Второй акт для Фердинанда

Фердинанд молчал, его взгляд, обычно такой непроницаемый, теперь был полон смятения и, возможно, чего-то еще, чего он сам не мог до конца осознать. Он привык к тому, что люди ищут его расположения, но никогда — к тому, чтобы их искали его. Особенно так, открыто, без тени сомнения или страха. В этом юном лице, еще хранящем следы сценического грима, он видел не просто дерзость, а какую-то первобытную, неукротимую силу, которая, как ни странно, вызывала в нем не раздражение, а странное, почти забытое чувство. «Вы уверены в своих словах, Владимир?» — наконец произнес Фердинанд, его голос стал чуть тише, но не потерял своей глубины. Он наблюдал за реакцией юноши, ожидая, возможно, какого-то колебания, какого-то намека на игру или расчет. Но Вова лишь улыбнулся, и эта улыбка была такой же искренней и непосредственной, как и его слова. «Абсолютно», — ответил Вова, делая шаг ближе. Он чувствовал, как напряжение в гримерке нарастает, как воздух становится гуще. Он видел, как взгляд Фердинанда скользит по его лицу, по его фигуре, и в этом взгляде было нечто большее, чем просто оценка таланта. Это было любопытство, смешанное с чем-то более глубоким, чем просто интерес к молодому актеру. «Вы мне понравились. Не только потому, что вы можете себе позволить пройти в гримерку после спектакля. Вы… вы другой. В вас есть что-то такое, чего я раньше не встречал. Что-то сильное и… одинокое». Фердинанд слегка наклонил голову, его губы тронула едва заметная усмешка. «Одинокое? Вы так думаете?» «Я вижу», — просто ответил Вова, не отводя взгляда. Он чувствовал, что переступил некую черту, что их разговор вышел за рамки обычного знакомства. Но ему было все равно. Он хотел этого, и он шел к этому. «Вы как старый, красивый дом, который никто не посещает. Все знают, что он есть, но никто не решается войти. А я люблю исследовать старые дома». Эта метафора, такая неожиданная и точная, заставила Фердинанда почувствовать легкое головокружение. Он действительно чувствовал себя таким — запертым в своем богатстве, в своей репутации, в своей привычной изоляции. И этот юноша, с его открытым взглядом и дерзкими словами, казалось, видел его насквозь. «И что вы найдете в этом доме, Владимир?» — спросил Фердинанд, его голос стал почти шепотом. Он чувствовал, как его собственная холодность начинает таять под напором этой юной, неукротимой энергии. «Не знаю», — честно признался Вова, его глаза блестели в полумраке гримерки. «Но я хочу узнать. Я хочу увидеть, что скрывается за этими стенами. И я хочу, чтобы вы показали мне». Он протянул руку, его пальцы почти коснулись ладони Фердинанда. «Давайте не будем играть в игры, Фердинанд. Я хочу вас. И я думаю, вы тоже этого хотите». В этот момент Фердинанд понял, что этот юноша не просто вредный и открытый. Он был проницательным. Он видел то, что сам Фердинанд старательно скрывал даже от себя. И в этой откровенности, в этой смелости, было что-то невероятно притягательное. Что-то, что заставляло его забыть о возрасте, о статусе, о всех тех правилах, по которым он жил до этого момента. Он посмотрел на протянутую руку, на горящие глаза Владимира.