврора фыркнула, отставляя бокал в сторону. Шампанское приятно грело изнутри, и присутствие этого странного, пугающего человека больше не вызывало желания спрятаться или бежать. Наступила мгновенная тишина. Аврора не знала, что ответить или что можно добавить. Алкоголь окончательно лишил её сдержанности и контроля, заставляя действовать импульсивно, делать всё, что взбредёт на ум. — Я хочу спать, — пробормотала Аврора, откинув голову на спинку стула. Её глаза прикрылись, но руки потянулись к бантику на корсете. Развязать его не составило особого труда. Одно движение, и узелок развязался, а сами верёвки тут же ослабли, из‑за чего Аврора без труда положила корсет на стол. Утро после провала всегда наступает слишком рано. Даже если ты не спал ни минуты. Аврора открыла глаза, когда серый, безнадёжный свет уже сочился сквозь занавеску. Голова гудела — шампанское, выпитое на пустой желудок и на пределе нервного истощения, мстило жестоко. Она полулежала, глядя в потолок в своём кабинете, и пыталась собрать воедино обрывки вчерашнего вечера. Карлотта с вшами. Зал, полный смеха. Отмена спектакля. Жерар в фойе. Бутылка шампанского. И… Аврора резко выпрямилась, едва не свалившись вперёд, чтобы не удариться об стол. Голова отозвалась острой болью, а шея ужасно затекла после такого сна, да и в целом всё тело ломило из‑за неудобного положения. Она замерла, переводя взгляд с пустого стула у окна на стол, где стояла недопитая бутылка, одинокий бокал и аккуратно сложенный корсет, — больше ничего, что могло бы доказать, что Эрик был вчера здесь. Её память, притуплённая алкоголем, давала сильные сбои. — Господи, — простонала она, растирая виски. — Что я вчера говорила? Что делала? Он был здесь или мне приснилось? Она попыталась восстановить хронологию. Шампанское. Разговор о дуэлях с критиками. Потом... Потом она сказала, что хочет спать. И начала расшнуровывать корсет. А дальше — провал. Чистый, беспросветный провал, который никак не был связан с музыкой. Аврора медленно опустила взгляд на свою рубашку. Застёгнута на все пуговицы. Юбка в порядке. Чулки на месте. Она облегчённо выдохнула и тут же устыдилась этого облегчения.