Голос, которого нет.

Вместо этого Адриан чуть заметно склонил голову — жест, который можно было принять и за насмешку, и за уважение. — Как скажете, мадемуазель Ламотт. Я в вашем распоряжении. Он поднял скрипку, занял место первой скрипки и замер в ожидании, идеально выверенной статуей. Оркестранты зашевелились, зашуршали нотами, занимая свои места. Аврора подняла палочку, чувствуя, как привычный мандраж снова сжимает горло, но теперь к нему примешивалось что‑то новое — злость. Злость на этого невозмутимого красавчика с его снисходительными взглядами, на Рене, устроившую истерику, на себя, на весь этот театр, который никак не желал становиться просто театром, а всё норовил превратиться в кошмар наяву. — Третья картина, — объявила она, и голос её прозвучал резче, чем обычно. — С места. Оркестр вступил. И почти сразу Аврора поняла: Адриан Вальмон не просто умеет играть. Он играл так, что у неё перехватило дыхание. Его скрипка не звучала — она пела, говорила, дышала. В ней не было ледяной безупречности Рене, но была та самая жизнь, которой так не хватало оркестру все эти годы. Каждая нота ложилась точно в сердце, каждая фраза дышала осмысленностью, каждая пауза была наполнена электрическим напряжением. Оркестр, почувствовав эту уверенную, мощную опору, зазвучал иначе — собраннее, ярче, свободнее. Даже мсье Пьер, ещё минуту назад готовый к нападению, играл с каким‑то новым, молодым задором. Жозефина, переглянувшись с Авророй, едва заметно кивнула: да, это оно. Аврора дирижировала, и впервые за всё это время ей не приходилось вытягивать звук клещами, бороться с каждой фразой. Музыка текла сама, мощно и свободно, как горная река, прорвавшая плотину. К концу картины в яме повисла та особенная благоговейная тишина, которая бывает только после настоящего, большого музицирования. — Хорошо, — выдохнула Аврора, опуская палочку. — Очень хорошо. Ещё раз, но с начала. Она не смотрела на Адриана, но краем глаза видела, как он чуть заметно усмехнулся — на этот раз не снисходительно, а скорее одобрительно. Репетиция прошла на одном дыхании. Впервые за долгое время оркестр не просто отрабатывал номера, а именно играл, создавая ту самую магию, ради которой люди и приходят в театр. Даже актёры на сцене, почувствовав перемену, зазвучали чище и смелее. Карлотта, обычно капризничавшая и требовавшая повторять каждую арию по десять раз, сегодня исполнила свои партии без единого замечания, только подозрительно косилась на яму, пытаясь понять, откуда взялся этот новый, потрясающий звук. Когда прозвучал последний аккорд прогона и актёры разошлись, в яме воцарилась та особая усталая и счастливая тишина, которая бывает только после удачной работы. Оркестранты не спешили расходиться, переговаривались вполголоса, и в этих переговорах слышалось не привычное ворчание, а что‑то похожее на удовлетворение. Аврора опустилась на стул, чувствуя, как дрожат ноги. Адриан, закончивший играть, аккуратно протёр скрипку замшевой тряпицей и спрятал её в футляр — с той же безупречной чуть замедленной грацией, с какой делал всё остальное. — Неплохо, мадемуазель Ламотт, — сказал он, подходя к ней. В его голосе впервые за день послышалась не снисходительность, а что‑то похожее на уважение. — Вы держите оркестр жёстко, но слышите каждого. Это редкое сочетание. Аврора подняла на него усталые глаза. — Это не комплимент, месье Вальмон, — ответила она. — Это просто необходимость. Иначе здесь не выжить. Он чуть приподнял бровь, словно услышал что‑то неожиданное, но спорить не стал. Лишь коротко кивнул и отошёл к своему месту, где его уже ждал Арман с горящими глазами и кучей вопросов. Жозефина, наблюдавшая эту сцену, подошла к Авроре и тихо шепнула: — А он не так прост, эта твоя новая первая скрипка. Играет — божественно. И на провокации не ведётся. Интересно, сколько ему лет? — Жозефина, — простонала Аврора, закрывая лицо руками, — только не начинай. — Я молчу, — арфистка подняла руки в примирительном жесте, но глаза её блестели. — Я просто констатирую факты. — Не надо фактов, — Аврора убрала руки от лица и с вызовом посмотрела на подругу. — Мне хватает одного Армана с его щенячьим восторгом. Если ты сейчас начнёшь сватать меня к этому мраморному изваянию из Ла Скала, я, кажется, ударю тебя смычком. Жозефина тихо рассмеялась, но в этом смехе не было обиды, только теплота. — Ох, Аврора, — покачала она головой. — Ты так отчаянно защищаешься от простого человеческого счастья. В яме постепенно воцарилась та особенная густая тишина, которая бывает только после по‑настоящему хорошей репетиции. Оркестранты расходились нехотя, то и дело оборачиваясь, перебрасываясь короткими фразами, в которых то и дело мелькало имя новой первой скрипки. Адриан Вальмон уже ушёл, скользнув в боковой проход с той же бесшумной грацией, с какой появился, оставив после себя лишь лёгкое облако недосказанности и сдержанного уважения. Аврора сидела за пультом, механически собирая разложенные партитуры. Пальцы дрожали мелкой, противной дрожью — сказалось напряжение последних часов. Рядом примостился Арман, который все это время терпеливо ждал, пока она закончит. — Мадемуазель Ламотт, — начал он, смущенно теребя край сюртука, — я хотел спросить... Вы сегодня одна пойдете домой? Уже поздно, а район у театра... ну, вы понимаете. Аврора подняла на него взгляд. Рыжие вихры торчали в разные стороны, веснушки на носу от волнения стали заметнее, а в глазах плескалась такая искренняя, мальчишеская тревога, что она невольно смягчилась. Предложение проводить её до дома — самое обычное, человеческое, не имеющее отношения ни к музыке, ни к интригам, — вдруг показалось ей невероятно трогательным после всего, что случилось за эти дни. — Арман, — тихо сказала она, и в голосе её не было привычной усталой резкости, — ты же понимаешь, что я старше тебя? Намного. Он смешно нахмурился, сдвинув рыжие брови к переносице. — И что? Моя мама старше моего папы на шесть лет. И ничего, живут душа в душу уже тридцать лет. Возраст — это просто цифры, мадемуазель Ламотт. А вот музыканты с таким слухом, как у вас, рождаются раз в столетие. Я не могу... я не могу просто пройти мимо и сделать вид, что ничего не чувствую. Аврора смотрела на него и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Впервые за долгое время — искренне, без горечи и страха. Этот рыжий мальчишка со своим наивным пылом был так не похож на всех остальных в этом театре. Он не пытался её использовать, не строил интриг, не смотрел с превосходством. Он просто... восхищался. И предлагал проводить до дома. — Это тебя Жозефина ко мне подослала? — спросила Аврора, убирая партитуры. — Что вы! — выпалил он, даже привстав от возмущения. — Жозефина тут совершенно ни при чём! Я сам... я просто... — он запнулся, подбирая слова, и сник под её внимательным взглядом. — Ну да, мы разговаривали сегодня утром, до репетиции. Но она только сказала, что вы... что вам, наверное, очень тяжело одной. И что вы никогда никого не подпускаете близко. Я подумал... я подумал, что это неправильно. Что такой человек, как вы, не должен быть один. Аврора слушала, и странное тепло разливалось в груди, пробивая брешь в той ледяной броне, которой она обросла за последние дни. Слова Армана были неуклюжими, наивными, но в них не было ни капли фальши. Только искренняя, мальчишеская забота, от которой давно уже отвыкло её сердце. — Арман, — начала она мягко, но он перебил её, вскочив на ноги. — Я провожу вас до дома, мадемуазель Ламотт. Даже если вы сейчас откажетесь, я пойду за вами на расстоянии, чтобы вы не видели. Потому что район опасный, а вы сегодня играли так, что у меня сердце заходилось, и я не могу допустить, чтобы с вами что-то случилось. Это не потому, что я влюблённый дурак, — выпалил он и тут же густо покраснел, осознав, что сказал. — То есть, я не то чтобы не влюблённый... Ну, в общем, пойдёмте, а? — Прости, но я буду вынуждена отказать. У меня работы выше крыши. — Аврора мягко, но решительно покачала головой, пряча улыбку, которая всё же тронула уголки её губ. Она поднялась со стула, поправила лямку футляра на плече и взглянула на раскрасневшегося Армана с той особенной теплотой, с какой смотрят на нашкодивших, но любимых младших братьев. — Арман, ты не дурак, — тихо сказала она. — Ты очень хороший человек и талантливый музыкант. И твоя забота... она греет мне душу, правда. Но сегодня мне правда нужно задержаться. У меня ещё разговор с Шоле насчёт завтрашнего вечера. Это надолго. Лицо юноши вытянулось, но он мужественно кивнул, стараясь не показывать разочарования. — Тогда я подожду, — заявил он с отчаянной решимостью. — Сколько бы ни заняло. Я могу в буфете посидеть, мадам Элизабет меня чаем напоит. Она меня любит. — Арман... — Мадемуазель Ламотт, — перебил он, и в его голосе впервые прозвучала твёрдость, — вы не представляете, что творится на улицах после заката. А я представляю. Я три года в Париже живу и знаю каждый тёмный переулок. Без меня вы не пойдёте. Я просто не смогу потом играть, если буду думать, что вы одна возвращаетесь. Аврора сдалась. Не столько под напором его аргументов, сколько от внезапно накатившей усталости спорить с этой рыжей стеной. — Хорошо, — выдохнула она. — Но предупреждаю: разговор может затянуться до ночи. — Я никуда не тороплюсь, — просиял Арман. Она оставила его в буфете, где мадам Элизабет действительно встретила юношу с распростёртыми объятиями и тут же сунула ему кружку горячего чая, приговаривая что-то о том, что «молодёжь совсем не бережёт себя». Аврора улыбнулась этой уютной картинке и направилась в кабинет директора. Шолет был не один. В кресле напротив него сидела Карлотта, попивая коньяк с таким видом, будто находилась у себя дома. Оба при появлении Авроры подняли головы, и по их лицам невозможно было понять, хорошие её ждут новости или плохие. — Мадемуазель Ламотт, — Шолет указал ей на свободный стул. — Присаживайтесь. У нас есть о чём поговорить. Она села, чувствуя, как под пристальными взглядами двух матёрых театральных волков её уверенность тает с каждой секундой. — Коньяк? Чисто для храбрости. — Нет, спасибо, — отказалась Аврора. — Я лучше на трезвую голову. В кабинете директора повисла та особая, густая тишина, которая бывает только перед бурей. Карлотта лениво покручивала в пальцах бокал с коньяком, разглядывая Аврору с тем ленивым любопытством, с которым кошка разглядывает залетевшую в комнату птичку. Шоле сидел за столом, барабаня пальцами по полированной поверхности, и этот нервный стук отдавался в висках Авроры громче, чем любой литаврный бой. — Я слышал, репетиция прошла удачно, — начал Шоле, и в его голосе не было вопроса — скорее утверждение, требующее подтверждения. — Да, месье директор. Оркестр сыгрался с новым скрипачом лучше, чем я могла ожидать. Адриан Вальмон... он действительно талантлив. — Вальмон, — Карлотта растянула губы в улыбке, не предвещавшей ничего хорошего. — Я слышала о нём. В Милане поговаривали, что он слишком хорош для оркестра и тянет на сольную карьеру. Интересно, что заставило его вернуться в Париж и сесть в яму? Аврора промолчала. Она и сама задавалась этим вопросом, но сейчас не время было гадать. — Мадемуазель Ламотт, — Шоле подался вперёд, и его тяжёлый взгляд упёрся в неё, как прицел, — завтра премьера. От того, как пройдёт спектакль, зависит не только ваша судьба, но и репутация театра. Рене, как вы знаете, продолжает стоять на своём. Она требует возвращения скрипки и публичных извинений от вас. — От меня? — вырвалось у Авроры прежде, чем она успела подумать. — За что? Я не брала её скрипку! — Я знаю, — отрезал Шоле. — Но Рене — первая скрипка с десятилетним стажем и связями в прессе. Если она выйдет к репортёрам с историей о том, что в театре творятся тёмные дела, а временный дирижёр — чуть ли не воровка, нам не поздоровится. Репутация Оперы... она как хрусталь: разбить легко, склеить — невозможно. Карлотта согласно кивнула, поправив бриллиантовую брошь на пышной груди. — Дорогая, — обратилась она к Авроре с приторной, как переслащенный крем, улыбкой, — в театре иногда приходится жертвовать правдой ради искусства. Если Рене нужна голова на блюде — может, стоит подумать, не отдать ли ей эту голову? Разумеется, фигурально выражаясь. Аврора похолодела. Она смотрела на Карлотту, на её безупречный макияж, на её холёные руки, сжимающие бокал, и вдруг с ужасающей ясностью поняла: эта женщина предлагает ей уйти в отставку. Добровольно. Чтобы заткнуть рот Рене. — Вы предлагаете мне уйти? — спросила она прямо, глядя Шоле в глаза. Директор выдержал паузу. Долгую, мучительную паузу, за которую Аврора успела прокрутить в голове тысячу вариантов — от бегства из театра до публичного скандала. — Я предлагаю вам подумать, — наконец сказал он. — Рене не успокоится, пока не получит своё. Кто-то очень хорошо спрятал концы в воду. И этот кто-то, мадемуазель Ламотт, явно хотел насолить именно Рене. А вы... вы оказались идеальным козлом отпущения. — Но я не брала скрипку! — в голосе Авроры впервые за вечер прорвалось отчаяние. — Мы знаем, — мягко, почти ласково сказала Карлотта. — Но правда, дорогая, не всегда побеждает. Особенно в театре. Здесь побеждают те, у кого крепче нервы и длиннее связи. У Рене — и то, и другое. У вас... — она изящно повела плечом, — у вас пока только талант и поддержка старого директора в отставке. Этого мало. — Значит, вы хотите, чтобы я ушла, — повторила Аврора, и теперь её голос звучал глухо, безжизненно. — Добровольно. Чтобы Рене могла торжествовать. Шоле откинулся в кресле, и его лицо на миг исказилось гримасой, которую можно было принять за усталость или даже сочувствие. — Я хочу, чтобы вы поняли расклад, мадемуазель Ламотт. — Он потянулся к графину с коньяком, но передумал. — У меня завтра полный зал. Билеты проданы за месяц. Придут сливки общества, критики, возможно, сам композитор. И если в разгар спектакля Рене выкинет что-то... или если оркестр, не дай бог, поползёт... — он развёл руками, словно показывая неизбежность крушения. — Оркестр не поползёт, — твёрдо сказала Аврора. — С Вальмоном он звучит лучше, чем когда-либо. Даже без Рене. — Вальмон, — Карлотта фыркнула, но в этом фырканье послышалось скорее любопытство, чем пренебрежение. — Этот холодный красавчик с руками виртуоза. Он, конечно, талантлив, но оркестр — это не сольный концерт. Это организм. И если этот организм знает, что его первую скрипку обидели, а дирижёр — всего лишь временная девочка на побегушках... — Я не девочка на побегушках, — отрезала Аврора, и в её голосе звякнула сталь, заставившая даже невозмутимую Карлотту приподнять бровь. — Я дирижёр этого оркестра. Временный, но дирижёр. И я не собираюсь бежать при первой же интриге. — Никто не говорит о бегстве, — примирительно поднял руки Шоле. — Я говорю о стратегии. Если Рене пойдёт в прессу, мы должны быть готовы. У неё нет доказательств. Обыск ничего не дал. Но общественное мнение... — И что вы предлагаете? — Аврора смотрела прямо в глаза директору, и её взгляд, вопреки ожиданиям, не дрожал. — Чтобы я пошла к Рене и попросила прощения за то, чего не делала? — Боже упаси, — Карлотта театрально прижала руку к декольте. — Это было бы равносильно признанию вины. Нет, дорогая. — Завтра на спектакле будет Жерар, — добавил Шоле, словно между делом. — Он сказал, что хочет послушать оркестр под вашим управлением. Если всё пройдёт гладко... возможно, он замолвит словечко перед теми, кто ещё сомневается. — А если нет? — спросила Аврора прямо. — Если нет, — Шоле развёл руками, — тогда у Рене действительно появятся козыри. И тогда, мадемуазель Ламотт, даже моей власти может не хватить, чтобы вас защитить. Она поднялась, чувствуя, как подкашиваются ноги, но стараясь держаться ровно. — Я поняла, месье директор. Завтра оркестр будет играть. А послезавтра... послезавтра будет видно. — Удачи, мадемуазель Ламотт, — сказала Карлотта, и в её голосе впервые за весь вечер не было ни капли яда. — Она вам понадобится. Аврора вышла из кабинета, и дверь за ней закрылась с мягким, но неумолимым щелчком. В коридоре было пусто и тихо — только шипели газовые рожки да где‑то далеко, в глубине театра, слышались приглушённые голоса рабочих сцены, готовивших декорации к завтрашнему вечеру. Нужно было заглянуть в кабинет дирижёра, где когда‑то был Лефевр. Ключ от кабинета давно висит на шее, чтобы быстро зайти в кабинет и оставить там свои вещи, но с тех пор, как ей выдали ключ, Аврора в кабинет и вовсе не заглядывала. Кабинет дирижёра находился в конце длинного коридора, сразу за репетиционным залом. Аврора никогда там не была — Лефевр свято блюл границы, и даже после его исчезновения она не решалась переступить порог, словно это было вторжением в чужую, ещё тёплую жизнь. Но сегодня вечером, после разговора с Шоле, ей нужно было место, где можно побыть одной. Хотя бы на несколько минут. Ключ с трудом провернулся в замке — давно не смазывали, видно. Дверь со скрипом отворилась, и Аврора шагнула внутрь, нащупывая выключатель газового рожка. Свет разлился почти по всему кабинету. Стоило ей сделать шаг, как она услышала тот самый голос. — Я и не думал, что вы когда‑нибудь сможете зайти в этот кабинет. Свет газового рожка выхватил из темноты часть кабинета: край массивного письменного стола, заваленного партитурами, высокий стул с резной спинкой, этажерку с нотами. И — тень, отделившуюся от стены у окна. Сердце Авроры пропустило удар, а потом забилось где‑то в горле, мешая дышать. Футляр со скрипкой, который она уже поставила на пол, она инстинктивно прижала обратно к груди, словно это могло защитить. — Вы? — выдохнула она, хотя прекрасно узнала этот голос. Тот самый. Мягкий, глубокий, теперь лишённый пространственного эха, но от этого ставший ещё более пугающим. — Как вы… как вы здесь оказались? Фигура в чёрном плаще стояла неподвижно, и только белое пятно маски выделялось в полумраке. Эрик не сделал ни шагу навстречу, но Аврора физически ощущала его присутствие, его взгляд, прожигающий её сквозь прорези маски. — Я зашёл в этот кабинет вместе с вами, просто вы потом задумались, мадемуазель, и не заметили, как я прошёл, — ответил он тем же мягким голосом. — Извините, что так напугал вас. — Вы мастер неожиданностей, — наконец облегчённо выдохнула Аврора. — Мастер неожиданностей, — задумчиво повторил Эрик, и в его голосе послышалась тень той самой бархатной усмешки. — Это, пожалуй, самое мягкое из определений, которые мне доводилось слышать в свой адрес. Благодарю. Он сделал полшага вперёд, и теперь свет газового рожка упал на его фигуру. Чёрный плащ, ниспадающий с широких плеч, делал его похожим на хищную птицу, сложившую крылья. Белая маска, обрамлённая тенями, казалась почти светящейся в полумраке. — Что вы здесь делаете? — спросила Аврора, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Футляр со скрипкой она так и не выпустила из рук, прижимая его к груди как щит. — Жду вас, — просто ответил Эрик. — Вы сегодня были великолепны. Оркестр звучал так, как не звучал годами. Этот новый скрипач… Вальмон. Он достоин стоять за первым пультом. — Вы и это слышали? — Я слышу всё, мадемуазель Ламотт. — Он чуть склонил голову, и этот жест показался ей почти извиняющимся. — Простите, если моя вездесущность вас пугает. Это не проклятие, это… образ жизни. — Образ жизни, — эхом повторила Аврора, всё ещё не выпуская футляр из рук. — Жить в тени, слушать чужую музыку, говорить с пустотой... Это странный образ жизни, маэстро. — Странный, — согласился он без тени обиды. — Но у меня не было выбора. Как и у вас, мадемуазель, не было выбора, когда вам в руки попала эта партитура. Судьба иногда действует грубо, зато эффективно. Аврора медленно опустила футляр на пол, прислонив его к ножке стола. Странное дело — здесь, в этом тесном кабинете, где пахло старыми нотами и пылью, его присутствие казалось почти уместным. Более уместным, чем её собственное. — Вы знали, что я приду сюда сегодня? — спросила она, внимательно вглядываясь в прорези маски. — Знал. — Эрик не шелохнулся. — После разговора с Шоле вам нужно было место, где можно побыть одной. А новый дирижёр, даже временный, имеет право осмотреть своё... наследство. Лефевр вряд ли вернётся. — Откуда вы знаете про Лефевра? — насторожилась Аврора. — Я многое знаю, мадемуазель. — В его голосе мелькнула та самая, бархатистая усмешка. — Например, что он не пропал. Он сбежал. Долги, карточные проигрыши, любовница, которая оказалась дороже, чем он рассчитывал. Шоле знает, но держит язык за зубами — скандал ни к чему. А вам оставили роль... как бы это мягче сказать... козла отпущения, на всякий случай. Аврора медленно опустилась на стул, стоявший у стола. Ноги перестали держать. Информация, которую он выложил с убийственной простотой, ложилась в голову тяжёлыми, холодными камнями. — Значит, всё это время... — начала она. — Всё это время вы были не причиной, а следствием. Лефевр сбежал, Рене увидела в этом шанс избавиться от конкурентки, а Шоле... Шоле просто ищет, на ком меньше пострадает репутация театра. — Вы всё знали, — выдохнула она, поднимая глаза на Эрика. — Знали и молчали. — Знал, — подтвердил он спокойно. — Но если бы я сказал вам раньше, вы бы поверили? Или приняли бы это за очередную попытку запугать вас, заставить отказаться от дирижёрского пульта? Аврора промолчала. Он был прав. Ещё неделю назад она бы приняла эту информацию за часть интриги, за попытку манипуляции. Слишком многое обрушилось на неё за последние дни, чтобы она могла отличить правду от лжи. — Зачем вы говорите мне это сейчас? — спросила она, и голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. — Затем, что завтра вечером вам предстоит стоять за этим пультом перед полным залом, — Эрик сделал шаг вперёд, и теперь свет упал на него полностью, выхватив из темноты безупречный фрак, тяжёлый плащ на плечах и белую маску, скрывающую лицо. — Затем, что Рене не успокоится, пока не уничтожит вас. Затем, что Шоле, при всём его прагматизме, в критический момент выберет удобную ложь, а не неудобную правду. Эрик замолчал, отводя взгляд куда‑то в сторону. — Но, мадемуазель Ламотт, я пришёл не затем, чтобы нагружать вас перед выступлением, — произнёс он после небольшой паузы. — Я достаточно много раз слышал, как вы играете на скрипке, а также руководите оркестром, но, несмотря на вашу безупречную игру, мне есть чему вас ещё поучить. Я не прошу вас сразу давать мне ответ. Думайте. Но если согласитесь — приходите завтра после спектакля в этот кабинет. Я буду ждать. Аврора смотрела на него, и в голове не укладывалось: человек, которого она боялась, считала едва ли не призраком, говорит с ней об уроках музыки. О том, что может научить её чему‑то новому. После всего, что случилось — после похищенной скрипки, после исчезновения Лефевра, после истерики Рене — он говорит об уроках. — Вы... — начала она и осеклась, не находя слов. — Я понимаю ваше смятение, — Эрик отступил на шаг, вновь уходя в тень, словно давая ей пространство для дыхания. — Вы не доверяете мне. Это разумно. Вы боитесь меня. Это естественно. — Я… я подумаю, — выдохнула она, наконец отводя взгляд от его горящих глаз. Ей казалось, что она физически не выдержит этого напряжения ещё секунду. — Я не тороплю, — его голос снова стал тихим, отступающим. — Решение должно созреть само, как музыка в тишине. Но помните, мадемуазель Ламотт: я предлагаю вам не сделку с дьяволом. Я предлагаю вам то, что принадлежит вам по праву — возможность стать тем, кем вы должны были стать с самого начала. Мгновение тишины. Потом — едва уловимый вздох. — Благодарите после того, как сыграете, мадемуазель. Благодарите музыкой. Это единственная валюта, которую я признаю. Дверь за Эриком закрылась без единого звука, словно её и не открывали. Аврора осталась одна в кабинете, где всё ещё пахло его одеколоном — горьковатым, с нотками ладана и чем‑то неуловимо свежим, лесным. Она сидела, не в силах пошевелиться, уставившись в тёмный угол, где только что стояла его высокая фигура. — Возможность стать тем, кем я должна была стать, — прошептала она. Встать удалось не сразу. Ноги затекли от напряжения. Аврора подошла к столу Лефевра, провела пальцем по стопке партитур, тронутых пылью. Среди них были и те, что она видела на репетициях, и совсем неизвестные, с пометками, сделанными рукой бывшего дирижёра. Аккуратным почерком человека, который всю жизнь боялся ошибиться. Она заставила себя осмотреть кабинет уже не как чужая, а как хозяйка. Вот шкаф с партитурами — завтра нужно будет проверить, всё ли в порядке. Вот зеркало в тяжёлой раме — в нём отражалась её собственная фигура, бледная, осунувшаяся, с лихорадочным блеском в глазах. Вот кушетка, на которой, говорят, Лефевр иногда дремал между репетициями. Она подошла к окну. Ночь над Парижем раскинулась звёздным шатром, но здесь, за толстыми стенами Оперы, звёзд не было видно — только слабый отблеск газовых фонарей на площади да тени, танцующие на стенах соседних зданий. Мысли о предложении незнакомца не отпускали. Уроки музыки. От него. От человека, который знает о ней больше, чем кто‑либо в этом театре. Который слушал её игру в пустом зале. Который назвал её дар «священной реликвией». Который... который носит маску. И тут же, как контрапункт, возник образ Армана. Рыжие вихры, веснушчатый нос, мальчишеская преданность в глазах. «Я провожу вас до дома, мадемуазель Ламотт. Даже если вы откажетесь, я пойду за вами на расстоянии». Тепло, живое, настоящее. И рядом — этот, из тени, с его пугающей глубиной и музыкой, от которой захватывает дух. — Господи, — простонала Аврора, прислоняясь лбом к холодному стеклу. — За что мне всё это? Ответа не было. Только ветер тихо посвистывал в щелях старой рамы, да где‑то внизу, в театре, глухо хлопнула дверь. Она простояла у окна, наверное, с полчаса, глядя на ночной Париж и не видя его. Мысли путались, сталкивались друг с другом, как испуганные птицы в тесной комнате. Уроки музыки. От него. Аврора представила, как это могло бы быть. Ночные встречи в пустом зале, его голос, диктующий ей каждое движение смычка, каждая нота, прожигающая душу насквозь. Это было пугающе, это было неправильно, это было… единственным, чего ей сейчас хотелось по‑настоящему. — Ты с ума сошла, — сказала она своему отражению в тёмном стекле. — Ты его не знаешь. Ты даже лица его не знаешь. А он предлагает тебе… что? Стать его марионеткой? Нет, Аврора, это глупо. У тебя развивается паранойя от недосыпа. Аврора оттолкнулась от подоконника и заставила себя покинуть кабинет. Заперев дверь, она быстро зашагала к буфету, где её ждал Арман. В голове звенела пустота — то самое состояние предельной усталости, когда мысли исчезают, оставляя лишь чистый рефлекс: идти, дышать, не упасть. Мадам Элизабет уже закрывала буфет, но Арман сидел за столиком с недопитым чаем, и при виде Авроры его лицо осветилось такой искренней радостью, что у неё защипало в глазах. — Мадемуазель Ламотт! — воскликнул он, вскакивая. — Я уж думал, вы там до утра. Вы бледная такая... Всё хорошо? — Всё замечательно, Арман, — ответила она, позволяя ему забрать у неё футляр. — Просто очень хочется спать. — Тогда идёмте, я вас провожу, — он засуетился, подхватывая её под локоть с такой осторожностью, будто она была хрустальной. Они вышли в ночной Париж. Город пах дождём и жареными каштанами, где‑то на углу ещё работал запоздалый торговец. Арман шагал рядом, бережно придерживая её за локоть и то и дело поглядывая на тёмные подворотни с настороженностью сторожевого пса. — Вы знаете, — заговорил он, когда они свернули на её улицу, — я сегодня весь вечер в буфете просидел и всё думал... Вы такая талантливая, мадемуазель Ламотт. И такая... — он запнулся, подбирая слово, — ...такая отстранённая. Это неправильно. Ну, то есть, не то чтобы вы должны быть непременно с кем‑то, но... — он запутался в собственных мыслях и замолчал, покраснев до корней рыжих волос. Аврора не выдержала и улыбнулась — его смущение выглядело таким искренним и трогательным после всего, что она пережила сегодня. Контраст между этим простым, земным мальчиком и той тенью, что осталась в кабинете Лефевра, был настолько разительным, что на мгновение лишил её равновесия. Арман — солнечный, понятный, с его заботой, высказанной вслух, с его желанием защитить. И Эрик — загадочный, пугающий, говорящий загадками и предлагающий нечто, от чего захватывало дух. — Арман, — мягко остановила она его, когда они подошли к её дому, старому зданию с облупившейся штукатуркой и узкой лестницей, ведущей в мансарду. — Спасибо тебе. Правда. И за то, что проводил, и за... за всё. Он замер, не зная, куда деть руки, державшие её футляр. Соломенные волосы взлохматились от ночного ветра, делая его похожим на взволнованного цыплёнка. — Я завтра приду, — выпалил он. — Не к вам, а в театр, пораньше. Если что‑то нужно будет — настройка, или ноты разложить, или просто... ну, чтобы вы не волновались. Я буду рядом. — Хорошо, — кивнула Аврора, забирая у него скрипку. — До завтра, Арман. — До завтра, мадемуазель Ламотт! — Его голос звенел такой надеждой, что она почти ощутила это тепло кожей. Она поднялась по скрипучей лестнице, зажгла свечу в своей каморке, затем долго сидела на кровати, глядя на пляшущий огонёк. Папка с нотами по‑прежнему лежала под матрасом. Скрипка стояла в углу, молчаливая и тёплая. А в голове — пустота и звон. Завтра премьера. Решится если не всё, то многое.