Синема

Тамара терпеть кинотеатр не может. Причин — хуева куча, и ни одна из них не заслуживает отдельного пункта, потому что всё — бесит. Она не любит людей. Не любит сервис с улыбками «я за минималку, отъебись». Не любит холод в зале, который пробирает до костей, как будто это не кино, а морг. Не любит хуйню, которую показывают с ужасающей регулярностью. Не любит кричащих детей. Не любит парочек на задних сидениях. Не любит пубертатных подростков на фильмах с плашкой «21 и старше». Не любит то, что ей всегда достаётся место рядом с ней. И это одна из ключевых проблем. Корень зла. Они идут на очередной малобюджетный ужастик. В руках у каждой — по напитку и вёдру попкорна или начос. Ходить на вечерние показы по пятницам стало их странной, необсуждаемой традицией. Никто не предлагал. Никто не настаивал. Просто как-то так вышло. И, конечно, вот оно. — Тамара-а-а! Пожалуйста-пожалуйста-пожа-а-а-алуйста! — Матильда виснет у неё на рукаве, раскачиваясь, как маятник. — Давай махнёмся? — С чего вдруг? — вздыхает Риджуэлл, пытаясь нести два ведра попкорна, колу и Матильду одновременно, не уронив ни одно и не убив никого. — Я не хочу сидеть с Тори! — Харгривз тычет пальцем куда-то за их спины. — Она опять будет меня пугать! Тори, идущая рядом, даже не пытается сделать вид, что не слышит. Она наклоняется, заглядывает Матильде в лицо снизу вверх, нарушая личное пространство с профессионализмом хищника. Улыбка — широкая, довольная, абсолютно лишённая раскаяния. — Да ладно тебе, — тянет она. — В прошлый раз ты сама визжала громче фильма. — Потому что ты хватала меня во время скримеров за плечи! Это двойной удар по моей хрупкой психике-е-е… — захныкала Матильда. И, разумеется, Тори тут же оказывается рядом и хватает Харгривз за плечи с глухим, басистым: — Буу. Матильда издаёт возмущённый писк и прижимается к Тамаре сильнее. — Видишь?! — торжествующе заявляет она. — Она ненормальная! — Это генетическое, — кивает Тори. — Не лечится. Тамара останавливается посреди фойе, закрывает глаза и медленно считает до трёх. Не помогает. — Нет, — говорит она сухо. — Мы не меняемся. — Ну Тама-а-а… — Нет. Матильда дуется. Элл где-то позади делает вид, что её вообще не существует. Тори усмехается — и ладонь Тамары каким-то магическим образом сжимается настолько, что складывает стакан с колой чуть ли не вдвое, выплёскивая содержимое на пол, её любимую синюю толстовку и Матильду. — Боишься сидеть со мной? — спрашивает Ларссон у Тамары, понижая голос. — Я боюсь сесть за убийство, — отвечает та, не глядя. — Мило, — хмыкает Тори. — Значит, рядом. В зале темно и холодно, как в холодильнике для трупов. Они протискиваются между рядами, извиняются перед чужими ногами, чьими-то куртками, чьим-то недовольным шипением. Конечно же, место Тамары — рядом с ней. Матильда, победившая хотя бы частично, ускакивает на другой конец ряда, рядом с Элл. Тамара опускается в кресло с таким видом, будто подписывает себе приговор. Пошла нахуй, Тори. Просто пошла нахуй. Ещё Тамара не любит, что по какой-то странной случайности — удивительному конфузу, блядскому заговору стиральных машин — именно в день похода в кино все её джинсы и шорты оказываются в стирке. Или пропадают. Или внезапно залиты колой. Или «ой, они ещё мокрые». Или Матильда брала и не вернула, как обычно. И вот она сидит в холодном зале кинотеатра в юбке. В юбке, блядь. Хотя планировала надеть свой любимый костюм в клетку — с цепями, значками нишевых рок-групп и черепами заместо заплат — который кричит «не трогай меня» на всех языках мира. Ненавидит. Просто, искренне, от души — ненавидит. И, конечно, ненавидит то, как Тори жрёт её глазами в этот момент. Риджуэлл чувствует это кожей. Спиной. Затылком. Тем, как Ларссон задерживает взгляд чуть дольше, чем положено. Тем, как будто невзначай наклоняется ближе, проходя мимо. Тем, как улыбается — не широко, а вот этим своим поганым, ленивым полуртом, при виде которого хочется либо дать по зубам, либо… Нет. Просто дать по зубам. А ещё порой Тамара слышит, какие похабные шуточки выдаёт Тори, совершенно не стесняясь. Матильда хихикает, Элл смущенно пожимает плечами, а Тори — лишь наклоняется к ним ниже, продолжая шептать ужасные пошлости. Тамара делает вид, что не замечает. (Но всё равно показательно наклоняется за упавшей фляжкой. Низко. Медленно. Специально.) Пусть подавится слюнями. Не жалко. Итак. Кино, да? Тамаре ясно, как белый день: фильм — хуйня, место — проклятое, а вечер определённо точно пойдёт по пизде. Темно. Холодно. Липкие подлокотники. Чужое тело слишком близко. И, конечно, место рядом с ней. Тори устраивается так, будто дома. Закидывает руку на спинку кресла, почти за спину Тамары — почти, но достаточно, чтобы щекотать пальцами. Иногда коленом касается. Случайно. Раз. Потом ещё. Тори сидит слишком близко. Слишком. Подлокотник между ними — фикция. Нога Тамары всё равно касается чужой. Колени почти соприкасаются. Тепло ощущается даже сквозь джинсы и ткань юбки. Тори беззастенчиво тянет руку в Тамарину корзинку с попкорном. Не спрашивает. Берёт горстями, запихивает себе в рот, жует громко, медленно, как будто издевается. Несколько зёрен вываливаются из корзинки, липнут к юбке, оставляют подтаявшие карамельные следы — пятна, которые Тамара замечает мгновенно. Челюсть сжимается. Она стряхивает попкорн вниз, к ногам. Лучшая защита — это игнор. Хотя нападение кажется куда более логичным вариантом. В какой-то момент рука за ее спиной пропадает — Тори возвращает её на место. Тамара даже успевает выдохнуть и расслабиться — насколько вообще возможно расслабиться в этих неудобных, кривых-косых креслах. Жаль, что ненадолго. Жаль, что рука — сильная, горячая, с кроваво-красным острым маникюром, падает Риджуэлл на коленку. Сука. Она вздрагивает, но не подаёт виду. Даже не поворачивает голову, лишь боковым зрением замечая, что Тори действительно сосредоточено следит за происходящим на большом экране, не отводя взгляд ни на минуту. Глаза в легком прищуре, губы поджаты, тело — расслабленно, будто ничего не происходит. Ни намёка на невинность — но и ни тени ехидства. Пальцы слегка сжимаются. Потом расслабляются. — Ты охуела, — шепчет Тамара, не глядя. — Тсс, — так же тихо отвечает Тори. — Сейчас важный момент. Важный момент? Как главная героиня поебывает рыжую телку в проклятом доме? Ага, очень важный. И, словно в насмешку, чужой большой палец едва заметно двигается. Чуть-чуть. Оглаживает острую коленку, по пути нащупав пару старых шрамов. Тамара поворачивает голову. Медленно. Смотрит прямо в профиль Ларссон — противный, ненавистный, такой… привычный. — Убери руку. Тори наконец переводит взгляд. Улыбается — лениво, самодовольно. Хихикает едва слышно. — А если не уберу? — Я сломаю тебе пальцы. — Мм, — тянет Тори, не убирая руки. — Сомневаюсь. Её рука резко проскользнула вверх — по бедру. Единственная преграда — опущенный подлокотник с фляжкой на нём. Тамара фыркает. Отворачивается обратно к экрану. — Это кинотеатр. — Да, — кивает Тори. — Вот именно. Риджуэлл убирает фляжку и тут же впивается в неё губами. Подлокотник с тихим противным скрипом поднимается. Между ними больше нет даже этой жалкой иллюзии границы. Тори не смотрит. Вообще. Экран отражается в её зрачках — взрывы, беготня, неоновые огни. А рука — живёт своей жизнью. Ладонь тяжелеет на бедре, пальцы ложатся увереннее, глядят так, будто имеют на это полное право. Тамара стискивает фляжку настолько сильно, что металл тихо жалуется. Делает глоток. Потом ещё один. Горло жжёт — не от алкоголя, от злости. От того, что тело реагирует раньше головы. Тело предательски напряжено, но внешне — ни тени. Спина прямая. Взгляд приклеен к экрану. Она дышит медленно, ровно, считает вдохи — раз, два, три. Не шевелиться. Лишь бы не реагировать. Не дать повода. Рядом — Матильда и Элл. Слишком близко. Чужие силуэты на периферии зрения. Любое резкое движение — и всё станет очевидно. Поэтому Тамара терпит. Проглатывает. А Тори будто специально добавляет масла в огонь. Чужое бедро прижимается плотнее. Колено касается уже не случайно. Рука скользит выше — на миллиметр, на два — ровно настолько, чтобы Тамара вздрогнула, но никто другой не заметил. Она наклоняется вперёд, будто пытаясь спрятаться в собственных плечах, делает вид, что поправляет юбку — и этим лишь даёт Тори больше пространства. Глупая ошибка. Рука Ларссон тут же пользуется этим, устраиваясь удобнее, наглее, увереннее. Пальцы щипают тонкую кожу и ненавязчиво пытаются нащупать нижнее бельё — будто бы ненарочно промахиваясь из раза в раз. Тамара сдерживалась из последних сил: подгоняла себя думать о скучных вещах — о замене лампочки в коридоре, о том, что Матильда завтра опять отберёт последний кусок пиццы, о любом дерьме, лишь бы не развалиться и не показать, что каждый её нерв горит. Она сдавила зубы так, что в висках запульсировало. Пальчики наконец нашли ажурную кромку трусиков. Почему-то именно сегодня Риджуэлл надела максимально уродливое бельё. Старое, но удобное. С дыркой на заднике и у косточки таза. А ещё с пятнами от крови, которые не отстирывались даже белизной — все, намертво. Они — часть корабля. Тори этого, конечно же, не видела. Но румянец обжёг щёки Тамары так, что она даже поперхнулась, второй рукой прижав корзинку с попкорном как можно ближе. Она попыталась закинуть ногу на ногу, чтобы не дать Ларссон проходу, но та лишь впилась в её бедро своими острыми коготками, заставив Тамару чуть ли не закричать от внезапной боли. Пришлось закусить губу. Она лопнула. Зато изо рта вышел простой глухой выдох. Пронесло. Ладонь задрала юбку и плашмя легла чуть правее лобка. Сука, сука, сука. Риджуэлл тряхануло. Минуты тянулись как проволока. На экране опять что-то взрывалось и, видимо, происходила важная битва, свет вспышкой выхватывал фигуры — и в ту же секунду Тамара чувствовала, как пальцы Ларссон уходят ниже, осторожно, но уверенно проверяя границу. Сердце с грохотом упало в горло, рот пересох; она жевала внутреннюю сторону щеки до привкуса металла (будто губы ей было мало), подавляя звук. Её мозг, бешено щёлкая, пытался найти спасение в светлом, глупом — в мире, где она просто смотрит кино, Тори просто, как всегда, наглеет и где обязательно Тамара вывернет ей запястье прямо здесь и сейчас. — Твою ма-а-ать, Тамара, — прошипела Ларссон, губами захватывая трубочку своего напитка. — С тебя аж капает. Пальцы Тори скользнули ещё ниже, растирая проступившую через бельё смазку. Ну почему никто не замечает? Риджуэлл казалось, этот хлипкий пошлый звук звенел у неё в голове хуже церковных колоколов. Пальцы давили едва заметно. Смазка бесстыдно собиралась и тянулась между ними ниточками. Набрав достаточно, Тори убрала руку из-под юбки Тамары, и та незамедлительно подвернула голову. Свет экрана освещал точенный профиль Ларссон. Носик. Губы. Подбородок. И вдруг всё замедлилось, как в кино: Тори поднесла пальцы ко рту — измазанные в естественной смазке Риджуэлл — приоткрыла рот и положила их на язык. Лицо Тамары удивлённо вытянулось, сморщилось от отвращения и покрылось багряными пятнами до ушей. Какого, блядь, черта?! Тори же, будто ничего не происходит, будто облизывает пальцы от крошек, смаковала смазку, катая пальчики на языке. Она в короткой минуте удовольствия прикрыла глаза и усмехнулась. Тамара, может поклясться, что в этот момент она шепнула себе под нос что-то типа «вкусно» — на норвежском. Ебанутая. Больная. Отбитая наглухо. Тамара вновь отвернулась, не в силах смотреть, с каким упоением эта шалава облизывает грязные пальцы. На экране очередной скример. Половина зала вздрагивает. Кто-то вскрикивает. Матильда где-то далеко пищит и закрывает лицо руками. А у Тамары — ни одного движения. Ни одного вдоха лишнего. Она вся сосредоточена на том, чтобы не повернуть голову. Не посмотреть. Не выдать себя. Тори рядом ведёт себя так, словно ничего не произошло. Потягивает свой сладкий, богопротивный напиток. Шуршит попкорном. Устраивается поудобнее. Будто нарочно — она откидывается назад, снова закидывает руку на спинку кресла. Пальцы касаются шеи Тамары, нежно касаясь загривка. Ещё влажные. Липкие от слюны и остатков смазки. Вдруг Тори чуть-чуть наклоняется ближе, чтобы прошептать очередную хуйню. — Если хочешь, можем уйти, — предлагает Ларссон будто между делом. — Я знаю места получше. Она наматывает выпавшую коричневую прядь себе на палец. Тянет. Зарывается пятерней в волосы. Тамара зло вошкается, скидывая чужую руку с загривка. — Даже не надейся. Тори усмехается, кивает. И убирает руку, возвращая подлокотник на место. Остаток кино они досматривают молча.