Цена идеального звука

Сынмин не помнил, как уснул. Кажется, он просто отключился от эмоционального перегруза, прямо там, на полу у двери. Но то, что пришло на смену темноте, было слишком реальным, чтобы называться обычным сном. ​Сон. ​Солнце. Первое, что он почувствовал — это невыносимо мягкое, ласковое тепло на своей коже. Не слепящие прожекторы сцены, которые выжигают глаза, а настоящий солнечный свет. Воздух пах морем, соевым соусом и чем-то неуловимо сладким — так пахнет Япония в тихих прибрежных городках. ​Сынмин открыл глаза и зажмурился. Он стоял перед небольшим уютным ресторанчиком с деревянной вывеской. Внутри звенел смех. Он толкнул дверь, и колокольчик над входом отозвался чистым, приветливым звуком. ​— Сынмин-а! Ты наконец-то пришел! — раздался звонкий девичий голос. ​За стойкой стояли двое. Парень и девушка. Его друзья. Те самые люди, в чьих глазах он никогда не видел «функцию» или «зануду». Девушка махала ему рукой, ее улыбка была такой искренней, что у Сынмина защемило в груди. Парень, ее спутник, кивнул ему с таким теплом, словно Сынмин был самым важным гостем в их жизни. ​Здесь не было Stray Kids. Не было графиков, хейта в сети и ледяного молчания мемберов. Здесь он был просто Сынмином. Тем самым парнем, который любит вкусно поесть, посмеяться над глупыми шутками и просто посидеть в тишине, зная, что его не осудят. ​— Мы приготовили твоё любимое, — сказал парень, ставя перед ним тарелку с дымящейся едой. — Садись, расскажи, как ты. Мы так скучали. ​Сынмин сел на высокий стул. Он чувствовал, как узел в его груди, который он носил годами, медленно распутывается. Он улыбнулся. По-настоящему. Его глаза засияли тем светом, который фанаты уже давно перестали видеть в его взгляде. ​— Я так счастлив здесь, — прошептал он, и его голос звучал чисто и звонко. — Я так не хочу уходить... ​Девушка накрыла его ладонь своей. Ее рука была теплой. — Тогда не уходи, — мягко сказала она. — Оставайся там, где тебя любят. ​Сынмин закрыл глаза, вдыхая аромат спокойствия. Мир вокруг был наполнен золотистым светом, и на мгновение он поверил, что это и есть его настоящая жизнь. ​Реальность. ​Резкий звук будильника прорезал тишину комнаты, как ржавая пила. Сынмин вздрогнул и распахнул глаза. ​Сначала он не понял, где находится. Вокруг была темнота, пахло пылью и застоявшимся воздухом закрытой комнаты. Он всё ещё сидел на полу, прислонившись спиной к двери. Его тело затекло и отозвалось острой болью в каждой мышце. ​Солнце Японии исчезло. Друзья исчезли. Остался только холодный экран телефона, который светился на кровати, напоминая о миллионах людей, которые его ненавидят, и о семи людях за дверью, которые его игнорируют. ​Сынмин подтянул колени к подбородку и уткнулся в них лицом. Горло сдавило так сильно, что стало трудно дышать. Контраст был невыносимым. Там, во сне, он был живым. Здесь он был призраком, который по ошибке всё ещё занимал место в этой квартире. ​«Оставайся там, где тебя любят», — прозвучал в голове голос девушки. ​— Но меня нигде не любят, — прохрипел он в пустоту комнаты. Его голос был сухим и надтреснутым, как старая древесина. — Меня здесь больше нет. ​Он поднялся, шатаясь от слабости. Нужно было идти в душ, смывать с себя остатки этого счастливого сна, наносить грим, «надевать» лицо айдола и снова выходить к ним. К тем, кто вчера назвал его «душным» и посмеялся над его обидой. ​Сынмин подошел к зеркалу и включил свет. Лампа мигнула, освещая его лицо — бледное, с темными кругами под глазами и застывшим взглядом. Он выглядел как человек, который уже сдался, но его тело всё еще продолжало функционировать по инерции. ​В коридоре послышались шаги. Кто-то прошел мимо его двери, громко напевая мелодию новой песни. Сынмин даже не шелохнулся. ​«С сегодняшнего дня», — подумал он, глядя на свое отражение. — «Я больше не буду предлагать помощь. Я не буду просить их слушать. Я буду просто тенью. Ровно столько, сколько потребуется, чтобы окончательно исчезнуть». ​Он открыл дверь и вышел. Глава его жизни под названием «Надежда» была официально закрыта. ​Как тебе переход от сна к реальности? Это добавило нужной горечи? *** Студия звукозаписи была местом, которое Сынмин всегда считал своим храмом. Здесь не важны были танцы или визуальные эффекты — здесь правил голос. Но сегодня стены, обитые звукоизоляцией, казались ему стенами склепа. ​Он пришёл раньше всех. Сел в углу на маленький диванчик, натянув капюшон поглубже. Когда зашли остальные, он даже не поднял головы. ​— О, Сынмин уже здесь, — буднично заметил Чан, проходя к пульту. — Сегодня записываем «Social Path» (японскую версию). Чонин, ты первый. У тебя там сложный переход, нужно больше воздуха. ​Сынмин замер. Он знал эту партию. Он разбирал её вчера в своей голове, понимая, что для макнэ эта высота будет критической, если он не сменит технику. Но Сынмин заставил себя молчать. Он пообещал себе быть тенью. ​Чонин зашёл в кабинку. Через стекло было видно, как он поправляет наушники. Он выглядел уставшим — круги под глазами выдавали недостаток сна. ​— Начали, — скомандовал Чан. ​Пошла музыка. Чонин запел, но на второй строчке его голос слегка дрогнул. Не критично для обычного уха, но для Сынмина это прозвучало как скрежет по стеклу. ​— Ещё раз, — прервал Чан. — Чонин-а, больше уверенности. ​Вторая попытка. Третья. Пятая. Чонин начинал нервничать. Он закусывал губы, его плечи напряглись, а голос становился всё более зажатым. Сынмин видел, как макнэ злится на самого себя, как он бросает беспомощные взгляды на Чана через стекло. ​В груди Сынмина что-то предательски дрогнуло. Весь его план «быть тенью» начал трещать по швам. Это был его Чонин. Его маленький брат, которого он учил петь, когда тот ещё едва попадал в ноты. Видеть, как он мучается, было выше сил Сынмина. ​— Хён, останови, — вдруг подал голос Сынмин, вставая с дивана. ​Чан и Чанбин, сидевшие за пультом, обернулись к нему. В их взглядах читалось: «Опять он за своё». ​— Сынмин, мы работаем, — сухо сказал Чан. ​— Он не возьмёт эту ноту, если будет так задирать подбородок, — быстро заговорил Сынмин, подходя ближе. Его профессионализм на мгновение перекрыл всю боль. — Чонин-а, послушай. Расслабь челюсть. Тебе нужно направить звук не в нос, а в мягкое нёбо. Попробуй представить, что ты просто выдыхаешь слова. Хён, дай ему пять минут, я покажу... ​Он искренне хотел помочь. Он забыл про хейт, про игнорирование, про холод. В этот момент он был просто старшим вокалистом, который спасает младшего. ​Чонин в кабинке нажал на кнопку связи. Его лицо было красным от напряжения и стыда. — Сынмин-хён, — его голос, усиленный динамиками студии, прозвучал резко и холодно. — Пожалуйста. Просто замолчи. ​В студии воцарилась гробовая тишина. Сынмин застыл с протянутой рукой, словно его ударили наотмашь. ​— Ты думаешь, я сам не справлюсь? — продолжал Чонин, и в его голосе слышалось накопленное раздражение. — Ты вечно лезешь со своими советами. Ты не мой учитель. Ты просто мешаешь мне сосредоточиться. Хён, — он обратился к Чану, — убери его от пульта. Он меня бесит. ​Чан вздохнул и потер переносицу. — Сынмин, я же просил тебя. Иди посиди в коридоре или просто помолчи. Ты создаешь лишнее давление. ​Сынмин медленно опустил руку. Его пальцы коснулись края стола, и он почувствовал, как мир вокруг начинает рассыпаться в пыль. ​«Он меня бесит». «Убери его». ​Это сказал человек, которому Сынмин отдавал свои лучшие годы. Человек, которого он защищал от хейта, которому отдавал свою еду, когда тот был голоден, с которым делил все секреты. ​— Извините, — прошептал Сынмин. ​Он не пошёл на диван. Он развернулся и вышел из студии. Ноги были ватными. Он шёл по коридору, не видя ничего перед собой. ​Сзади, сквозь закрытую дверь студии, он услышал, как Чанбин сказал: — Наконец-то ушёл. Тяжело работать, когда за спиной вечно кто-то зудит. ​Сынмин зашёл в туалетную комнату и заперся в кабинке. Он прижался лбом к холодной плитке и зажмурился. ​Вот оно. То самое чувство, когда внутри больше ничего не осталось. Раньше там была обида, была надежда, была любовь. Теперь там была только выжженная земля. Чонин, его единственная слабая точка, только что собственноручно вогнал последний гвоздь в крышку гроба их отношений. ​— Больше никогда, — прохрипел Сынмин, глотая слезы, которые обжигали щеки. — Клянусь. Больше никогда я не открою рот, чтобы помочь вам. ​Он достал телефон. Трясущимися пальцами он открыл тот самый японский ресторанчик из своего сна в картах Google. Просто чтобы посмотреть на картинку. Чтобы знать, что где-то в мире есть место, где его не «убирают от пульта». ​Его сломали. Не хейтеры. Не график. Его сломали те, кого он любил больше жизни. И этот Сынмин, который вышел из туалета через десять минут, уже не был прежним. Его глаза стали пустыми, а на губах застыла вежливая, мертвая улыбка — маска, которую он теперь не снимет никогда.