Диссонанс

— Эй, парень, закурить найдётся? Голос прозвучал откуда-то сбоку – сиплый, выдохшийся, принадлежащий либо подростку, либо уже сломленному жизнью взрослому. Джон проигнорировал его, даже не повернув головы. Его шаги яростно отбивали дробь по потрескавшемуся асфальту, в такт гневу, пульсирующему в висках.       Грёбаный сентябрь. Грёбаный Ливерпуль. Грёбаная Мими.       Сегодня утром она, с лицом, высеченным из нортумбрийского гранита, конфисковала ключи от его «Форда Эскорта». Машины стареющей, рычащей, но его. Обоснование было двойным ударом под дых: во-первых, его «последняя выходка», во-вторых – её «сомнения в его способности управлять транспортным средством без угрозы для общества». Последнее прозвучало так, будто она зачитывала приговор из телесуда. А потом, уже на пороге, бросила через плечо, словно мелкую монету нищему: «И если узнаю, что ты не явился к психологу в новой школе, следующей будет гитара».       От этой мысли его буквально затрясло. Он с силой пнул пустую банку из-под «колы», валявшуюся на пути. Она с жалобным лязгом укатилась в сточную канаву, туда же, где ржавели скелеты старых велосипедов и поблёкшие обёртки от чипсов. Ему девятнадцать, чёрт побери! Он уже год как мог голосовать, пить в пабах и быть призванным в армию, будь на то воля правительства. А она всё ещё пыталась затянуть ему тугие шнурки на ботинках, как в пять лет.       Хотя, надо признать, «выходка» была действительно громкой. Даже по его меркам.       Тот вечер в клубе «Кэверн». Подвал, пропахший десятилетиями пива, пота и амбиций. Его группа громко отыгрывала Чака Берри и Элвиса. Он был в ударе, голос рвался сквозь дым, хриплый и злой, а гармоника выла, как сирена над доком. И он накидался. Не «немного», а знатно, по-взрослому.       А потом какой-то ублюдок с лицом разваренной свёклы, тыча в его сторону мокрым от пива пальцем, гаркнул на весь зал, что они «играют, как пьяные еноты, размазывающие собственное дерьмо по стиральной доске». Прямо так. Поэтично.       Терпения, которого у Джона и так был мизерный запас, хватило ровно на три секунды. Он сполз со сцены, не выпуская микрофона из руки – тот превратился в импровизированную дубинку. Кто ж знал, что помимо фанатов и случайных зевак, в клубе в тот вечер тусовалась целая банда школоты? Парни, жаждущие драки больше, чем музыки.       Всё завертелось с пьяной, предсказуемой скоростью. Сначала он и свёкла. Потом к свёкле прицепились его приятели. Потом к его группе – школьные задиры. Через минуту весь танцпол превратился в гигантскую, ревущую центрифугу из сцепленных тел, летящих стульев и разбитого стекла. Кто-то вызвал копов. Сирены врезались в общий грохот.       И вот тут началась настоящая комедия. Пока полицейские в своих нелепых шлемах растаскивали пьяных гладиаторов, кто-то из «блюдящих порядок» решил заглянуть в гримёрку. Вернее, в ту самую кладовку за кулисами, которую они гордо именовали гримёркой. А там... там, на старом ящике из-под пива, среди обрывков листовок и пустых бутылок, лежало всё, что нужно для после-концертной релаксации. Косяки, свёрнутые небрежно, как школьные записки. Парочка таблеток в фольге. И кое-что покрепче, принадлежавшее, кажется, саксофонисту из джаз-бэнда, игравшего до них.       Облавы в «Кэверн» не было с зимы. Все расслабились. Слишком.       На этот раз всё было не так, как раньше. Джон не отделался выговором, ночным арестом в холодной камере и уничижительной речью Мими. На этот раз из участка его забрала она же, но её лицо было цвета пепла, а в кошельке, он был уверен, стало ощутимо легче. В старой школе, куда тут же пришло письмо, поднялся скандал до небес. «Леннон – не только бездарь и второгодник, но и потенциальный уголовник. Весь в отца, яблочко от яблони». Эти слова, пересказанные ему одним из немногих приятелей, оставшихся в школе – Питом Шоттоном –, заставили кровь вскипеть так, что он едва не пошёл громить кабинет директора. Чудом удержался. Чудом.       Взамен его, как зачумлённого, перевели сюда. В эту красную, послевоенную коробку, пахнущую отчаянием и ветеранской дисциплиной. Приняли скрипя зубами, заставив начинать курс заново, несмотря на то, что он и без того уже второй год топтался на пороге выпуска. Последний шанс. Явная попытка смыть с себя пятно, пока оно не въелось в репутацию школы навсегда.       Он бы давно послал всё к чёрту. Бросил бы эту пародию на образование и сконцентрировался на группе, на музыке, на единственном, что имело смысл. Но Мими держала его на короткой финансовой привязи. Свои скудные деньги. И те, что изредка, с оговорками и вздохами, присылали родственники со стороны матери. Что до отца... Джон давно перестал задаваться вопросом, жив ли Альфред Леннон где-то в морях или уже покоится на дне. Было легче считать, что его просто не существовало никогда.       Он резко свернул за угол, и здание школы предстало перед ним во всей своей унылой, типичной красе: кирпич, витражные окна, граффити, уже успевшие появиться на стенах за первый месяц учёбы. «Школа Святого Кого-то Там». Храм знаний. Иными словами – тюрьма.       Джон закусил губу, сунул руки в карманы джинсовой куртки и с силой толкнул дверь плечом. Внутри его обдало волной запахов – старых книг, чистящих средств, дешёвого дезодоранта и чьих-то обедов. Идиотизм. Сплошной идиотизм.       Ему предстояло встретиться с каким-то мозгоправом. С каким-то Эпстайном. Джон мысленно уже готовил арсенал сарказма, презрительных взглядов и откровенного саботажа. Пусть попробует его «исправить». Просто попробует.       Он вынул из кармана пачку жвачки и закинул в рот одну штуку, снова пуская руки в карманы джинсовки. Прошёл мимо стенда с пожелтевшими грамотами, даже не взглянув на него, и интуиционно направился к кабинету, номер которого ему с таким отвращением продиктовала Мими. Его шаги гулко отдавались в почти пустом коридоре. На одних из настенных часов стрелки показывали половину первого часа. Он опоздал. Намеренно. Первое правило войны – диктовать свои условия.       Джон, побродив по крылу, всё-таки нашёл нужный кабинет. Дверь была ничем не примечательна, если не считать аккуратной металлической таблички «Б. Эпстайн. Психологическое консультирование». Он уже было собрался вломиться туда с привычным вызовом, но замер у приоткрытой щели. Изнутри доносился голос. Мальчишеский, чистый, но с ноткой откровенного раздражения. — Мистер Эпстайн, «ещё пять минут» пролетели двадцать минут назад! У меня репетиция школьного оркестра. Вы хоть представляете, чего мне стоило отпроситься с математики? — Пол, пожалуйста, подождём ещё немного. Может быть, он заплутал в коридорах? Какой у тебя следующий урок? Я лично подойду, объясню ситуацию. — А остальных тридцать человек из оркестра вы тоже по одному отпрашивать будете? — Послышался резкий скрежет ножек стула по паркету, заставивший Джона поморщиться. — Если он потерялся, я сам его найду. Если нет – я иду на репетицию.       Послышались шаги, что определённо направлялись к двери. Джон отпрянул ровно в тот момент, когда дверь распахнулась, представляя перед ним «психа». Психом он не выглядел. Совсем. Он выглядел как ходячая иллюстрация из школьного проспекта о «будущих лидерах нации». Вычищенный, выглаженный до хруста, с аккуратно уложенными чёрными волосами, которые, казалось, отражали каждый луч люминесцентного света. Мягкие, почти нежные черты лица были искажены лёгким недовольством, тонкие брови сведены, а глаза... глаза были большие, и по-девичьи выразительные. Джон не понял, откуда взялось это сравнение. Тот замер в дверях, в своей ровненькой школьной форме. Джон едва не рассмеялся – даже нацепил пиджак с эмблемой школы! Ну и преданность этой сточной яме.       Из-за его плеча выглянул сам Эпстайн, поднявшийся из-за стола. Тот тоже был безупречен: твидовый пиджак, идеальная линия брюк. Из кабинета пахнуло тонким, дорогим парфюмом – что-то с нотками сандала и лаванды. В голове у Джона мгновенно сложилась законченная, язвительная картинка. Он снова сдержал смешок. Местечко. — О, мистер Леннон! — голос Эпстайна прозвучал с неподдельным, почти театральным облегчением. — Вы нашли нас. Какое счастье. Пожалуйста, проходите. Спасибо, что пришли. Пол, пропусти.       Пол. Даже имя какое-то очень мягкое, легко слетающее с губ. Прямо подстать. Тот наконец отмер, быстро отшатываясь в сторону. Джон вальяжно шагнул внутрь, уже облачая себя в невидимые оборонительные колючки. Пол, прилежный мальчик, прикрыл за ним дверь. Но не вышел. От этого Джон покосился сначала на него, а затем на Эпстайна. Тот не садился, и, видимо, не собирался делать этого, пока не сядет Джон. Грёбаный мозгоправ. Думает, он не знает эти их штучки? — Пожалуйста, Джон. Я могу так обращаться к тебе? Присаживайся. И Пол... — Эпстайн проследил за взглядом Джона, впившимся в непрошеного свидетеля. — Мистер Маккартни тоже останется здесь. Видишь ли, руководство школы учредило, чтобы я нашёл студента, что поможет тебе влиться в коллектив. Вам не обязательно дружить, — Он поспешно добавил, заметив, как лицо Джона начало темнеть. — Просто по всем вопросам можешь обращаться к нему, он постарается всегда быть рядом, верно Пол? — Эпстайн посмотрел на Пола, что всё ещё не сводил настороженных, и почему-то очень удивлённых глаз с Джона. Психолог прокашлялся, тон его стал медленнее, настойчивее. — Верно, Пол? — Верно. — Пол вдруг встрепенулся, принимая собранный вид. Под многозначительным взглядом, вероятно, таящим в себе напоминание о прошлых беседах, что не застал Джон, Пол протянул Джону руку. — Я Пол. Пол Маккартни. Мне семнадцать, но мы будем на одном курсе. Обращайся... по любым вопросам.       Джон почти не слышал этих полированных фраз. Он физически ощутил, как по жилам растекается густая, ядовитая волна ярости. Что за нахальная, патерналистская херня? Он, Джон Леннон, удостоил своим присутствием эту конторку, а его уже заранее приговорили к няньке? Нет, глядя на окаменевшее лицо этого Маккартни, скорее, его приговорили к Джону. Как к обузе. От этого он кипел ещё больше. В затянувшемся молчании оставшиеся двое, кажется, напряглись ещё больше. До сих пор протянутая рука Пола дрогнула, но он не убирал её, словно та вдруг окаменела. Джон испытал острое желание слюнуть уже успевшую потерять вкус жвачку в эту аккуратную ладонь. Он насупился, как петух. — Вы что, блять, надо мной издеваетесь? — Голос вырвался низким, опасным от сдерживаемой злобы. Он выдернул руки из карманов, сжав кулаки по швам. Маккартни инстинктивно опустил руку и отпрянул на полшага. — То есть вы меня сюда вызвали, чтобы... приставить ко мне смотрителя? Первого попавшегося маминого сынка в наглаженной форме? — О, Джон, всё совсем не так. — Брайан изобразил доброжелательную улыбку. Он не знал, что Джон очень, очень хорошо чувствует фальшь. И ненавидит её. Захотелось врезать по этому напыщенному, благодушному лицу. — Видишь ли, это действительно требование администрации. Чтобы избежать возможных... инцидентов. Ты ведь сам понимаешь, твоё положение сейчас несколько шаткое, и если кто-то, к кому у школы есть доверие – в нашем случае это Пол –, возьмёт на себя ответственность помогать тебе, то мы... — Да пошли вы нахер со своим положением, — отрезал Джон, коротко и ясно. Со стороны Маккартни вырвался тихий, шокированный звук – полувдох, полувозглас. «Ну да, ангелочек, для тебе матерщина при взрослых – это как покушение на основы мироздания». Джон повернулся к нему, медленно, демонстративно подняв руку и показав средний палец прямо перед его аккуратным, прямым носом. — И ты нахер иди, нянька. Ты себя видел? Самому бы не расплакаться тут, а не за другими приглядывать.       Глаза Пола стали огромными, в них вспыхнул не просто испуг, а оскорблённая ярость. Он выпрямился во весь свой рост, сжав губы. Эпстайн, стоя за столом, беспомощно потер ладони. Пока Маккартни, видимо, лихорадочно подбирал в голове слова, достаточно резкие, но всё ещё приличные для кабинета психолога, Джон выпрямил плечи. Он окинул комнату последним, уничтожающим взглядом – этим золотисто-янтарным, полным презрения – и вышел. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка.

***

      От взрывного хлопка Пол вздрогнул всем телом. Он продолжал смотреть на дверь, на то место, где только что стояла взрывная, хаотичная фигура, с открытым от изумления ртом. В голове бушевала белая ярость, но слова отказывались складываться во что-то внятное. И за этим ему предстояло приглядывать? За этой ходячей гранатой с расшатанной чекой?       Когда он впервые увидел Джона в дверном проёме, то, он должен был признаться, опешил. Он ожидал увидеть какого-нибудь амбала, грубого и туповатого. Перед ним же стоял парень почти его роста, и, что удивительно – даже совсем немного ниже –, нагло жующий жвачку и хмурящий широкие брови. Волосы, светлые с рыжиной, были зачёсаны в небрежный начёс, а одет он был, ожидаемо, в вызов всему школьному укладу: потёртая белая футболка, джинсовая куртка, украшенная нашивками с группами, и узкие, не по моде джинсы-скинни. Не клёши, которые носили все. Он ощутил на себе этот взгляд – быстрый, оценивающий, безжалостный – и почувствовал, как за него зацепился крючок презрения. И что обиднее всего – почувствовал, как внутри что-то сжалось в ответ, признавая этот приговор. Ну и чёрт с ним, он и не стремился понравиться такому типу. Но эта наглая, немотивированная агрессия... она обидела.       А затем и эта выходка. Пол часто видел, как смельчаки в классе грубили учителям. Потом, конечно, надолго успокаивались после установленных наказаний и звонка или письма родителям. Но ведь это был мистер Эпстайн. Полу, даже на почве слухов, клубящихся вокруг психолога, не доводилось видеть подобного отношения к нему. Даже от радикальных ребят. Мистер Эпстайн был вежлив, учтив и понимающ. И от того всем студентам казался куда умнее всех учителей вместе взятых. А тут такое отношение от этого раздолбая, что совсем не успел даже узнать его как человека. Пол перевёл взгляд на психолога. Тот, оторвавшись от созерцания двери, встретился с ним глазами. Он не выглядел ни обиженным, ни разгневанным. Лишь глубоко, устало вздохнул и опустился в свой кожаный стул, беспомощно похлопав ладонью по столешнице. — Что ж... — он помолчал, подбирая слова. — Мы знали, что будет непросто. Но вы, по крайней мере, познакомились. Это уже начало. — Блестящее начало, — буркнул Пол, яростно уставившись на носки своих начищенных туфель, вдавливая каблук в тонкий школьный ковёр. Потом он поднял взгляд, и в нём была уже не злость, а почти мольба. — Вы уверены, что я хоть как-то для этого подхожу? Этот... Леннон, в общем, был не совсем не прав. Вы видели нас. Я не то что физически... я даже словесно ему ничего не смог противопоставить! — Пол, — голос Эпстайна был спокоен, как гладь воды. Он мягко улыбнулся. — Ты уже взял на себя эту ответственность. И ты не из тех, кто отступает. Отвечать ему не обязательно. Сегодня мы не спрашивали его мнения. Мы просто констатировали факт: ты будешь рядом. Он может бунтовать как угодно, но факт это не изменит. Он умный парень. Он это понимает. — Раздолбай он, а не умный, — проворчал Пол, снова отводя взгляд, теперь в окно.       Когда он вышел из кабинета, то взглянул на наручные часы и с досадой цокнул языком. Репетиция оркестра безвозвратно упущена. Теперь он опаздывал даже на историю. Ориентируясь в лабиринте знакомых коридоров, он зашагал прочь, но в голове его не стихала буря. Он снова и снова, с упрямой, обидчивой яростью, прокручивал тот короткий диалог, находя десятки острых, язвительных ответов, которые мог бы вернуть Леннону. Он представлял, как тот насмешливый рот обидно замолкает, а глаза-щелочки расширяются от неожиданности. «Мамин мальчик»? Ну погоди. Он ещё покажет этому выскочке, из чего на самом деле сделан Пол Маккартни. В груди что-то горячее и колючее, совсем непохожее на его обычную, ровную уверенность, обещало, что это – только начало.