Игра в оттенках синего

Нежнейшее дуновение летнего ветра пронизывает сгущающуюся синеву сумерек. Всё вокруг кажется почти романтичным. Всё — кроме наручников, которыми ты прикована к Феликсу: охраннику года, человеку из народа, защитника приличий и пениса поп-звезды. Феликс не смотрит на тебя, когда уводит прочь от стадиона. Он одаривает прохожих вежливыми улыбками, изо всех сил стараясь скрыть скованные запястья, но стоит тебе начать слишком бурно жестикулировать — его лицо снова каменеет, становится мрачным и решительным. У Феликса интересное лицо: резкие линии складываются в нечто хрупкое и обманчиво мягкое. Он соткан из противоречий — стройный, но сильный; под нарочитой, почти вызывающей красотой проступает суровая мужественность. Голубые волосы, казалось бы, не идут никому, но его не портит даже это. Он словно сияет — как блёстка-звёздочка на щеке. Ты тычешь пальцем именно в неё. Мускул на его челюсти дёргается. Он косится на тебя — красивыми карими глазами, и его щеки усыпаны ещё более красивыми веснушками. — Не надо, — говорит он. — Чего не надо? — Просто… не надо. Ты послушно замолкаешь. Примерно на шесть секунд. — И как давно ты работаешь охранником? — спрашиваешь ты с наигранной дружелюбностью. — Ты серьёзно пытаешься завести со мной нормальный разговор? — уточняет он. — Сейчас? После такого знакомства? — Я предпочитаю термин «милая встреча». — Мы боролись на земле. Потом ты надела на нас наручники. Потом выбросила ключ. — Милая, — настаиваешь ты. — Именно, — бурчит он и ускоряет шаг. Ты легко могла бы поспевать за ним, но нарочно начинаешь плестись, изображая, будто он слишком быстр. Скуля, когда он тянет тебя за собой. Феликс вздыхает — и всё же замедляется. К твоему удивлению, он отвечает: — Месяц. Я работаю там всего месяц. — И уже метишь в генеральные директора, — хмыкаешь ты. — С такой-то самоотдачей в деле торжества справедливости… Он резко останавливается. Цепочка звякает, когда вы сталкиваетесь, хлопая друг о друга руками. Феликс поворачивается к тебе. Голубые пряди выбиваются из наполовину собранных волос и пляшут у него на лице. — Я уже говорил тебе, — тихо говорит он. — Моя работа — проверять билеты. А гоняться за тобой… это было личное удовольствие. — Ты больной ублюдок, — говоришь ты. Он улыбается. Улыбка неожиданно мягкая, почти сочувственная. Его взгляд теплеет, бровь чуть приподнимается. У него пугающий дар — делать мягкость куда более угрожающей, чем грубость. Ты вздрагиваешь. — Дай угадаю, — продолжает он. — Работы у тебя нет, да? Ты нигде не задерживаешься. Не умеешь. У родителей есть деньги — удобно, конечно, — но они всё детство тебя подавляли. А потом вдруг решили, что ты взрослая, и просто перестали замечать. И вот ты в мире без правил, не зная, что с этим делать. Кроме как идти наперекор. Весело, правда? Искать неприятности. Хоть на минуту почувствовать что-то, — он наклоняется чуть ближе. — Потому что, как бы ловко ты ни притворялась дикой и беззаботной, внутри ты заперта. Ты не боишься последствий — ты уже в ловушке. О, останови меня, если я ошибаюсь, ладно? — ты просто смотришь, как Феликс беззаботно облизывает губы. — Тебе не нужен приз, тебе нужна погоня. Ты сказала, что я хороший мальчик. Твои слова. А себя считаешь плохой. Плохой, очень плохой девочкой… Его голос становится ниже, тише — тяжёлым ударом куда-то внутрь. — Но это не совсем так, верно? Он снова улыбается — той самой улыбкой, полной нежности и почти чуждой твоей дерзкой, агрессивной натуре. — В глубине души ты просто хочешь быть хорошей, — говорит он. — Но удовольствие от этого нужно заслужить. Тебе нужен кто-то, кто скажет: можно. Кто позволит. Но ты не упрощаешь задачу. Ты так долго бежала, что, наверное, уже и не помнишь, каково это — когда о тебе достаточно заботятся, чтобы поймать. Ты вдруг остро ощущаешь вес наручников. Ты ожидала жестокости, подлости — чего угодно, что соответствовало бы твоей собственной тьме. Но не того, что он так точно проберётся сквозь защиту и вытащит наружу твои самые сокровенные мысли. И уж точно не того, что угадает прошлое почти безошибочно. — Так ты что, философствующий преследователь? — хрипло спрашиваешь ты. Он всё ещё улыбается. Тихо смеётся. В лунном свете он и правда похож на звезду — серебряно-голубую, холодную и прекрасную. — Нет, — говорит он. — Я такой же, как ты. Просто раздражаю людей тем, что всё время улыбаюсь. Такой… хороший, понимаешь? — Феликс говорит почти театральной. — Конечно, технически — твоя полная противоположность. Не так ли? Ты не отвечаешь. Он касается твоего подбородка кончиками пальцев — этого достаточно, чтобы притянуть твоё лицо ближе и поймать взгляд. — Я задал вопрос, — говорит он уже жёстче. Если ты лишь притворяешься плохой, значит, он лишь притворяется хорошим. Если в тебе скрыта доброта — значит в нём есть… Его губы почти касаются твоих. И он резко отстраняется. Ты моргаешь. Ага. Конечно. Настоящие плохие парни всегда стараются выглядеть хорошими. Им не нужно это доказывать. Им достаточно просто улыбнуться. — Пойдём, — говорит он, переплетая ваши пальцы. Он тянет тебя за собой, негромко напевая, ведёт по улице — невинный, почти беззаботный. Улыбаясь про себя, как чеширский кот. Ты смотришь на его веснушки, на сияющие «звёзды», на ямочки на щеках. Поразительно противный индюк. — Значит, это был Джисон, — говоришь ты. — Тот парень, что подарил тебе наручники. Он думал, ты хороший парень, которому нужны приключения. Просто розыгрыш. — Ага, — отзывается Феликс. — Он и понятия не имеет, что ты на самом деле больной извращенец. — Тсс, — усмехается он, глядя на тебя так, будто ты страшная глупышка. — Я не болен. В отличие от тебя, я преследую только тех, кто любит убегать. Он чуть наклоняет голову. — А вот извращенец… ну… Наручники звенят, натягиваясь между вашими руками — как металлическое воплощение красной нити судьбы. Вы смотрите друг на друга: на лицах — свет звёзд, за спиной — шумная арена, впереди — игра. Ты улыбаешься ему в ответ. Ты всё ещё намерена победить. *** Его квартира — в двадцати минутах ходьбы. Разговор по дороге складывается из намёков, откровенного флирта и пары почти скандальных признаний. Несмотря на все твои прежние провокации, Феликс неожиданно сдержан в своих желаниях. Он моргает — часто и растерянно, — когда ты описываешь особенно грязный сценарий и углубляешься в детали. Очень, очень подробные. — Эм… да, — наконец выдыхает он. — Как бы забавно это ни звучало, я почти уверен, что это нарушение прав человека. — И что? — Я, э-э… предпочитаю заниматься тем, за что меня не внесут в чёрный список Интерпола. — Трус. Тем не менее ты принимаешь отказ — и тут же описываешь совершенно другой сценарий. Теперь он выглядит по-настоящему сбитым с толку. — И где, по-твоему, мне взять ракетную установку? — спрашивает он, когда ты заканчиваешь. — Не знаю, будь изобретательнее. Мой друг Сынмин однажды… О, чёрт. Друзья! — Подожди. — Он щурится. — У твоего друга Сынмина есть ракетная установка?.. Ты достаёшь телефон. Экран полон сообщений от Сынмина и Минхо — от насмешек про то, что ты «сдала позиции», до вполне серьёзных вопросов, не арестовали ли тебя и не нужно ли срочно внести залог. Твои друзья — катастрофа, но именно поэтому ты их и любишь. И, что бы ни случилось, они всегда вытаскивают тебя из беды. Ты отвечаешь, что с тобой всё в порядке, что ты уже ушла и, между прочим, пытаешься заняться сексом с горячим, безумным, извращённым охранником-садистом. — Ты в курсе, что я могу прочитать всё, что ты сейчас печатаешь? — сухо замечает Феликс. — Я стою рядом. Твоя рука буквально прикована к моей. — Не лезь не в своё дело, — отмахиваешься ты, даже не пытаясь что-то скрыть. — Ты даёшь им моё имя и адрес, — уточняет он. — Кажется, это уже моё дело. — Нет. Мы же выяснили: мир вращается вокруг меня. Ты — персонаж второго плана, приятель. — Конечно, — говорит он и, моргнув, смотрит на экран внимательнее. Уже серьёзно добавляет: — Тебе ещё и почтовый индекс нужен? Тщательность никогда не мешала. Ты допечатываешь адрес и отправляешь. Хорошо, что ты сделала эпиляцию, — пишет Сынмин. Феликс косится на экран и склоняет голову, как любопытный кот. — Ты делала эпиляцию ради концерта? — спрашивает он, скользнув по тебе оценивающим взглядом. — А что ты вообще собиралась… — Я всегда готова к неожиданностям, — перебиваешь ты. — Поэтому я и выигрываю. Он поднимает ваши скованные запястья и приподнимает бровь. — И это ты называешь победой? Ты ухмыляешься — лицо светится, несмотря на вызывающе поднятую бровь. — Всё зависит от точки зрения, — отвечаешь ты. — А значение имеет только моя. — Ну да, — бурчит он, пытаясь нахмуриться. Безуспешно: улыбка всё равно остаётся. Он закатывает глаза и идёт дальше, утягивая тебя за собой. — Давай. Мы почти пришли. Убедившись, что друзья в курсе, ты убираешь телефон в маленькую сумочку. Вы сворачиваете за угол — и перед тобой вырастает по-настоящему роскошный дом. У тебя отвисает челюсть, когда Феликс ведёт тебя по подъездной дорожке. Показная архитектура, тяжёлые ворота, по бокам — две каменные львиные фигуры. — Это не мой стиль, — говорит он, заметив твой взгляд. — Дом родителей. Обычно они сдают его, но мне разрешили пожить здесь, пока я учусь. — Значит, ты не шутил, — тихо говоришь ты, чувствуя странное сжатие где-то между грудью и животом. — Насчёт происхождения. Мы с тобой… правда похожи. Ты осознаёшь: это не адреналин. Это — чувство. Настоящее, тревожное, тёплое. Ты смотришь на Феликса и вдруг видишь отражение себя — зеркальное, искажённое, одновременно идентичное и противоположное. Ты фыркаешь и прижимаешь ладонь к животу, словно можешь утихомирить порхающих там бабочек. — Что? — спрашивает он, останавливаясь у двери. — Когда у тебя в последний раз было чувство? — Чувство? — Он задумывается. — Какое именно? — Просто чувство, — отвечаешь ты. — Э-э… — Он моргает. — Я постоянно что-то чувствую. Каждый день. — Вау, — усмехаешься ты. — Звучит утомительно. Многое объясняет. Он качает головой, достаёт связку ключей и перебирает их, пока не находит нужный. — Было бы забавно, если бы я выбросила и их, — замечаешь ты. Он бросает на тебя раздражённый взгляд. Ты ухмыляешься. Вздохнув, он открывает дверь. В прихожей загорается свет, и сигнализация встречает вас резким звуком. Адреналин вспыхивает мгновенно — как и всегда, тело не различает страх и желание. Ты здесь всего пару секунд, а уже облизываешь губы. Феликс, к счастью, ничего не замечает. Он вводит код, сигнализация замолкает. В мягком золотистом свете холла вы смотрите друг на друга. Он всё такой же по-дурацки симпатичный: голубые волосы, блёстки, майка без рукавов, джинсы. Скромный. Нежный. Совсем не похожий на человека, который способен перекинуть тебя через плечо или прижать к земле. Но Феликс способен. Он это сделал. — Пойдём, — говорит он, натягивая цепочку между вами. Ты делаешь вид, что тебе неинтересно, но взгляд уже блуждает по всему, что видит. Кухня — безупречная, на сушилке аккуратно разложены формы для выпечки. Дальше — хаос: полки, столы, поверхности, усыпанные технологическими деталями, названия которым ты даже не знаешь. — Я собираю компьютеры, — поясняет он, заметив твой интерес. — Прости за беспорядок. Я не ждал гостей. Ты отмахиваешься. Признавать, что находишь это милым, совсем не хочется. Твои хобби обычно сводятся к тому, чтобы держать местную полицию в тонусе, но ты уважаешь труд. Это лишь добавляет ему очков: странный, красивый, спортивный, умный, нелепый, обаятельный и слегка чокнутый. Такой же азартный и опасный, как ты. — Спальня там, — говорит он. — И… не строй никаких планов. — Поздно, — отвечаешь ты. Хотя, по правде, реальность уже рушит самые грязные фантазии. Компьютеры. Формы для выпечки. Игры, приставки, коллекционные фигурки. И, господи, почему он должен быть таким очаровательным — и при этом настоящим? Ты привыкла к хаосу. К столкновению. Не к дрожи от нежности и… чувств. — У тебя вид, будто ты слишком много думаешь, — замечает Феликс у двери спальни. — Это жутко. — Ни о чём не думаю, — врёшь ты, потому что слишком занята ощущениями. Фу. Ты встряхиваешься и толкаешь дверь. Комната простая, если не считать внушительного игрового компьютера. Кровать аккуратно застелена — и ты мгновенно представляешь, как будут выглядеть смятые простыни. Да. Вот это — твоё. Сорвать с него этот мягкий фасад. Заставить потерять контроль. Свести с ума. Использовать наручники и… — Ага, — говорит он. — Нашёл. Он выдвигает ящик прикроватной тумбочки. Внутри — наручники. Ключ лежит сверху. Он берёт его и тут же освобождает тебя. Металл падает на пол. Он поднимает наручники и щёлкает ими прямо у тебя перед носом. Ты смотришь на них. Потом — медленно — поднимаешь взгляд. — О, — говоришь ты. — Ты злой сукин сын. Он слегка надувает губы, будто искренне не понимает, чем ты расстроена и почему задел твои нежные чувства. Хотя он знал. Он знал, что ты хотела поиграть. Знал, что ты хотела оставить их подольше. И это знание делает его улыбку ещё опаснее. Теперь нет причин медлить. Ты можешь просто выйти за дверь — и больше никогда его не видеть. Феликс заставит тебя просить об этом. Это не в твоём стиле. Ты ненавидишь, когда тебя переигрывают. И ты очень, очень, очень не любишь проигрывать. — Ну что ж, — говоришь ты. — Думаю, на этом всё. — Думаю, да, — спокойно отвечает он. — Пока. — Пока. — Пока. Ты всё ещё стоишь в его спальне. В комнате темно, но вокруг компьютера развернута сложная система подсветки — синий неон, мигающие огни. Ты словно купаешься в этом цвете, вдыхаешь его. Его волосы. Его комната. Лунный свет. Ты уже никогда не будешь смотреть на этот цвет так же. В этом ты уверена. — Синий, — говоришь ты. Он хмурится. — Синий? — Мм. — Ты окидываешь взглядом комнату, делая вид, что напряжённый прицел его глаз тебя не волнует. — Красный. Жёлтый. Зелёный. Цвета ведь многое говорят, правда? — Да, — выдыхает он. Неоновый свет выхватывает маленькую звёздочку на его щеке. Она сверкает. Он ослепителен. Этот миг кажется важнее самой жизни. Ты делаешь шаг назад, не отрывая взгляда. — Красный — «стоп». Жёлтый — «притормози». Зелёный — «вперёд», — тянешь ты, отступая к выходу из комнаты. — Удивительно, сколько можно сказать одним цветом… — Ага, — отвечает он. Он смотрит на тебя так же, как тогда, на арене. Даже внимательнее. Теперь он знает, на что ты способна. Теперь вы понимаете друг друга. Феликс следует за тобой, считывая каждое движение. Мышцы на его руках напрягаются — едва заметно, но достаточно, чтобы напомнить: за всей этой красотой скрыта сила. — А что значит синий? — спрашивает он. — Для тебя? Ты отступаешь ещё на шаг. Ты знаешь: как только повернёшься спиной, игра начнётся. Ты ловишь его взгляд, ухмыляешься — приглашая. В фойе вспыхивает свет, золотой и тёплый, заливая пространство между вами и отбрасывая тени на ваши улыбающиеся лица. Он движется, как хищный кот — медленно, плавно, уверенно. Ему не нужно доказывать, что он опасен. Достаточно этой улыбки. Розовые губы. Блёстки на скулах. — Синий — это цвет, который мы показываем миру, — говоришь ты, — когда внутри хотим совсем другого. — Понял, — отвечает он. И вдруг напряжение исчезает. Он смеётся — легко, неожиданно. — Положи обратно. Ты моргаешь. Он всё-таки заметил. Ты успела схватить безделушку — маленькие часы, усыпанные камнями, с соседнего столика. Ты заслонила их собой, но он всё равно увидел. Феликс читает тебя слишком легко. Предугадывает движения с пугающей точностью. Ему плевать на часы — они слишком вычурные, родительская показуха. Ты это знаешь. Как знаешь и другое: ему нравятся неон, синий цвет… и ты. — Что положить обратно? — невинно спрашиваешь ты. Вы уже у входной двери. Руки за спиной: в одной — безделушка, другой ты медленно поворачиваешь ручку. — Я не буду просить дважды, — говорит он. Ты открываешь дверь. — Я верну их, если ты правда этого хочешь, — произносишь ты. И, с лукавой улыбкой, добавляешь: — Так какой у тебя цвет? Красный — остановиться. Жёлтый — выждать. Зелёный — позволить. — Синий, — отвечает он. — Игра. Ты улыбаешься. Поднимаешь часы, подмигиваешь — и прячешь их в сумку. — Тогда, — говоришь ты, — тебе придётся сначала меня поймать. Выражение его лица меняется мгновенно. Игривое веселье исчезает, будто его и не было. Он делает вдох — и в нём что-то собирается, крепнет, выпрямляется. — Милая, — говорит Феликс. — Не заставляй меня это делать. Ласковое обращение звучит холодно. В голосе нет мягкости — он ледяной и одновременно обжигающий. Его взгляд скользит по тебе, цепляясь за каждую деталь. Ты чувствуешь его кожей. По спине пробегает дрожь. Тело напрягается — от страха. И от желания. Слишком жарко. Напряжение лопается. Ты разворачиваешься и бежишь, вырываясь на подъездную дорожку, мимо причудливых ворот. Ты быстрая, опытная, гибкая. На этот раз — никакой пощады. Раньше вы оба недооценили друг друга. Теперь ты не повторишь ошибку. Ты оглядываешься через плечо. Его не видно. Ты замедляешь шаг, сбитая с толку. Через минуту он выскакивает из-за угла — и сердце снова срывается в бешеный ритм. Как тогда, на арене. Он ухмыляется и бросается за тобой. С губ срывается короткий вскрик. Ты ускоряешься, сворачивая за угол. Там — маленький парк, тёмный, заросший. Ты ныряешь между кустами. Идея кажется удачной… пока ты не понимаешь, что фонарь почти не пробивается сквозь ветви. Здесь темно. Слишком. Становится страшно по-настоящему. Ты останавливаешься, лихорадочно роясь в сумке в поисках телефона. Фонарик поможет не упасть — и тут же выдаст тебя. Ты слышишь, как он продирается сквозь кусты за спиной. Сердце подпрыгивает. Темнота стирает границу между игрой и реальностью. Ты бежишь вслепую по узкой тропе, щурясь в поисках хоть какого-то света. Нужно выбраться — иначе ты рухнешь в грязь, и он настигнет тебя мгновенно. Но дорога слишком открыта. Ты не сдашься легко. Он это знает. И вдруг — идея. Яркая. Безумная. Ты вырываешься обратно на улицу и надеешься, что ему понадобится секунда, чтобы сориентироваться. Он не отстаёт, поэтому ты меняешь направление — и мчишься обратно к его дому. Он не станет возвращаться туда. Он ждёт погони. Он уверен, что ты хочешь, чтобы тебя ловили. Он не догадается… Ты уже видишь это: ты сидишь на его кровати, скучающая, ожидающая. Его лицо, когда он поймёт. Ты влетаешь на подъездную дорожку. Хватаешься за дверь — и с размаху врезаешься в неё. Заперто. Феликс её запер! Вероятно, именно поэтому он задержался. Ты оборачиваешься, почти ожидая увидеть его — уже здесь, у самой двери, готового прижать тебя к ней, запереть, захлопнуть ловушку. Но нет. Пока что ты выигрываешь. Он всё ещё, должно быть, продирается сквозь кусты. Обежит квартал целиком, прежде чем вернуться сюда. Ты скользишь вдоль стены дома, вглядываясь в тёмные окна. Успел ли он включить сигнализацию? Или нет? Может, именно поэтому он так сильно отстал. Боковая калитка оказывается незапертой, и ты проскальзываешь на задний двор. Останавливаешься — неожиданно поражённая. Перед тобой открывается аккуратный, почти идиллический пейзаж. Нетронутая зелень. Небольшие диваны и кресла, расставленные тут и там. Сарай. Несколько сундуков для хранения. Место для костра. А в самом центре — бассейн, сияющий глубоким голубым в тёплом, золотистом свете фонарей. Конечно. Ты не спешишь. Медленно пересекаешь двор, позволяя дыханию выровняться. Обдумываешь следующий шаг. Может, просто сесть на шезлонг у бассейна? Подождать у задней двери? Постучать, когда он вернётся? Твои мысли обрывает негромкий шорох. Кто-то движется вдоль стены дома. Паника накрывает мгновенно. Тебя слишком часто ловили там, где тебя быть не должно, — и инстинкт срабатывает раньше разума. Ты бросаешься к одному из сундуков и прячешься за ним. Едва ты затаиваешься, как Феликс выходит во двор. Он слегка растрёпан: несколько прядей выбились из собранного хвоста. Но в остальном — спокоен, почти безмятежен. Он идёт неторопливо, что-то тихо напевая себе под нос, и открывает калитку. Там он останавливается, прислоняясь к высокому забору. Тишина становится абсолютной. Такой плотной, что кажется — она звенит. — Я знаю, что ты здесь, — говорит Феликс. Его глубокий голос разрезает ночь. Сердце подскакивает к горлу. Ты должна была догадаться. Конечно, ему пришла в голову та же мысль. Что теперь? Как перехитрить того, кто угадывает каждый твой шаг? Ты выглядываешь из-за сундука. Феликс улыбается — на щеках появляются ямочки. Его глаза блестят, когда он закрывает калитку. Он оглядывает двор, сжимая в руке висячий замок, и захлопывает её, окончательно запирая пространство. Запирая вас вместе. Вот почему он медлил. Он отпер ворота заранее. Он устроил ловушку. И ты в неё попалась. Он двигается по траве медленно, уверенно — не шагает, а рыщет. — Выходи, выходи, — напевает он бодро, почти весело. Ты не можешь поверить, что он действительно сейчас победит. Голова кружится от бега, сердце колотится, адреналин пульсирует в крови, когда он приближается. И вдруг Феликс останавливается. Он заглядывает за костровище, проверяя, не там ли ты прячешься. — Милая, — произносит он, оглядывая двор. — Тебе не нужно скрываться. Обещаю, я не злюсь. Он обходит бассейн, заглядывает повсюду — даже на деревья. Всё это время он негромко напевает, словно размышляя вслух. — Так-так… Если бы я был нарушителем порядка, которому нужно усвоить урок… где бы я спрятался?.. Он приседает за шезлонгом у бассейна. — Хм. Он стоит так почти минуту, постукивая себя по подбородку. Ты отчаянно хочешь понять, что происходит вокруг, но боишься отвести от него взгляд. Ты уверена: стоит тебе моргнуть — и он окажется рядом. Ты переводишь взгляд с дома на него, с ворот — на него, с деревьев — снова на него. Тебе почти хочется закричать. Он не двигается. А ты — полностью захвачена им. Каждое чувство в твоём теле настроено на него, как струна. — Пожалуйста, — тянет он сладким голосом. Феликс подходит к другому сундуку и поднимает крышку. — Обещаю, я не причиню тебе вреда. Он захлопывает её с такой силой, что сундук раскачивается. Даже на расстоянии ты подпрыгиваешь, зажимая рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Ты видишь, как он наклоняется к следующему укрытию, заглядывает за него. Разочарованно фыркает. Когда выпрямляется, сердитая гримаса мгновенно сменяется приторной улыбкой. — Ты ранишь мои чувства, милая, — говорит он. — Я думал, мы становимся друзьями. Разве ты не хочешь быть моим другом? Он отшвыривает стул, затем резко опускается на колени, заглядывая под стол для пикника. Он приближается медленно — и это пугает куда сильнее, чем если бы он бросился прямо на тебя. Ты понимаешь: он даёт тебе время. Феликс хочет, чтобы ты была на взводе. Хочет, чтобы сердце билось в бешеном ритме. Хочет, чтобы ты дрожала — испуганная, мягкая, уязвимая. Ты лихорадочно ищешь выход. Надежда вспыхивает — и тут же гаснет. Задняя дверь приоткрыта, но это слишком очевидно. Ловушка. Ты не пересечёшь двор так, чтобы он не заметил. Очередной хлопок заставляет тебя вздрогнуть. Это дверь сарая. Он заходит внутрь, перебирая инструменты — вдруг ты там. — Давай, — говорит он, заходя глубже. — Не бойся. Ты глубоко вдыхаешь. У тебя есть несколько секунд — пока он стоит к тебе спиной. Ты не медлишь. Вскакиваешь и бежишь — тихо, быстро, изо всех сил. Феликс оказывается таким же тихим. Ты вскрикиваешь, когда внезапно рука хватает тебя — точно так же, как тогда, на арене. Феликс снова валит тебя на траву, опрокидывает на спину и зажимает рот. Ты дерёшься, как и в прошлый раз. Царапаешься. Кусаешься. Игнорируешь его смех. — Ты знаешь, что ты немного злая? — говорит он, уворачиваясь от твоих зубов. Он снова склоняется к тебе и хватает тебя за лицо одной рукой. — Да. Вот так, — говорит он. — Дерись со мной. Ты не сдаёшься легко. Но он обращается с тобой так же умело, как и раньше. Опыт — против твоей ярости. Феликс легко подхватывает тебя, переворачивает, толкает лицом в траву. Ты дрыгаешь ногами, когда он садится верхом сзади. Его руки уверенно соединяют твои запястья у основания позвоночника. Ты знаешь, что будет дальше — и это знание вырывает из тебя крик разочарования. Как и в прошлый раз, он защёлкивает наручники, заламывая руки за спину. — Ты глупый маленький… — начинаешь ты. Он тут же зажимает тебе рот ладонью, приподнимая твою голову. Перед твоим лицом появляется ключ. Он демонстративно бросает его — вниз, в траву. Ты почти уверена, что он всё ещё держит его в кулаке. Но одной мысли достаточно, чтобы ты всхлипнула ему в ладонь. — Так-то лучше, — говорит он, медленно убирая руку. Он будто ждёт, что ты закричишь. Ты лишь тяжело выдыхаешь, глядя на него в упор. — Хорошо, — произносит он. — Очень хорошо. Пойдём. Ты играешь в послушание ровно столько, сколько нужно, чтобы он помог тебе подняться. И тут же бьёшь его ногой. Феликс тянется схватить тебя, но ты выскальзываешь и мчишься в противоположную сторону. Голова кружится — от удара, от наручников, от адреналина. Он догоняет тебя за секунды. Ты вскрикиваешь, когда он снова сбивает тебя с ног, без слов демонстрируя всю ту силу, которую так долго скрывал. Он переносит тебя к шезлонгу и опускается сам, усаживаясь, широко расставив ноги, чтобы ты оказалась между ними. Ты стоишь спиной к нему, и он притягивает тебя ближе — не грубо, но так, что отстраниться невозможно. Его рука ложится на твою грудь, удерживая вас вместе, как якорь. — Иди нахер, — бросаешь ты, беспомощно извиваясь, больше из упрямства, чем с надеждой вырваться. — Не совсем, — смеётся он тихо. — Я представлял себе совсем другое. Феликс снова закрывает тебе рот ладонью — не чтобы причинить боль, а чтобы заглушить твой протест. Его движение уверенное, почти привычное, и от этого по коже пробегает холодок. Ты чувствуешь, как напряжение между вами сгущается, становится почти осязаемым. Ткань твоей рубашки соскальзывает с плеч — ты ощущаешь прохладу ночного воздуха и резкий контраст с его теплом за спиной. Всё происходит слишком быстро и одновременно мучительно медленно. Он не спешит. Он знает, что ты чувствуешь каждый миг. Несмотря на силу его первого прикосновения, он не груб. Если бы он был груб, ты бы сохранила самообладание: ты привыкла к грубости, к скорости, к жесткости. Но его рука нежна, почти с любовью скользит от твоей шеи к груди, большой палец обводит сосок, прежде чем Феликс обхватывает твою грудь ладонью. Это безумно медленные и осторожные движения, и ты постанываешь в его ладонь. — Именно это я и представлял, — говорит он. Его низкий голос звучит как рычание, чуть выше хриплого шёпота. Его губы касаются твоего уха, и ты вздрагиваешь. Ты хватаешь ртом воздух, когда он отпускает твой рот. Ты издаёшь слабый стон, когда он обхватывает твои ноги своими и раздвигает их. Его рука опускается к твоим шортам, и он быстро расстёгивает пуговицы. — Да, именно так я и думал, — говорит он, погружая в тебя пальцы. — Чувствуешь это? — спрашивает он, как к будто ты можешь думать о чём-то ещё, кроме его пальцев, которые медленно скользят внутри тебя, лаская чувствительный нервный узел между ног. Он входит в тебя без всякого сопротивления. Феликс начинает трахать тебя пальцами и смеётся, когда ты стонешь и выгибаешься под его рукой, желая большего. — Ты ведь этого хочешь, правда? — ты пытаешься сопротивляться, но это трудно, особенно когда он дразнит тебя, заставляя двигаться навстречу его руке. Феликс снова смеётся и замедляет движения. — Боже, как горячо, — говорит он. — Может, ты та ещё штучка, но твоё тело… Оно так и молит, да? Ему это нравится, милая, да? Да? Он буквально мучает тебя, доводя до грани оргазма, а потом убирая пальцы, снова и снова, пока ты не начинаешь умолять его не останавливаться. Ты издаешь сдавленный звук, прижимая его руку ближе, все еще властно лежащую на твоей обнаженной груди. — Отвечай, — говорит он. — Скажи мне, как сильно ты хочешь, чтобы я заставил тебя кончить. — Да, — таков твой очень умный ответ. — Ты можешь лучше, — говорит он. — Давай. Покажи мне, как сильно ты этого хочешь. Ты не можешь лгать мне, милая. Я почувствую, да? Почувствую, когда ты кончишь. Я чувствую, как твоя вагина приятно сжимается вокруг моих пальцев, напрашиваясь на это, детка. О да, это оно? Чего ты хочешь? — Тьфу, пошёл нахер, — ноешь ты. — Неа, милая, — говорит Феликс. — На хер пойдёшь ты. Ты можешь болтать своим прелестным ротиком что угодно, но я знаю, что тебе на самом деле нужно. Ты будешь умолять меня о моем члене, чтобы я наполнил тебя и заставил почувствовать себя по-настоящему полной. Разве не так? Продолжай. Покажи мне, что ты этого хочешь. Покажи мне. Твоя грудь вздымается. Ты закрываешь глаза. Ты сосредотачиваешься на оргазме, отчаянно стремясь к нему. Он стремительно приближается, и твои бедра начинают дрожать. Феликс снова закрывает тебе рот, снова предугадывая твои действия. Он знает, что ты вот-вот кончишь. На этот раз он позволяет тебе достичь оргазма, постанывая тебе в ухо и крепко сжимая тебя, но при этом не замедляя ритмичных движений руки. Ты кричишь ему в ладонь, и тебя накрывает волна оргазма. Даже с закрытыми глазами ты видишь только синий, синий, синий свет, исходящий от бассейна. Феликс окружает тебя своим голосом, стонами, прикосновениями. Твои бедра вздрагивают, сердце бешено колотится, когда удовольствие сменяется сверхчувствительностью. Он усмехается, но останавливается и убирает руку от твоего рта. Ты переводишь дыхание, прижимаясь к его груди. Он касается твоего лица той же рукой, которой только что трахал тебя. Влажные пальцы скользят по твоему рту, и Феликс поворачивает твою голову. Ты моргаешь и приоткрываешь губы, чтобы он мог засунуть в рот пальцы. Ты не можешь сдержать стон и закрываешь глаза, слизывая с его пальцев терпкую влагу. Ты смотришь, как он вынимает их и облизывает. Пряди синих волос падают ему на лоб. Он выглядит таким же раскрасневшимся и возбужденным, как и ты. Он ухмыляется, не вынимая пальцев изо рта. Затем хватает тебя за затылок и притягивает к себе. Он впервые целует тебя, и на ваших губах вкус твоего возбуждения. Его поцелуй глубокий и страстный, как будто ты уже принадлежишь ему. Когда он отстраняется, у тебя кружится голова, и ты тяжело дышишь, пока Феликс покрывает твои губы сладкими, целомудренными поцелуями. — Сейчас я сниму с тебя наручники, — тихо говорит он. — Потому что то, что мы будем делать дальше… — он хватает тебя за горло, и ты стонешь, чувствуя, что он двигает бедрами под тобой, показывая, какой он твердый. — Да, милая. Для этого мне нужна вся ты. Ты сидишь тихо, пока он снимает с тебя наручники. Потом, опираясь на дрожащие ноги, позволяешь ему помочь тебе встать и изображаешь самодовольство — поправляешь рубашку, бросаешь на него сердитый взгляд, хотя это даётся сложнее, чем хотелось бы, пока дыхание всё ещё не выровнялось. В одном Феликс был прав: ты нуждаешься в нём так, как прежде не нуждалась ни в ком. Тело отзывается пустотой, почти болью — острой, пульсирующей, — когда его прикосновения исчезают. Ты никогда не чувствовала себя настолько обнажённой перед собственными желаниями: лицо всё ещё хранит печать раздражения, а тело уже просит продолжения. Ты следуешь за ним к открытой двери. Шаг. Ещё один. — Синий, — говоришь ты. И срываешься с места. Ты влетаешь в дом. Он недоверчиво смеётся, даже не пытаясь тебя схватить. Дверь захлопывается за ним. Ты замираешь в холле, прислушиваясь к тихому писку сигнализации, когда он включает её изнутри. Это звучит как обещание. Как замок. Выхода нет. Головокружение, возбуждение, предвкушение — ты будто дрожишь изнутри. Ты убегаешь и прячешься. Здесь слишком много укрытий: ящики, столы, диван, полки, техника. Гораздо больше шансов, чем во дворе. И когда он найдёт тебя — когда ты наконец разозлить его так же сильно, как он разозлил тебя… Вот что такое победа. Ты сидишь, затаившись, тяжело дыша. — Милая, — тянет Феликс слишком сладким голосом. Его шаги неторопливы, почти ленивый. — Перестань прятаться. Я говорил, что не хочу причинять тебе боль, но если ты продолжишь… Ты выглядываешь из-за коробок. Он стоит посреди комнаты, тоже переводя дыхание. Весёлый блеск исчез из его глаз — теперь они прищурены. Раскрасневшиеся щёки, влажные пряди волос лишь подчёркивают хищность его вида. Феликс распускает хвост, проводит пальцами по волосам, выпрямляется — и вся эта голубая небрежность снова ложится на место. Он облизывает губы и начинает бродить по комнате, заглядывая за коробки, ныряя под столы. Ты движешься вместе с ним — синхронно, осторожно. Он проверяет прежние укрытия с насмешливым «Ага!», потом раздражённо чертыхается. — Ну же, — говорит он, оборачиваясь. Он улыбается, как акула: слишком много зубов, слишком много голода — и эта дурацкая ямочка на щеке делает всё только хуже. — Ты только делаешь себе больнее. Я знаю тебя. Ты где-то здесь. И ты ведь думаешь об этом, правда? О том, что будет, когда я тебя поймаю. Тебе трудно дышать. Конечности дрожат. Каждое его слово будто касается кожи. Ты замираешь, когда он умолкает. Услышал? Или показалось? Феликс отворачивается, глубоко вдыхает — и смеётся. Смех резкий, пустой. — Выходи, выходи, — напевает он, а потом резко. — Перестань прятаться от меня. Он медленно поворачивается в твою сторону. — Ты ведь не боишься меня, правда? Ты закрываешь рот ладонью. Сердце колотится так громко, что кажется — его слышит весь дом. — Если ты выйдешь сама, я обещаю, что тебе будет хорошо. Ты так сильно возбудишься, что забудешь, как сильно тебе страшно. Он приседает, оказываясь на уровне твоих глаз, и заглядывает между коробками. — Не заставляй меня идти за тобой, — мягко говорит он. — Я был хорошим. Не заставляй меня делать то, о чём мы оба пожалеем. Ты отступаешь. Он закрывает лицо ладонью, смеётся, качая головой. — Ладно. Отлично. Значит, так. Ты срываешься с места одновременно с ним — визг, шаги, резкий поворот. Свет в фойе вспыхивает, как прожектор, выставляя тебя напоказ. Слишком открыто. Негде спрятаться. Ты бежишь на кухню. Он догоняет тебя. На этот раз никаких игр. Он хватает тебя грубо, легко, будто ты ничего не весишь, перекидывает через плечо. Ты бьёшься, ругаешься, извиваешься — он молчит. Лишь в спальне он говорит: — Знаешь, что меня интересует? Феликс прижимает тебя ближе. — Если я заставлю тебя плакать… сделает ли это тебя сильнее? Он улыбается. Затем приковывает твоё запястье к своему и швыряет ключ через комнату. — Упс, — говорит он. Он хватает тебя за горло, и ты задыхаешься, падая на кровать, когда он толкает тебя. Он укладывает тебя на спину, затем садится верхом на твою грудь, быстро расстегивая джинсы. — Открой рот, — говорит он, практически насильно разжимая твой рот, и хихикает, когда ты его кусаешь. — Если ты меня укусишь, — говорит он, засовывая два пальца тебе в рот, — я обещаю, что тебе будет чего бояться. Ты был права. Ты больше никогда не будешь смотреть на синий цвет прежними глазами. Ты больше никогда не согласишься ни на что меньшее, чем Феликс. Ты вздыхаешь, постанывая от удовольствия, и открываешь рот. Он стягивает с себя одежду, обнажая свой твердый, как камень, и влажный член, и направляет его в твой рот. Он нежно обхватывает твою голову, хотя в остальном он совсем не нежен. Ты стонешь, твоя вагина буквально жаждет внимания, когда Феликс входит в твой рот, и у тебя наворачиваются слезы. Ты принимаешь его, как можно глубже, и он стонет, пульсируя у тебя во рту, пока слезы текут по твоему лицу. Он трахает тебя в рот и в горло, и у тебя перед глазами все плывет. Наконец он отстраняется и, смеясь, проводит пальцами по волосам. — О, детка, — говорит он. — Я хотел сделать это с той самой секунды, как ты начала со мной спорить. — Придурок, — говоришь ты, но получается лишь со смешком. Феликс смеется и спускается ниже, устраиваясь между твоих ног. Он стягивает с тебя шорты и нижнее белье, целует твою вагину и живот. Он задирает твою рубашку и ласкает языком твою грудь, оставляя на ней следы от его зубов. Он берет твою руку в свою и нежно переплетает ваши пальцы, прижимая их к матрасу. Затем он набрасывается на тебя. Он целует тебя, успокаивающе касаясь языком твоих губ. Ты стонешь, буквально дрожа от желания, а он улыбается тебе в губы. Он говорит низким, хриплым голосом: — Не могу дождаться, когда увижу твое лицо, когда ты поймешь, что вот-вот кончишь мне на член. — Боже… — Меня зовут Феликс, — говорит он. — Ты же сейчас закричишь, да, милая? В прикроватной тумбочке у него лежит презерватив. Ты видишь, как он надевает его, но он все равно наклоняется к тебе, чтобы прошептать на ухо непристойности, и, схватив тебя за горло, говорит: — Я хотел сделать все по-хорошему, но тебе ведь не нравится, когда по-хорошему, да? — Феликс раздвигает твои ноги своими и прижимается к тебе бедрами. Ты всхлипываешь, когда головка члена скользит по твоему влажному и жаждущему лону. — Нет, милая, — говорит он. — Ты будешь моей целиком. И ты — примешь — это. Он подчеркивает свои слова короткими толчками, постепенно проникая в тебя. Ты стонешь, подаваясь бедрами ему навстречу, желая большего. Когда он начинает трахать тебя по-настоящему, все твое тело становится податливым, как никогда раньше. Ты позволяешь ему держать тебя, прикованную к нему наручниками и чем-то еще, что связано с твоими чувствами. Ты позволяешь им раствориться в физических ощущениях. Когда он доводит тебя до оргазма, находясь глубоко внутри, тебя накрывает волна наслаждения. Ты кричишь, выкрикивая его имя, как он и говорил. — Да, вот так, детка, — говорит он. Ваши тела прижаты друг к другу; груди соприкасаются, твои ноги крепко обвивают его талию. Потом Феликс смеётся, лицом утыкаясь тебе в шею. Смех — не нервный и не мрачный, а чистый, звенящий, по-настоящему искренний. — Как тебя зовут? — спрашивает он. Ты тоже смеёшься и шепчешь ответ ему в губы, когда он наклоняется, чтобы поцеловать тебя. Феликс стонет, целуя, произносит твоё имя, когда кончает — и в этом звуке больше близости, чем в любом прикосновении. Это связывает тебя с ним крепче любых наручников. Какое-то время вы просто лежите так, и адреналин постепенно отступает, оставляя после себя тёплую усталость. Он устраивает голову у тебя на груди, а ты запускаешь свободную руку в его волосы, медленно перебирая пряди, будто успокаивая. Наконец Феликс поднимает взгляд — широко раскрытые глаза смотрят на тебя чуть растерянно. — Я, обычно не такой, — начинает он, запинаясь. — Я имею в виду… — Я знаю, — тихо отвечаешь ты, массируя его затылок. Ты вдруг становишься непривычно застенчивой. Обычно всё происходит иначе: твои партнеры, будучи более доминантными, предлагают тебе утешение, и тебе редко бывает это нужно. А Феликсу, кажется, действительно что-то нужно — и это пробуждает в тебе нечто новое. Что-то тёплое, нежное, почти уязвимое. Тебе неожиданно приятно быть той, кто гладит, успокаивает, вызывает улыбку. — У тебя всё ещё есть это чувство? — спрашивает он позже. Ты киваешь. Он улыбается. — У меня тоже, — говорит он. — Это мило. А теперь можно мне ключ от наручников? — добавляешь ты, и Феликс смеётся. Наручники вскоре оказываются на полу — рядом с твоей одеждой. Обычно на этом месте ты бы уже сбежала, но сейчас кажется, что с тебя достаточно погони. Ты ложишься рядом с Феликсом, в неоново-голубом свете, делаешь глубокий вдох и перекатываешься, укладывая голову ему на плечо. Он мягко проводит рукой по твоей спине. — Я просто рада, что не делала эпиляцию зря, — нарушаешь ты тишину. Он фыркает, хлопает себя ладонью по лицу и качает головой. — Что? — усмехаешься ты. — Не смотри на меня так, или я снова буду пытаться пробраться на другой концерт в твоё рабочее время. — Мм, правда? — ухмыляется он. — Мне тогда стоит подготовиться. — Нет, я не собираюсь больше с тобой связываться. В следующий раз выберу цель попроще. — Я всё равно тебя найду, — говорит он. — От меня не спрячешься, милая. — Хм, — бормочешь ты, пряча лицо, потому что в груди снова что-то сжимается. — Я всё равно выиграла этот раунд. Феликс приподнимает твоё лицо, заставляя посмотреть ему в глаза. Ты закрываешь их, когда он тянется к тебе и целует. Притворяться, что злишься, больше не получается. Действительно. Противная мегера. — Думаю, — говорит он, — у нас ничья. — Хорошо, — отвечаешь ты. Вы снова целуетесь — долго, спокойно, почти нежно. Потом ты чмокаешь его в нос. — Но в следующий раз выиграю я. Феликс вздыхает, но улыбается, качая головой, а затем обхватывает твоё лицо ладонями и притягивает к себе для ещё одного поцелуя.