Диссонанс

      Конец лета 1982-го застрял в Ливерпуле, как прокисшая пластинка, повторяя один и тот же душный аккорд. Пол откинулся на потертую кожу сиденья, втягивая воздух, густой от пыли и дешёвых духов «Charlie». Его пальцы, чуть дрогнув, провели по влажным вискам, укладывая пряди в прежнее состояние.       Рядом зашелестело. Кэсси, девчонка с параллели, чьи ярко-красные губы – вызов на бледном лице – только что знали его куда интимнее, выпрямилась на пассажирском сиденье. Без стеснения, будто просто поправила шарф, она потянулась, слышно хрустнула шейными позвонками, и тут же утонула в зеркальце заднего вида. Её движения были отточены и чуть циничны: поправить пепельные волосы, выжженные до хрупкости, подвести помадой рот, за который, разумеется, снова влетит от завуча. Пол ловил её отражение краем глаза, застёгивая ширинку школьных брюк. Стыда не было – лишь тягучая, сладкая усталость, разлитая по жилам, и ощущение салона «Шевроле Импала» как раскалённой консервной банки. Конец сентября, а лето, казалось, решило задохнуться здесь, в этой машине, вместе с ними.       Их взгляды столкнулись в потёртом зеркальце. Пол улыбнулся. Не просто так, а очаровательно, с лёгким прищуром, будто делился с ней секретом, который и так был ни для кого не секретом. — Кэсси, дорогая, — голос его звучал немного хрипло, будто пропущенный через сигаретный дым, — ты определённо сделала мой день. Даже неделю, честное слово.       Блондинка в ответ выразительно закатила глаза. Но её губы – этот алый, дерзкий мазок – дрогнули. Еле-заметно, по краешку. И в этом была победа. Маленькая, дешёвая, но победа. — Конечно, Пол, зайчик, — она выдохнула дымок воображаемой сигареты. — Но не зазнавайся. Это была моя единоразовая... благотворительная акция. Должна же я как-то отплатить за столь рыцарский подвоз. — Её голос был низким, немного сиплым от недавних усилий.       Пол хмыкнул, коротко и глухо. Он наблюдал, как её тонкие, с облупленным чёрным лаком пальцы выудили из школьной сумки нечто, свёрнутое в неаккуратную, вызывающую бумажку. Косяк. Запах незажженной горьковатой травы тут же пополз в салон, смешиваясь со всем остальным.       Сердце Пола сжалось не от страха, а от раздражённого инстинкта. Он поторопился отвести её руку от губ, жестом указав на дверцу. — Безусловно, Кэс. Но не здесь. До школы – пять минут пешком. Управишься как раз к первому звонку. — Его тон был лёгким, но в нём чувствовалась сталь.       Кэсси слегка покосилась на него, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде насмешливого осуждения. Но, спрятав самокрутку обратно, она ухмыльнулась, обнажив ровные, чуть крупные зубы. — Что, папочка отругает, если учует в салоне запашок не только девчачьей ласки? — прошипела она.       Пол поморщился, будто от внезапного сквозняка. Он любил отца. Уважал его тихую, строгую печаль и начищенные до блеска туфли. Но терпеть не мог, когда такие, как Кэсси, тыкали пальцем в эту его слабость, даже не подозревая, как метко бьют. — Не хочу, чтобы кто-нибудь увидел, как ты выходишь из моей машины, — сказал он вместо ответа, и это тоже была правда, только верхний её слой.       Он встречался с Джейн. Джейн с гладкими, как шёлк, рыжими волосами и длинными ногами, которая отказывалась опускаться на колени, считая это унизительным. И был Мэл, бойфренд-скинхед Кэсси, парень с кулаками размером с окорок и ревностью, достойной шекспировской трагедии.       Кэсси рассмеялась коротко, резко, и её мелко завитые, безжизненные волосы запрыгали на тонких плечах. — Господи, Пол! О том, как ты гуляешь, не знает, кажется, только сама Джейн. Чудо, что она ещё не выцарапала тебе глаза, как пытались прошлые. — Она толкнула дверь, и в салон ворвалась волна спёртого уличного воздуха. Перед тем как захлопнуть её, она наклонилась, снова заглядывая внутрь. — Пока, принц. — Бывай, Кэс.       Дверь захлопнулась с глухим ударом. И вдруг наступила тишина. Пол снова откинулся на спинку, положил ладони на горячий пластик руля. На стекле со стороны пассажира остался смазанный отпечаток – то ли от губной помады, то ли от пота. Пол сделал в голове отложенное напоминание его стереть.       Чудо. Да, то, что Джейн ещё ничего не знала, и вправду было чудом. Он бы не умер, конечно, если бы она его бросила. Очередь из симпатичных девушек, желавших прогуляться под ручку с Полом Маккартни, школьной звездой, пианистом с безупречными манерами, не иссякала. Но было бы... досадно. Неудобно. Джейн была идеальным элементом его пейзажа. Как отлаженный аккорд в простой мелодии.       Сегодня утром, подруливая к школе, он увидел Кэсси на тротуаре. Она шла, высоко задрав подбородок, в одиночестве. Позже выяснилось, что её Мэл ввязался в какую-то крупную разборку где-то на окраине, а парень, который должен был её подвезти, слился. Пол свернул, остановился, опустил стекло. И когда через пять минут её рука легла ему на колено не как просьба, а как утверждение, он свернул в первый же пыльный переулок, где стены домов хранили стоическое равнодушие.       Теперь он сидел один, а на приборной панели тикали секунды, отсчитывая время до начала уроков. До мира оценок, одобрительных кивков учителей, приятельских похлопываний по спине и тихой, нарастающей скуки, которую он сам себе боялся признать. Он завёл мотор. «Импала» отозвалась низким, мощным рычанием – звуком, который всегда сулил движение, побег. Но сегодня он вёл только обратно, в школу.

***

      Пол припарковал «Импалу» на самом краю школьной парковки, под тенью пожелтевшего платана, надеясь на это укрытие как на мало-мальскую защиту от пекла. Рядом с капотом уже начинали налипать первые упавшие листья – яркие, но уже мёртвые. Он вышел, потянулся, и мгновенно попал в тиски. Невидимые, но плотные. Вокруг него сомкнулось полукольцо из взглядов и шёпота. Подружки Джейн. Стражницы. — Пол! — голос прозвучал чётко, как соответствующий удар каблука об асфальт. Это говорила Сюзанна, низенькая брюнетка с тонкими, как лезвия, очками на носу. Она преградила ему путь, вскинув блокнот к груди с таким видом, словно собиралась зачитать приговор. — Джейн сегодня не будет. Она приболела. Температура и горло. Попросила передать. — Кстати, ты мог бы заехать к ней после уроков, — встряла другая, Линда, с вечно осуждающим голосом. Когда-то Пол на неё заглядывался, но, пообщавшись немного, быстро откосил. Она всегда смотрела на него так, будто он уже был виновен – просто она ещё не определилась, в чём именно. Теперь, когда он стал встречаться с Джейн – особенно. — Привезти домашку. Или апельсиновый сок. Она это любит.       «Или посидеть у её постели, взявшись за руку, как порядочный парень», — досказал про себя Пол. Усталость, липкая и сладкая после утреннего инцидента, вдруг сменилась раздражением. — Обязательно, девочки, — бросил он голосом, лишённым всякой интонации, и сделал шаг вперёд.       Они расступились неохотно, как волны перед носом корабля, и он прошёл сквозь их строй, чувствуя на спине жгучие точки взглядов.       Он нырнул в поток учеников, двигающихся к главному входу школы – трёхэтажному зданию из красного кирпича 50-х годов, что упёрто отказывалось шагать в ногу со временем.       В спину ему врезался чей-то кулак – не больно, но резко, с провокацией. Сердце Пола на мгновение замерло, в глазах вспыхнула картинка: свирепое лицо Мэла, сжатые кулаки, запах пива и гнева. Он обернулся, уже готовясь к удару.       Но увидел только знакомую кривоватую ухмылку и блеск тёмных, насмешливых глаз. — Причина тряски, Макка? Закутил с девчонкой скина? — Джордж Харрисон, его младший на год приятель, отпрыгнул на шаг, широко улыбаясь. Он был ходячим противоречием: пытался в панка, но из лени и ненависти к долгим стрижкам носил не ирокез, а небрежный маллет «а-ля Боуи», который вечно падал ему на глаза. Сегодня на нём была поношенная чёрная футболка с нечитаемой надписью и джинсы, узкие в бёдрах и мешковатые у щиколоток. Каким-то чудом ему постоянно удавалось избегать наказаний за отсутствие школьной формы, хотя следили за этим действительно строго. — Очень проницательно, Хазза, — Пол вздохнул и процедил, продолжая идти. Джордж легко засеменил рядом, подстраиваясь под его шаг. — Феерично, Пол! — Джордж всплеснул руками, и его браслеты из кожи и каких-то безделушек загремели. — Надёжную хоть подобрал? Чтобы тебе потом рёбра не пересчитали? — Ну, вроде бы, — пожал плечами Пол, машинально ощупывая взглядом толпу на предмет широких плеч и бритоголовых черепов. — Знаешь Кэсси? Из моей параллели. — Серьёзно? Добиваться стало совсем не в кайф, решил рискнуть всем и сразу? — Он прыснул смешком. — Ну, Макка... Удачи. Или нет. Я, в общем, буду держать за тебя кулаки. За тебя и твоё нетронутое личико, — он снова хихикнул и ткнул Пола в плечо.       Пол закатил глаза, но уголки губ невольно дрогнули, выдав улыбку. Они влились в гулкий поток тел, движущихся сквозь главные двери – в царство паркета цвета горохового супа и вечного запаха старой краски, пыли и школьных обедов. На стене в холле, поверх побелки, кто-то вывел аэрозолем замысловатый символ – переплетение стрел, черепов и букв, напоминающее то ли лого новой волны, то ли знак племенной банды. Пол на мгновение задержал на нём взгляд, пытаясь расшифровать послание, но символы упрямо не складывались в знакомые контуры. Это был просто ещё один крик в бетонной пустыне, ещё один сбивающийся ритм в какофонии подросткового бунта. — Ладно, — сказал он, отрываясь от граффити. Голос звучал ровно, привычно. — Пошли, на линейке сегодня обещали какое-то важное объявление от директора. — О, ставлю мой последний сингл The Clash, что это будет либо пламенная речь про «железную леди» и дисциплину, либо облава на всех, кто носит косуху и булавку в ухе, — проворчал Джордж, поправляя свою чёрную кожаную сумку через плечо. На ней красовалась потёртая нашивка с Джо Страммером. — Ну, если парней по типу Мэла начнут жёстче вылавливать, я жаловаться не стану, — хмыкнул Пол, но мысленно отметил, что облава может коснуться и Джорджа с его вызывающей, хоть и кустарной, эстетикой.       Они уже направлялись во внутренний дворик, где обычно проходили линейки, когда на плечо Пола легла рука. Не резко, а мягко, но с неожиданным весом. Прикосновение было лишённым агрессии, почти отеческим, но от этого не менее тревожным. Пол притормозил и обернулся, задрал голову.       Перед ним стоял мистер Эпстайн. «Эппи», как звали его ученики за спиной – с лёгкой насмешкой, но беззлобно. Школьный психолог. Молодой ещё, лет тридцати, всегда безупречно одетый в твидовый пиджак и аккуратные брюки, даже когда весь остальной персонал уже сдавался под натиском школьного хаоса. Слухи о нём ходили разные – тихие, перешёптываемые в раздевалках: что он живёт один, что у него «особенный вкус» в музыке и искусстве, что он сам, возможно... Ну, словом, не такой, как все. Пол, в принципе, не видел в этом проблемы – если, конечно, не думать об этом вообще. Он просто вежливо улыбнулся, включив режим «образцовый ученик». Джордж замер рядом, хлопая ресницами, внезапно смущённый. — Доброе утро, мистер Эпстайн, — прозвучало почти хором, вымученно-учтиво. — Доброе утро, мальчики, — голос психолога был спокойным, бархатистым, с лёгким, едва уловимым ливерпульским акцентом, который он, казалось, старался сгладить. Его взгляд скользнул по Джорджу, задержавшись на откровенно неформальной футболке под расстёгнутой школьной рубашкой. – Джордж, я, кажется, вновь вынужден констатировать некоторое отклонение от дресс-кода. Постарайся не попадаться на глаза администрации. Ступай на линейку. Мне нужно слово с Полом.       Джордж и Пол обменялись быстрым, понимающим взглядом. В присутствии взрослых, особенно таких неопределённо-загадочных, как Эпстайн, Джордж имел обыкновение превращаться в тихую тень. Он кивнул, больше себе, чем кому-либо, и, похлопав Пола по плечу с выражением «держись, брат», растворился в потоке учеников, устремившихся во двор.       Пол повернулся к психологу, сохраняя на лице маску вежливого внимания. — Что-то случилось? — он спросил, хотя внутренне уже напрягся. Опыт подсказывал, что разговоры наедине с Эпстайном редко бывали о чём-то простом.       Мистер Эпстайн мягко, почти виновато улыбнулся и сделал лёгкий кивок в сторону, подальше от основного потока. Они отошли к стене, под гигантским, поблёкшим от времени плакатом, призывающим к карьере в машиностроении. Здесь было тише, лишь приглушённый гул доносился с улицы. — Пол, у меня к тебе просьба, — начал психолог, понизив голос. Его пальцы нервно перебирали складки на рукаве пиджака. — Серьёзная. Из всех студентов в этой школе... пожалуй, только в твоей порядочности и здравомыслии я могу быть полностью уверен.       Под этими словами Пол сначала внутренне насторожился – слишком уж это походило на лесть, которой обычно что-то предваряли. Но затем, вопреки себе, почувствовал, как по спине разливается тёплая волна гордости. Он невольно выпрямил плечи, подбородок приподнялся на сантиметр. Похвала, да ещё от взрослого, который казался умнее и тоньше большинства учителей, была тем наркотиком, от которого он ещё не научился отказываться. — Спасибо, мистер Эпстайн. Я... чем-то могу помочь? — Да, пожалуй, так можно сказать. — Эпстайн замолчал, в его глазах мелькнула тень сомнения, но он пересилил её. Голос стал ещё мягче, заговорщицким, но в нём появилась стальная нить настойчивости. — Видишь ли, к нам перевели... одного студента. Парня. Сложного. Не в плане учёбы – там, говорят, даже способный, хотя и не использует это. А в плане... социализации. От рук совсем отбился. Как волчонок, которого взяли из леса и пытаются посадить на цепь во дворе, а он только огрызается.       «Отбился от рук». Фраза звучала как эхо из другого мира – мира полицейских протоколов и разговоров за кружкой пива в пабе. Уверенность Пола пошатнулась. — И? — спросил он, уже чувствуя, как под маской вежливости пробивается скепсис. — И... — Эпстайн потёр ладони, а затем выпрямился. В его осанке вдруг проступила непривычная твёрдость, делая его похожим не на понимающего психолога, а на офицера, отдающего приказ. Только голос оставался прежним – убеждающим, почти умоляющим. — Мне бы хотелось, чтобы ты... приглядывал за ним. Не обязательно становиться закадычными друзьями, Боже упаси. Просто будь рядом. На переменах. За обедом. Следи, чтобы он... ну, чтобы не ввязался опять во что-нибудь. — Опять? — Пол не сдержался, брови взлетели вверх. Тревога, холодная и липкая, сковала желудок. Его хотят сделать нянькой какого-то второгодника-гопника? Идиотизм. — Вы хотите, чтобы я присматривал за каким-то... нациком? Или скинхедом? — Пол. — Голос Эпстайна не повысился, но в нём вдруг зазвучала сталь, заставившая Пола на мгновение отступить. Психолог смотрел на него прямо, почти без моргания. — Во-первых, не суди о человеке, которого не видел. Это низко. Во-вторых, я не прошу дружить. Просто будь рядом. Как стабилизирующий фактор. Я перебрал всех в голове. Только ты. Только на тебя можно положиться. — Почему вы сами не можете с ним работать? — выпалил Пол, поджав губы. Он уже чувствовал, как на него наваливается груз этой нежеланной ответственности, как тянет вниз. Но слова «только на тебя» звенели в ушах, как мантра, лишая воли к отказу. — Ты же понимаешь, разница в возрасте, авторитет... — Эпстайн замялся, снова пожимая плечами в своей странной, неуверенной манере. — Ну, он старше тебя на два года. Но вы – одного поколения. Говорите на одном языке. Слушаете, в конце концов, похожую музыку, наверное.       На два года. Значит, девятнадцать. Совсем взрослый. И «проблемный». Картина вырисовывалась всё более мрачная. — Мистер Эпстайн, я не хочу, — сказал Пол тихо, но твёрдо. Он посмотрел в окно, на мелькающие во дворе фигуры. Хотел быть там, с Джорджем, смеяться над глупыми шутками, над лысиной директора, а не нянчиться с каким-то потерявшим берега неудачником. — Пожалуйста, Пол. — Рука Эпстайна снова легла на его плечо, на этот раз тяжелее. — Только ты сможешь с этим справиться. Это важно. Не для школы. Для него. Ему нужен... якорь. Хотя бы один.       Тишина повисла между ними, разрываемая лишь далёким рёвом толпы на линейке. Пол чувствовал взгляд психолога на себе – тёплый, настойчивый, полный странной, почти личной веры. Он ненавидел этот момент. Ненавидел свою слабость, свою потребность в одобрении, свою неспособность просто сказать «нет» и развернуться.       Он вздохнул. Глубоко. Звук вышел сдавленным, усталым. — Ладно. Хорошо. Я попробую.       Лицо Эпстайна озарила такая яркая, искренняя улыбка облегчения, что Пол на мгновение почувствовал себя героем. Идиотом, но героем. — Спасибо. Спасибо, Пол. — Психолог вынужден был откашляться, чтобы снова вернуть себе профессиональный вид. — Подойди в мой кабинет завтра, к двенадцати. Я вас познакомлю. И... ещё раз спасибо. Я в тебе не сомневался.       Он отпустил его плечо, кивнул и, повернувшись, зашагал прочь, его твидовый пиджак быстро растворился в полумраке коридора.       Пол остался один у поблёкшего плаката. Он вздохнул снова, на этот раз сдавленно, и поплёлся к лестнице, ведущей на второй этаж, где его ждал урок химии. В голове, вместо формул, уже метались образы: огромный парень с кастетом в кармане, наколками на костяшках, презрительным взглядом. Пол представлял, как завтра в двенадцать этот взгляд упадёт на него, и как ему придётся, стиснув зубы, протянуть руку для притворного рукопожатия. Он сглотнул. Горло было сухим.       «Якорь», — прошептал он про себя слово Эпстайна, и оно показалось ему неподъёмно тяжёлым, как настоящий железный якорь, который ему предстояло тащить за собой в неизвестность.