I wanna be your slave I wanna be your master

— Боже, Руи… Умути трагично вздыхает и даже возводит глаза к потолку, потому что Руи смотрит так, что хочется сглотнуть. Чтобы отвлечься, он поправляет полотенце, лежащее на шее, а потом поправляет ещё влажные после душа волосы. — Ну и где я не права, душа моя? Умути, честно-честно, хочет спорить, у него есть целый миллион доводов, а Руи вообще только об одном и думает. Но весь запал вдруг пропадает, словно и не было его, и Умути делает очень грустное лицо, даже губы надувает. — Ну да, ты права. С тобой спорить вообще не возможно! — Потому что я, — демон-искуситель взмахивает ладонью над плечом так, словно сейчас на нём один из самых длинноволосых крышесносных париков, — всегда права. Пора бы уже запомнить, радость моя. Умути чуть-чуть передразнивает подружку, но быстро возвращается к капризной гримасе. — Права, правее всех правых, детка. Толку-то? — и, пока Руи не начинает очередную лекцию на тему заботы о своём здоровье, веско договаривает: — Я не буду спать с кем попало. Нет, даже не предлагай. Руи смешно фыркает, потому что Умути такой Умути, и принципы ему дороже здравого смысла. Впрочем, Руи и сам не уверен, настолько ли его смысл здрав, насколько хотелось бы. Впрочем, сейчас это не особо важно, потому что у Богини Любви, Феи альтернативной заботы о ближнем и самой бесстыжей Чертовки в одном лице, уже есть план. Умути видит это в тёмных весёлых глазах, и уже не ждёт ничего хорошего. — Не дави на меня, изверг. Я не буду спать даже с кем-то, кого ты считаешь достойным меня порадовать. — Уверена, детка? — и улыбается так горячо, что Умути невольно ёжится. — Абсолютно. Ты же знаешь, что я так не могу. Совершенно не понимаю, что ты задумала. Себя, что ли, предлагаешь? Снова взмахнув фантомными волосами, Руи принимается разглядывать свои длинные ноготки — тянет жилы. Он просто обожает долгие интригующие паузы там, где они совершенно не нужны. — Издеваешься, что ли? — Нет, ни капли. — Руи! — Что? Ну что ты так на меня смотришь, бедняжечка? У тебя нервишки уже шалят, ты уже даже на Хару рычишь. Месяц на море тебе пока не светит, да и не факт, что поможет, с твоим-то трудоголизмом. А расслабляться нужно. Желательно — регулярно. Умути, признаться, немного в шоке. Даже его шок немного в шоке. Руи же, оправдывая все свои вышеописанные титулы разом, подходит близко-близко, обнимает за шею, и вдруг абсолютно кошачьим, плавным движением проводит своим хорошеньким носиком по щеке Умути, от уголка губ до виска. Руи пахнет цветами, спелыми ягодами и, финальной ноткой, горькой травой. Запах гипнотизирующий. — Шуточка затянулась, куколка. И уже почти переходит границы, — Умути, впрочем, обнимает подругу за талию, и улыбается, хотя собирался сердиться. — А кто тут шутит? — Руи хлопает глазами, большими и невинными, в этот раз легко пробегаясь ноготками по той же щеке. — Я абсолютно серьёзна. Слушай, дурёха. Тебе действительно очень нужен секс, а я немало умею в этой области. Тебе понравится. Умути очень хочется сочно проматериться, потому что в глубине души он знает — Руи не шутит. И ещё чуть глубже в нём горит щипким огнём предательское понимание, что он уже согласен. И спорить будет только для того, чтобы унять бушующую совесть. — И не надо на меня так осуждающе смотреть! Я же не предлагаю тебе вспыхнуть нежными чувствами, заниматься любовью и потом страдать по углам, — этот горячий чёрт умеет даже хихикать так, что все святые не спасут. — Я предлагаю тебе лекарство. И себе развлечение. А то знаешь, у меня что ни мужик — такая скучища! Ни за что не дадут проявить себя и нанести ответного добра. А мне, между прочим, хочется. Кажется, именно в этот момент Умути всем собой осознаёт смысл и глубину выражения «лесбийская паника». Оказывается, её можно словить даже не будучи женщиной. Руи надо взаперти держать и выпускать только на тех, кому желаешь смерти, вот что. — Ну? Ум, ну не упирайся, я же вижу, что ты не против. Слышала когда-нибудь о «дружбе с привилегиями»? А мальчиков как раз дома нет до самого вечера, никто тебя не смутит… От обилия самых противоречивых эмоций Умути сжимает пальцы на узенькой талии Руи, и бессознательно прижимает к себе чуть ближе. — Руи. — Ага, знаю, помню, осознаю все твои доводы. Бла-бла-бла. Подумай уже о себе просто, мать Тереза. Когда Руи целует в губы — мягко-мягко, едва касаясь, медленно и дразняще, Умути всё. Просто всё. С Руи и правда невозможно спорить. Потому что он всегда прав. А ещё, потому что ему проще дать, чем объяснить, почему нет. А ещё, потому что и правда очень хочется. А ещё, потому что он до чёртиков горячий. И, конечно, потому что они — самые лучшие на свете подружки. И с кем расслабляться, если не с ним? — У тебя такие мягкие губки… — Тогда, например, можешь тоже меня поцеловать, дорогая. Не так, чтобы у Умути был хоть сколько-то значимый опыт в поцелуях, но Руи помогает, и, повторяя за ним, получается так сладко, что даже как-то слишком. Если честно, поцелуй этот так завораживает, что Умути как-то не замечает, как исчезает полотенце с его плеч, и узкая горячая ладонь накрывает правый сосок, а ноготки приятно вжимаются в кожу под ключицей. — Руи… — Не беси, — очень ласково просит Руи, прижимая ладонь сильнее, от чего по спине жертвы сексуальной инициативы вдруг пробегают мурашки. Да, не хотелось бы это признавать, что Руи возбуждает. И ведёт себя так, что сейчас и в голову не пришло бы использовать женские местоимения. Руи проводит языком по щеке, бесстыже и нагло, но это тоже приятно и очень будоражит фантазию. А когда он целует в шею, — сначала мягко и нежно, а потом почти кусает, тут же зализывая место укуса, Умути выдыхает тихий стон, не успев сдержаться. И чёрт с ним со всем, честное слово. Действительно нужно себя отпустить и получить удовольствие. Услышав стон, Руи довольно улыбается, не переставая целовать. Заставляет задрать голову, мягко кусает у кадыка, прихватывает губами кожу над гулко бьющейся венкой, дразнит языком мочку уха — благо, Умути снимает серёжки перед душем. Это действительно хорошо. Хорошо и безопасно: в отличие от любого чужака, Руи точно никогда не сделает больно и позаботится как следует. На этой мысли Умути окончательно расслабляется и даже позволяет себе вплести пальцы в горячие на затылке чёрные волосы искусителя, чуть оттягивая пряди. По бесконечным подробным рассказам Умути знает, что Руи не против такого. — Обожаю, — мурчит Руи в самое ушко, уже горячее и покрасневшее, — когда ты признаёшь мою правоту, детка. Вместо ответа, Руи слышит более явный, чуть удивлённый стон, потому что его пальцы сжимают сосок, прокатывая между большим и указательным. От этого по всему телу проносится стайка тонких нежных иголочек, рассыпаясь мурашками по рукам и загривку. — Ещё… так сделай… Руи делает. Обеими руками ласкает соски, снова предлагая жаркий, мокрый, восхитительный поцелуй. Кажется, только от этой ласки можно было бы кончить. — Такое чувствительное тело грех морить воздержанием, детка… а тебе грешить ни к лицу. Звучит это настолько греховно, что Умути жмурится. Но не просит ни заткнуться, ни перестать. Когда он падает спиной на любимый потёртый диван в гостиной, невольно смеётся, глядя в распалённое такое красивое лицо Руи. — Тебе идёт… проявлять инициативу. Твои мужики очень многое упускают. — Потому что тебе должен доставаться эксклюзив, принцесса. Руи ложится сверху, помогает распалённому Умути обхватить себя ногами, а потом делает то, от чего новый стон звучит уже откровенно протяжно и сладко: чуть сползает ниже и прижимает твёрдый, требующий внимания сосок языком. Умути даже не знал, что у него настолько чувствительная грудь. Что его можно вот так оглушительно сильно завести несколькими поцелуями и прикосновениями. Он прогибается в спине, прижимаясь животом и бёдрами сильнее, запускает пальцы обеих рук в волосы Руи, взлохмачивая их. — Так… хорошо… Руи опять улыбается — Умути чувствует это влажной кожей, — прикусывает сосочек, потом другой, снова зализывает, словно извиняясь, но только для того, чтобы усыпить бдительность и прикусить снова. А потом целует ровно в середине груди, немного втягивает кожу в рот, и через минуту Умути с удивлением смотрит на расцветающий яркий засос. Руи, приподнявшись на вытянутых руках, тоже смотрит на своё творение и улыбается кошкой. — Красиво. Тебе идут засосы. И зацелованные губы тоже — никаких филлеров не надо. — О, боже. Только не делай так на видных местах, умоляю. — Я подумаю, — мурчит Руи и снова целует, только уже ниже — по краю рёбер, впалый живот, напряжённые бока. Прихватывает губами и совсем немного оттягивает серёжку в пупке, перекатывает её на языке, отодвигает подвеску, чтобы лизнуть внутри ямочки — Умути вздрагивает всем телом и сглатывает. Чтобы не тянуть за волосы слишком сильно, он поднимает руки и хватается пальцами за подлокотник дивана. Руи удовлетворенно мычит, пробираясь пальцами под резинку домашних штанов, оттягивает её вниз, а потом игриво шлёпает по бедру. — Помоги мне это с тебя снять, крошка. Наверное, это последний рубеж, после которого уже невозможно будет… Мысли в голове путаются, смешиваются в одно горячее пятно, мешают нормально дышать, поэтому Умути послушно приподнимает бёдра и даёт себя полностью раздеть. Бельё после душа он не надевал, и штаны были единственным предметом его одежды. Были. Лежать вот так, полностью обнажённым, открыто возбуждённым, словно пьяным от желания получить ещё удовольствия, немного странно и неловко, но Руи, — благослови его небеса, — не даёт начать думать, устраиваясь между стройных ног. — С этого ракурса ты ещё красивее, малышка… Повезёт же кому-то… Умути одной рукой закрывает лицо и сдавленно пищит от смущения. — Ладно-ладно, — Руи решает сжалиться, точнее, делает вид, чтобы не получить и толики сопротивления. Умути чувствует горячие, липкие, мокрые поцелуи на внутренней стороне бедра, и невольно сгибает ноги в коленях, чтобы развести их шире. — Какая послушная детка, умница. Нет, Руи не знает пощады. Доведёт до всего сразу: оргазма, инфаркта и безумия. Даже не понятно, завидовать его любовникам, или жалеть их. Впрочем, какое до них дело? Какое дело до целого мира, когда умелый горячий язык оставляет мокрые дорожки на бледной коже, тяжёлое дыхание вызывает новые и новые волны мурашек по всему телу, а на бёдрах расцветает ещё несколько засосов? Вот именно. Умути вовсе не так невинен, как может показаться — он прекрасно понимает, к чему всё идёт, и ужасно хочет этого, настолько, что готов умолять и просить — Руи точно останется доволен. Но, вместо ожидаемого и такого желанного прикосновения губ к члену, Умути чувствует то, к чему вовсе не был готов: Руи берёт его ноги под коленями, поднимает и почти прижимает к груди, оставляя в уже слишком откровенной позе, а потом мягко, словно на пробу, касается языком ниже, прямо между ягодиц, там, где — сознаться стыдно! — ещё никто не прикасался. Умути даже глаза распахивает, приподнимает голову и смотрит в удивлении. Но тут же роняет голову обратно, потому что у Руи в глазах пляшут черти и языки самого греховного пламени, в котором и сгореть не жалко. Но всё же стыдно. Было бы стыдно, конечно, будь Умути хоть чуточку менее возбуждённым, истосковавшимся по ласке и напряжённым от всё нарастающего желания. Руи — антоним слова «стыд». А ещё, слова «тормоза», их у него нет и никогда не было. Всё, что касается секса для него — в порядке нормы, а если он чего-то хочет, то получит, любой ценой. Но Умути даже не думает торговаться. Ощущать в себе длинный напряжённый язык неожиданно хорошо. Разгоряченное тело инстинктивно расслабляется там, где нужно, чтобы впустить в себя глубже. Судя по горячему громкому дыханию, Руи откровенно кайфует от того, что делает, и это заводит ещё сильнее. — Нравится? — спрашивает этот Дьявол, мягко потирая подушечкой пальца там, где только что был язычок. — Да… Нравится… Пиздец, как. — О… Настолько… Не помню, когда в последний раз слышал от тебя плохие слова, крошка. — Боже, ты можешь поменьше болтать? Сделай уже что-нибудь, а. Я же сдохну. Труп на родном диване явно не входит в планы Руи, хвала небесам. Но, вместо того, чтобы продолжить, он так же медленно, невыносимо медленно тянется дорожкой поцелуев вверх, оставляя ещё пару алых пятен по пути, ложится рядом, и целует в губы куда яростней и жарче, чем до этого. Голова кружится и в ушах шумит от напряжения, но Умути отвечает на эти поцелуи, прикусывая мягкие губы в ответ, льнёт всем телом. Прохладный воздух комнаты неприятно щекочет кожу и хочется снова прижаться всем телом. — Тшш, подожди. Подожди секундочку, зайка, — просит Руи, и, когда Умути с трудом открывает глаза, видит, как он зубами отщёлкивает длинные типсы от ногтей, отплевывая каждый куда-то в сторону. — Мы же не хотим, чтобы тебе было больно? Не хотим. Помоги-ка мне. Умути легко, словно проделывал это уже тысячу раз, обхватывает губами его пальцы, втягивает в рот и вылизывает, оставляя на них как можно больше слюны. Боли и правда не хотелось бы. Мокрыми пальцами Руи касается нежных мышц между ягодиц, размазывая слюну, а потом снова и снова окунает их в податливый рот, пока не решает, что такой ненадёжной смазки уже достаточно. — А теперь, любовь моя, дыши. Дыши, расслабься, не мешай нам обоим, хорошо? Вот так, умница… Впервые в жизни Умути чувствует в себе чужие пальцы, и это оказывается так хорошо, что прошлый опыт неумелого самоудовлетворения кажется ничтожным и даже смешным. Руи точно знает, что делает, чёрт возьми. Двух пальцев и жаркого поцелуя кажется достаточно. Пару раз Руи вынимает пальцы, собирает ими уже свою слюну и вводит снова, до самых костяшек, заглушая жалобные, умоляющие стоны поцелуями. Умути, словно пьяный, ничего не соображает от кристально чистого удовольствия, и только много-много раз повторяет «ещё, ещё», и Руи послушно двигает рукой всё быстрее и ритмичней. Долгожданный, такой желанный оргазм накрывает внезапной тугой волной, захлёстывает с головой, пробивает всё тело крупной дрожью, полностью отключая от реальности. Ни мыслей, ни звуков, ни памяти — только блаженная сладкая пустота, в которой хочется остаться навечно. Чертовски хорошо. Когда беспамятство сходит на нет, оставляя после себя блаженную негу, Умути, наконец, вытягивает ноги, коротко целует Руи в губы и сладко улыбается. — Ну вот, другое дело, — Руи мягко тычется носом в щёку, нежно и ласково, словно это не он только что просто восхитительно оттрахал лучшую подружку. — Довольная какая — любо-дорого посмотреть. — Всё-таки ты слишком много болтаешь. Руи хихикает, устраиваясь поудобнее, потому что порядком устал. — Прикинь, я сделал тебе хорошо, даже не раздеваясь. Как думаешь, я смогу довести тебя до оргазма, не раздевая? Надо будет проверить. — Что… Ох, чёрт, Руи! — Умути снова делается неловко, но теперь по другой причине: — Тебе же тоже хочется. Давай, я… — Лежи. Отдыхай. Наслаждайся. Ещё успеешь меня отблагодарить, принцесса. — Но как же… — Я сказал, отдыхай. — Не командуй. — А ты не спорь. Остаётся только смириться. И лениво размышлять о том, какую именно благодарность выбрать для первого раза. Где-то рядом с диваном телефон оповещает о сообщении, Руи подхватывает его, чтобы прочитать. — Какие у нас замечательные мальчики. Твой сын заботливо написал, что они скоро будут дома. Знали они, что ли?.. Думать о таких кошмарах Умути не хочет, поэтому встаёт, берёт свои штаны и быстро юркает в душ. Когда он выходит, дав себе насладиться ещё и горячей водой, в гостиной уже происходит привычный хаос: Руи и Хару мирно задирают друг друга, Хён защищает то одного, то второго, попутно разбирая пакеты с продуктами. Умути садится на диван, на котором полчаса назад творилось восхитительное непотребство, сладко зевает и говорит неожиданное для всех: — Сегодня моя очередь готовить ужин, но я не хочу. Хочу валяться на диване, расслабляться и потом вкусно есть. Хару смотрит на мать с лёгким подозрением, но согласно кивает. — Что ты с ней сделала, сестрица? Лицо вон какое довольное. — Всего лишь массаж, малой. Эксклюзивный массаж от Руи. — Делай так почаще, — просит Хён, которому тоже нравится такой расслабленный и довольный жизнью Умути. — Обязательно, дорогой. Хоть каждый день. Умути немного краснеет, но не спорит. Этот план ему больше чем нравится. За ужином, который проходит привычно шумно и мирно, Руи вдруг наклоняется к уху Умути и шепчет такое, от чего у бедняги вспыхивают уши: — Я тут подумала… в следующий раз нам обеим стоит нарядиться в красивое бельё… о, а может и записать горяченькое видео? А потом пересмотреть. Как думаешь, мамочка? Умути ничего не отвечает, только залпом выпивает полстакана холодной воды, чтобы не выдать своей реакции. Но смиренно принимает, что всё будет так, как Руи взбредёт в голову. Кто б ещё был против, интересно? Умути точно не против. OWARI