Близость

Сквозь плотно закрытые сёдзи не слышалось ничего, словно они остались совершенно одни в этом мире, на этом острове. Или, возможно, так казалось лишь Хизаши, чьё гулкое сердцебиение отдавалось даже в висках. Больше не было ни шума тёмных в ночи волн, разбивающихся о берег, ни завываний становящегося в эту пору тёплого ветра. Все ощущения свелись к одному – к прикосновениям чужих рук, что неспеша развязывали пояс, стягивали с плеч хаори и даже нижние одежды, бессовестно раздевая замеревшего в растерянности Мацумото. Кента, впрочем, от нерешительности не страдал, по крайней мере, сейчас точно. Как давно хотелось ему прикоснуться к нему вот так, жадно провести ладонями по худым бёдрам, сжать тонкую талию, скрытую обычно за многочисленными слоями одеяний. Как хотелось вдоволь зацеловать его губы, лишь недавно ставшие говорить вещи хоть чуточку различные от привычных ранее насмешек. Как хотелось его всего. Только после заточения в собственном теле, где спираль тьмы тянулась будто бы целую вечность, он осознал, что более совсем не в силах сдерживать своих чувств. Если не сейчас, позднее этого может и вовсе не случиться. Все привязанности к друзьям, полное надежд признание Чиёко меркли по сравнению с той связью, что ныне пролегала между ними. Связью, что сам себе он поклялся защищать, как самую ценную жемчужину в жизни. И сейчас, лёжа на краю чужого татами, не видя лица Хизаши, Куматани всё же боялся. Боялся слишком поспешить, надавить. Ни один демон из Ёми не казался ему столь же пугающим, как возможность причинить возлюбленному дискомфорт. Тот повернул к нему голову, как раз в сей миг, будто бы недовольно окидывая почти настороженным взглядом непонятно чем занимавшегося человека. Хотя, в отличие от него самого, Кента мало что различал в кромешной темноте комнаты, отчего-то был уверен, что щёки Хизаши залиты ярким румянцем. Голова Мацумото кружилась от эмоций, что переполняли сердце бушующим вихрем. Мысли в ней путались, словно клубок змей, теряясь одна в другой. И почему быть человеком так сложно? Ни разу за своё долгое существование он не мог предположить, что уподобится людям настолько и однажды сам возжелает делить с одним из них постель. – Я люблю тебя, – зашептали ему прямо над ухом, горячим дыханием задевая бледную кожу, точно остриём клинка, нашедшим самое слабое место. И на душе вдруг стало так легко и тяжело одновременно, что оставалось только прижаться к тем самым устам в поцелуе, чувствуя их мягкость и тепло. В ответ его губы сминали уже не столь осторожно и мягко, как всего десяток минут ранее во дворе при свете немых свидетелей: сияющих на чистом полотне небосвода звёзд и луны. Пусть стихи оммёдзи всё ещё давались не столь легко, нельзя было не оценить, насколько чувственным и романтичным вышло его признание. Его язык лишь чуть настойчивее и, пожалуй, капельку нетерпеливее ласкал другой, скользил глубже. Пальцы плавно обводили обнажённые предплечья, искали линию выпирающих ключиц, пока не спускаясь слишком низко. Хотя от одного только предвкушения, от одного осознания, что именно ему разрешено делать, всё внизу живота сводило из-за сладких спазмов желания. Хэби ярко ощущал неприлично твёрдое возбуждение сзади, столь откровенно касающееся его бёдер сквозь слои ткани. Он осторожно приподнялся на локте – всё же неудобно было тянуться к Кенте, пока оба они лежали на боку – и безо всякой вежливости принялся распахивать вороты его кимоно, будто злился на сам факт его существования. От сего действа поясница его изогнулась в изящной дуге, и со стороны Куматани, вероятно, взаправду терявшего голову, послышался судорожный вздох. Разного цвета глаза, скрытые за длинным ворохом ресниц, что дрожали подобно хвостикам на крыльях чёрного махаона, сделались будто бы мягче, покрываясь влажной пеленой. Реакции организма на совершенно новую ласку никак не получалось игнорировать и, тем более, скрывать. Юноша позади зашевелился, шумно комкая одеяло рядом. Крепче обхватив талию, что идеально ложилась в ладони, бережно подтолкнул, переворачивая тело, оказавшееся под ним, на живот. Сам же устроился на коленях и склонился вперёд, прижимаясь неприкрытым чужими стараниями торсом к утончённой спине, вылепленной словно из тончайшего фарфора. Широкие рукава легко скользили по нежной коже, пока он обводил большими пальцами всю линию позвоночника, немного замедляясь уже внизу. Хизаши едва слышно выдохнул, пряча всё алеющее лицо в подушке, словно то могло помочь избавиться от смущения. Сердце продолжало колотиться где-то под рёбрами, то ли от волнения, то ли от пробудившегося вожделения, а, может, от всего вместе. Тяжесть и тепло, тесно соприкасавшиеся с собственным телом, что горело жарким пламенем, грозились вовсе испепелить его целиком, от самых кончиков пальцев до кончиков волос. Волос, залитых лунным серебром или подёрнутых холодным слоем зимнего инея, ныне рассыпанного вокруг светлым ореолом. Уткнувшись в шелковистую копну, после купален ещё чуть влажную и пахнущую чем-то сдержанно сладким, Кента, право, был готов сойти с ума. Обнажённый, раскрытый Мацумото был произведением искусства, лучше любого дивного хокку, привлекательнее любого живописного пейзажа. Казалось, весь его облик складывался в иероглиф изящества или совершенства. Куматани сомневался, что на свете существовало нечто более красивое. Каждая часть его была столь же прекрасна, сколь и соблазнительна. Невозможность касаться в ответ несколько расстраивала бывшего ёкая, однако разочарование терялось на фоне несравнимого ни с чем наслаждения. Торопливо мазнув губами по краю его – куда смог дотянуться, – оммёдзи принялся покрывать поцелуями спину, оставляя влажную дорожку от лопаток к копчику. Там остановился на несколько секунд, похоже, восхищаясь изысканными видами, прежде чем резко сомкнуть зубы на мягкой плоти ягодиц. Хизаши сверху зашипел в подушку, дёрнулся от нежданной боли и уже повернулся, силясь разглядеть, не превратился ли ненаглядный в пса. – Прости, – и вправду тоном, напоминающим провинившегося щенка, прошептал тот, проводя языком по обретающему черты следу в качестве извинений. Дрожащими от возбуждения руками успокаивающе и нежно гладил выступающие на спине косточки, точно уговаривал не гневаться. Захотелось ударить по его глупой голове веером. Жаль, что тот затерялся где-то в небрежно разбросанных одеждах. Впрочем, вежливое поведение юноши закончилось в тот же миг, ибо грубоватые от меча ладони легли на две округлые половинки, отнюдь не вежливо сжимая их, ощущая приятную упругость. Наклонившись в сторону, Кента вынужденно оторвался от созерцания прекрасного и притянул со второго, своего, татами, ещё одну подушку. Приподнял чужие бёдра, аккуратно прижимая к себе, и заботливо подложил ту под них. Ещё раз любовно провёл по образовавшемуся изгибу, стараясь разглядеть и запомнить как можно больше деталей. В следующий раз он обязательно оставит фонари зажжёнными, чтобы часами восхищаться им вот так. Мацумото физически чувствовал непрерывно исходящие от возлюбленного восторг, граничащий с благоговением, и жажду. И едва ли он чем-то отличался от него, кусая припухшие губы и еле-еле потираясь возбуждением о подушку, не в силах совладать с жаром, что одолевал его всего. Куматани был человеком, научившим его по-настоящему сочувствовать другим, выражать нежность и, конечно, любовь. Ранее он предпочёл бы вовсе не испытывать жалости, казавшейся столь нежеланной и странной, не собирался испытывать и непрошеной симпатии. Однако этим длинным вечером он лежал здесь, принимая настойчивое внимание того, рядом с кем хотел и жить, и умереть. Что-то влажное и тёплое неожиданно коснулось нежного места меж ягодиц, вынудив невольно податься вперёд, дабы сбежать от непривычного контакта. Всё внутри замерло на миг, видно, даже шумное сердце замолчало в беспокойстве. – Тише-тише, – хриплым от страсти голосом прошелестел юноша, продолжая давить кончиками пальцев на небольшой вход, – Всё хорошо... Позволь мне сделать это, ладно? Хотя до того он никогда не интересовался ни другими мужчинами, ни женщинами, явно смыслил в человеческих делах побольше ёкая. Последний как раз пытался заставить непослушное тело расслабиться и унять дрожь, необычайно смиренно подставляясь под горячие руки. К собственному удивлению, он не чувствовал унижения, наоборот, ему нравилась эта близость, нравилось видеть, каким ещё может быть его возлюбленный. С уст сорвался тихий, будто всё ещё норовил притворяться сдержанным, стон, когда часть фаланги проникла внутрь, плавно продвигаясь всё глубже. Кента не мог совладать с обожанием и почти навязчивой идеей поскорее завладеть им, ощущая обжигающие тесные стенки, что протестующе сопротивлялись вторжению. Но движения его оставались всё столь же методичны и терпеливы. Второй палец, позволив привыкнуть, вошёл внутрь лишь через несколько минут. Меньше всего оммёдзи хотелось спешить с тем, кто так застенчиво реагировал на его ласку. Он являлся сладостью, упакованной в десятки ярких обёрток, и Куматани был готов разворачивать их слой за слоем, лишь бы добраться до самой сути и, если только возможно, постичь её хотя бы наполовину. Фаланги внутри двигались в разные стороны, толкаясь всё глубже. Хизаши терзал ногтями ткань одеяла, не в силах определиться, хочет ли он продлить этот миг или навсегда избавиться от него. Было одновременно так сладко и мучительно, что экстаз переплетался с горечью. Лёгкая боль неприятно давила внутри и, тем не менее, растекалась тягучим сиропом удовольствий. Стоило только попасть по чувствительной точке, как растревоженным течением разлилась мелодия невыносимо неприличных звуков. Казалось, она делала всё, лишь бы побудить требующее внимания возбуждение стать ещё более невыносимым. Кента отстранился, убрал руки, когда узкое кольцо мышц наконец сдалось, стало более мягким и податливым, покорно принимая его. Послышался шорох снимаемых одеяний, уже давно смятых и растрёпанных, а теперь и вовсе поспешно оставленных где-то в стороне. Только повязанные агатовые бусы остались на шее. Предвкушение будоражило разум, кровь пылающей рекой текла по венам, испытывая самообладание на прочность. Он не думал, что когда-либо обретёт на своём пути семью, но именно ею стал для него Хизаши. Если Мацумото был человеком, он хотел стать единственным спутником его жизни, если был ёкаем, хотел следовать всем его вредным прихотям, если же божеством, стать самым верным последователем. Сперва входа коснулась налитая кровью головка, мучительно медленно проникая внутрь. Плавно вся длина погружалась всё глубже, пока бёдра окончательно не соприкоснулись с мягкостью ягодиц, а Куматани застонал от наслаждения едва ли не громче самого змея. Такой шумный. Но в ёкае это не вызывало того раздражения, какое могло показываться в первые месяцы их знакомства, когда возлюбленный вёл себя излишне дружелюбно, доверчиво или, чего хуже, страдал из-за того, что уже никак не мог изменить. – Хизаши... – бессовестно стонал он, опаляя ушную раковину прерывистым дыханием, накрывая его изящную руку своей. Чужие пальцы были вылеплены тоньше, длиннее, а маленькие косточки на запястьях красиво выпирали под тонким слоем кожи. Весь он был точно Юки-онна, почти прозрачный, словно хрупкая статуэтка изо льда и снега, зазывающая в свои холодные объятия, – Хизаши, тебе хорошо? – Замолчи, иначе я... – едва не прошипел тот в ответ осипшим голосом, и без того сгорая от стыда в тщетных попытках принять своё слишком уж открытое положение. Он никогда бы не помыслил, что может предстать в состоянии ещё более уязвимом, чем в слезах, пред взором зеленеющих сосновыми лесами глаз. Но, кажется, и в том, и в ином Кента желал только как следует позаботиться о нём. И – о, все светлые ками, – хэби был готов позволить это. Сорвавшая на хрип угроза только рассмешила Кенту, наконец слабо двинувшего назад и обратно, в тесные глубины, что ощущались настоящим огнём. Хоть сколь-нибудь вразумительного или внятного ответа от любимого змея можно было не ждать, ибо удовольствие накрывало его огненной лавиной, грозясь похоронить под собой остатки любых здравых размышлений. Он, обычно холодный, надменный и капризный, нынче совсем утратил эти свои черты, доверчиво отдавая ему всё. Гордость, достоинство, всё упрямство были безжалостно отняты его руками, лишь для того, чтобы подарить взамен небывалое блаженство. Впервые Мацумото сталкивался с вещью одновременно незнакомой и до ужаса желанной. Невольно, почти застенчиво подаваясь навстречу всё столь же непривычному наполнению, он сильно сжимал ладонью чужую, оставляя белёсые следы царапин от ногтей, то ли в поисках утешения, то ли просто не желая больше отпускать. Куматани двигался внутри него в заданном темпе, постепенно ускоряясь, но каждый раз задевая чувствительный комок нервов и вырывая из обыденно сдержанного возлюбленного всё новое разнообразие звуков, звенящих ему мелодичнее всех песен театра Кабуки. Всепоглощающая любовь захлёстывала его всё сильнее с новыми и новыми толчками, утягивая глубоко на дно затаённых желаний, столь отличных от каких-либо праведных стремлений. Любовь, от которой ноет внутри, словно сердце не помещается в груди. Словно сердце скребут когти десятка бакэнэко, встреченных ими на постоялом дворе во время прошлых путешествий. Или лучше сказать, обвивают шероховатые тела хэби, сжимая в смертельных, но столь пленительных объятиях? Хизаши правда было так хорошо, что всё перед глазами застилал влажный туман из капель слёз, жемчугом блестящих в полутьме, делая как правило острый взгляд размытым и расфокусированным. Каждое движение отзывалось эхом в крови, кипящей точно в адском пожаре Ёми. Только один человек во всём этом рушащемся мире мог заставить его чувствовать себя так. Будущее никогда ещё не виделось ему таким неясным. Он не знал, что могло случиться дальше, что им стоило делать, чтобы остановить Хироюки, что делать ему самому, чтобы защитить Кенту? Но он точно знал, что разделит с ним и радости, и печали, пока ещё может дышать, пока слёзы его скатываются по щекам, а их тела становятся единым целым, пусть время это и сдавалось ему зыбким и скоротечным в своей неизбежной завершённости.