Диссонанс

      К понедельнику Пол уже всё решил.       Два дня. Два бесконечных, выматывающих дня он провёл в добровольном заточении, терзая себя сомнениями и панически избегая Майка в пределах дома. Брат, кажется, понял намёк и не лез – то ли пожалел, то ли просто выжидал удобного момента, чтобы снова подколоть. Пол был благодарен даже за это молчание.       К вечеру воскресенья он вынес себе приговор. Холодный, чёткий, окончательный.       Он зашёл слишком далеко. Позволил себе слишком много, слишком увлёкся. Всё было слишком.       Слишком много мыслей о Джоне. Слишком много времени, проведённого с ним. Слишком много эмоций, которые не должны были там появляться. Пол перестал общаться с Джейн – не то чтобы официально расстался, но просто перестал отвечать на звонки, находить причины видеться. Ему стало сложнее концентрироваться на уроках – учителя уже многократно делали замечания за то, что он смотрит в окно, а не в тетрадь. Его отношение к правилам, до этого свято соблюдаемым, стало каким-то разболтанным, может быть, даже циничным.       Леннон, в своём стиле, вторгся на чужую территорию и пытался установить там свои порядки, свою диктатуру, перевернуть мировоззрение, о чём его, между прочим, никто не просил. Он просто ворвался в жизнь, как торнадо, и теперь оставлял после себя руины.       Этот раздолбай, – внушал себе Пол, глядя в потолок воскресным вечером, – не стоит прыжка в ту самую бездну. Не ради этого он строил своё будущее. Не для того, чтобы в какой-то момент поставить всё на кон и проиграть.       В конце концов, на почве, кажется, этого же, он поссорился с Джорджем. И тот, судя по всему, действительно по какой-то причине разочаровался в Поле. Хотя Пол понимал – разочаровался он в себе и сам. Просто вдруг осознал себя в точке, где всё уже иначе. Где рядом с тобой не девушка, не лучший друг, не брат, а постоянно – один и только один Леннон. Даже когда Пол оставался один, Джон не покидал его в мыслях. Смеялся там, язвил, давал свои непрошенные, неуместные но до щемления в груди честные и точные советы.       А иногда просто застывал немой картинкой, простым напоминанием на подкорке, как фотография невесты в бумажнике солдата, уходящего на фронт.       И Пол не выносил этого. Не выносил воспоминаний о близости Джона, об их почти соприкоснувшихся лицах в арке, о его таком близком дыхании, когда они прикуривали друг у друга. О его неловкой, но крепкой хватке на своей ладони. О его взгляде. Том самом, какой направляют на того, в ком нуждаешься. Кого хочешь.       И от этого было хуже всего.       Думая об этом, Пол весь дрожал, как лист на ветру. Задыхался. Голова шла кругом, мысли путались, и он, спасаясь от этих чувств, снова и снова возвращался к одному и тому же – Леннон был слишком интенсивным. Слишком опасным. Слишком... ненормальным. Он выбивал почву из-под ног одним своим присутствием, одним взглядом, одной кривой усмешкой.       И Пол принял решение.                   Холодный душ. Трезвый взгляд. Возвращение к реальности.       С понедельника всё будет по-другому – так часто говорят, чтобы затем не выполнить. Но Пол был уверен. Он снова станет собой – прежним Полом Маккартни, у которого всё под контролем. Который знает, кто он и чего хочет. Который не позволяет каким-то... чувствам сбивать себя с курса.       Леннон – просто напарник по дурацкому оркестру. Просто парень, с которым свела судьба. Ничего больше.       Ничего.

***

      Утром понедельника Пол, испытывая острую потребность в том, чтобы сегодня выглядеть максимально безупречно, облачился в совершенно привычную, выглаженную школьную форму. Каждая складка на брюках была идеально заутюжена, галстук завязан безупречным узлом, рубашка ослепительно бела. Уложил волосы, добиваясь той самой небрежной элегантности, которая всегда так нравилась девушкам. Отрепетировал перед зеркалом каждую улыбку – милую, извиняющуюся, обезоруживающую. Взвесил каждое движение, каждый взгляд.       Он был готов.       И теперь он шагал прямо туда, где сейчас должен был начаться первый урок Джейн. Сердце колотилось ровно настолько, чтобы придавать лицу нужный оттенок взволнованности, но не паники. Стоило ему оказаться у небольшой кучки девчонок, оккупировавших место у стены, как его главную цель сразу закрыли спинами подружки. Три амазонки в коротких юбках, выстроившиеся живым щитом, словно гаргульи, охраняющие собор от неверных. — Девочки, — Пол мягко улыбнулся, стараясь, чтобы голос звучал одновременно мягко и с той лёгкой, обезоруживающей ноткой, которая всегда работала безотказно. — Пустите к Джейн.       Кудрявая блондинка – Молли, кажется, – вскинула одну бровь с таким видом, будто он предложил ей нечто неприличное. — Опомнился, что ли? — фыркнула она. — Неужто вспомнил, что у тебя, оказывается, девушка есть? — Виновен, признаю, — Пол включил своё коронное выражение: невинно-виноватое лицо, брови чуть приподняты, ресницы опущены — тот самый взгляд, который заставлял любую девчонку простить ему все грехи мира. Он глянул через плечи девчонок, встречаясь глазами с Джейн. Та стояла, сложив руки на груди, рыжие волосы стекали по плечам, и в этом освещении они отливали тёплой медью.       Сердце Пола на мгновение ухнуло куда-то вниз. Тот же отблеск был в волосах... Нет. Не думать. Не сейчас. — Джи-джи, ну? — он улыбнулся ещё мягче. — Поговорим? — Одно неверное слово, Маккартни, и можешь считать себя свободным, — процедила Джейн, но в её глазах уже мелькнуло что-то более тёплое. Она сделала шаг вперёд, кладя руки на плечи подружкам. — Девочки, я поговорю с ним.       Компания, дружно закивав, но не прекращая бросать на Пола подозрительные взгляды, смылась в сторону, оставив их вдвоём в этом уголке коридора. Пол проводил их взглядом, а затем перевёл всё своё внимание на Джейн.       Она стояла, хмурясь и продолжая держать руки на груди – последний бастион обороны. Пол шагнул ближе, протянул руку и мягко коснулся её плеча. Она дёрнулась под его пальцами, но не отшатнулась окончательно. Хороший знак. — Джейн, прости, ладно? — его голос звучал именно так, как нужно – сладко, по-щенячьи виновато. — Я правда виноват. Был просто ужасно завален последнее время, сам не свой. Но сейчас... — он наклонился, касаясь губами её щеки, и почувствовал, как она мгновенно оттаивает под этим прикосновением. От неё пахло знакомыми духами, цветочными, такими привычными. — Сейчас я снова тут. Хочешь сходить куда-нибудь на выходных? — Хочу, — выдохнула Джейн, и её лицо наконец осветилось улыбкой. Она расслабилась, пальцы перестали впиваться в плечи, и она кокетливо провела рукой по его груди, задерживаясь на галстуке. — Пошли в кино в пятницу? Премьера нового фильма. — Она покосилась на Пола с хитринкой в глазах. — Французского. — Прекрасно, — кивнул Пол, хотя внутри всё скрипнуло. Мало того что это, должно быть, очередная французская мелодрама с бесконечными диалогами, так ещё и репетиция... Чёрт. Репетиция в пятницу. Значит, придётся переносить на запасной день – на вторник. А это уже завтра.       Он мысленно выругался, но на лице сохранял идеально-радостное выражение. — Тогда к четвергу договоримся о времени, хорошо? — он взял её руку, поднёс к губам, легко поцеловал. — Я заеду за тобой.       Джейн просияла окончательно, чмокнула его в щёку на прощание и упорхнула вслед за подружками, бросив через плечо: «Я позвоню!».       Пол остался стоять в коридоре, глядя ей вслед. Улыбка медленно, устало сползла с его лица.       Всё идёт по плану. Джейн снова на крючке. Репутация спасена. Жизнь возвращается в привычное русло.       Тогда почему внутри так муторно?       Он тряхнул головой, прогоняя неуместную мысль. Потому что он устал. Потому что выходные были тяжёлыми. Потому что он принял правильное решение, а правильные решения редко бывают лёгкими.       Всё наладится. Должно наладиться.       Он зашагал к своему классу, стараясь не думать о том, что завтра, во вторник, на внеплановой репетиции ему снова придётся стоять рядом с Джоном. Снова видеть его. Снова слышать его голос. «Справлюсь», — приказал он себе. — «Я справлюсь».       Сидя на уроке, Пол сам не заметил, как погрузился в раздумья настолько глубоко, что голос учителя истории превратился в отдалённый, неразборчивый гул. Он смотрел в окно на серое небо и прокручивал в голове план дальнейших действий.       Стоило бы, пожалуй, зайти к мистеру Эпстайну. Предупредить о внеплановой репетиции, попросить передать эту информацию Джону. Сам он с ним, разумеется, встречаться не планировал. По крайней мере – не сегодня. Не сейчас, когда решения ещё такие хрупкие, такие свежие, когда одно неверное слово может всё разрушить. Ему нужно было подготовить себя к тому, чтобы держать лицо перед Ленноном.       И вот, уже шагая по пустеющему коридору после уроков, Пол лихорадочно подбирал в голове оправдания. Выбрал самое... ну, близкое к правде. «Все устали оставаться в пятницу и хотели бы хотя бы один раз освободить вечер». Детям, должно быть, тоже было бы радостно отстреляться во вторник и потом в пятницу сразу после уроков бежать по домам. По крайней мере Пол очень хотел думать, что не из-за него одного график так смещается.       Однако до кабинета психолога он не дошёл.       Чья-то рука мягко, но цепко подцепила его локоть, притормозила, притянула к себе. Пола будто током ударило. Ещё не глядя, только ощутив эту хватку, эту знакомую, наглую манеру, которую невозможно было не узнать, – он почувствовал, как внутри всё тут же сжалось в холодный узел. По позвоночнику пробежала дрожь, заставляя плечи дёрнуться.       Прежде чем повернуться, он глубоко вдохнул и постарался стереть с лица все эмоции. Ему плевать. Ему должно быть плевать.       Но стоило повернуться – и стало ещё хуже.       Джон стоял перед ним. И улыбался. Так искренне, так необычно для себя спокойно, с таким тёплым, почти доверчивым выражением, что Пола замутило от самого себя же. За то, как он собирался делать вид, что не замечает этого доверия. Но страх был сильнее. Страх перед тем, что эта улыбка может сделать с его решениями. Это ведь не какой-то нежный, ранимый человек, что ценит каждое новое знакомство. Это Леннон. Абсолютный ведь диверсант. Тот, кто врывается без спроса и переворачивает всё вверх дном. Такого попробуй задеть одним только отношением. — Пол, — Джон подошёл чуть ближе, коснулся его предплечья. Одного этого касания хватило, чтобы Пол судорожно, со всхлипом втянул воздух. Эту вечную, неясную потребность Джона в хотя бы минимальном контакте объяснить было невозможно. Как, впрочем, и вообще всё, что творил Джон. — Хорошо, что ты мне попался. Я как раз шёл и думал, что на пятничной репетиции можно было бы попробовать... — Она будет уже завтра, — отрезал Пол. Голос прозвучал резко, сухо, почти враждебно. Он отчеканил эти слова, сохраняя на лице маску абсолютного безразличия. Так и должно быть. Констатация факта, ничего лишнего.       Джон замер. Его брови поползли вверх. — Что? — Он неосознанно шагнул ближе, и Пол тут же отступил назад, одновременно сбрасывая его руку со своего локтя. Близость Джона вызывала в теле эту проклятую дрожь, и Пол рассчитывал, что избегая физического контакта, он избавится и от всего остального. — Что-то случилось? Мы же вроде укладываемся в программу. — Я буду занят вечером в пятницу, — голос Пола звучал твёрдо, но каждое слово выходило изо рта колючим шипом, ранящим в первую очередь его самого. — Я обещал Джейн кино. — Кино? — Джон уставился на него так, будто Пол объявил, что собрался на Луну. Лицо его стремительно менялось – тёплая улыбка исчезла, уступая место сначала непониманию, а потом той знакомой, защитной агрессии. Он отступил сам, делая шаг назад, и в этом жесте было что-то очевидно задетое. — Кино? Ты серьёзно? Ты себя слышишь, Пол? Ты меняешь нас – нашу работу – на... на девчонку?       Последнее слово он выплюнул с такой гримасой, будто оно было ругательством. Чем-то, якобы, очевидно вредным.       Пол выстоял под этим шквалом. Ему казалось, Джон совсем не понимает. Не понимает, что уж лучше сходить в кино с девчонкой, пусть даже на французскую мелодраму, чем внутренне раздираться, оставаясь с ним наедине. Чем снова чувствовать на себе его дыхание в тёмной арке. Чем снова видеть этот взгляд, от которого подкашиваются колени и хочется выкладываться наполную. — На мою девушку, — медленно кивнул Пол, поправляя его. Голос был ледяным. — Да. Меняю. В чём проблема? Репетиция не отменяется, она будет завтра. Если так рвёшься – проведи и в пятницу. Без меня. — И смысл мне тогда приходить, — буркнул Джон себе под нос. Его кулаки сжались по бокам. Он покосился на Пола исподлобья, и в этом взгляде не было ярости. Не было злости как таковой. Только горькое, похожее на детское разочарование, прикрытое свойственной ему колючей скорлупой. — Ну и катись.       Он смотрел на Пола несколько мгновений. Лицо его захлопнулось, одеревенело, стало чужим и непроницаемым. Он смерил Пола тяжёлым, нечитаемым взглядом и, резко развернувшись, ушёл, грубо расталкивая плечами попадавшихся на пути студентов.       Пол смотрел ему вслед, чувствуя себя так, словно врастает в паркет. Руки предательски подрагивали, и он судорожно засунул их в карманы пиджака, сжимая в кулаках подкладку.       «Ну и катись».       Сказано это было так, словно Леннон был одной из тех обиженных девчонок, которых Полу приходилось бросать. Хотя, наверное, он действительно его сейчас бросал. Отсекал. Он сделал то, что задумал, даже раньше, чем планировал – отодвинул Джона на прежнюю дистанцию, обозначил границу, которая прежде пугающе размывалась. Он выбрал правильный путь. Самый безопасный. Самый разумный.       Тогда почему теперь ощущалась неприятная, грызущая пустота?       Пол сглотнул горький комок, застрявший в горле. Он не собирался принимать то, что мог оступиться. Результат придёт. Просто позже. Вначале всегда страшно, больно, но со временем обязательно отпускает.       Обязательно.       Он развернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной пустой коридор. Мистеру Эпстайну, пожалуй, не так срочно узнать о переменах.

***

      Джон шагал по коридору, готовый полыхнуть от малейшего повода. Студенты вокруг, словно чувствуя это, почти не подавали лишних звуков, едва ли не расступались перед ним, как море перед Моисеем. Он не стал оставаться на оставшиеся уроки – пошли они к чёрту. Мог вообще не приходить сегодня. Припёрся ведь только ради одного – чтобы с ним пересечься. Рассказать о том, что придумал за выходные, как можно было бы более органично расставить детей на сцене, чтобы и видно было всех, и звук не смешивался в кашу. Думал, Пол обрадуется. Оценит.       Джон, конечно, был вспыльчив, но настолько быстро из себя не выходил уже давненько. Ну, пару недель точно, а для Леннона это – настоящий подвиг, олимпийский рекорд по сдерживанию. Он вывалился на улицу, игнорируя возмущённые вопли охранника. Бесит. Всё бесит, все бесят.       В кино он собрался. С Джейн.       Джон видел её несколько раз в коридорах – рыжая, с противным, надменным выражением лица, строящая из себя пушистую невинность. Они с Полом прямо-таки пара года – оба напыщенные, оба притворяются прилежными овечками, пока за спиной у каждого, наверное, скелетов в шкафу больше, чем в склепе.       «На мою девушку. Да. Меняю».       Джон сжал зубы так, что челюсть заныла. С силой толкнул калитку школьного забора, когда выходил с территории. Руки чесались просто невыносимо, в груди горел знакомый костёр, что лишал способности здраво мыслить и заставлял только кипеть, кипеть, кипеть всё сильнее.       Маккартни сказал это с такой лёгкостью, такой убийственной очевидностью. В самом деле, Джон, посмотри на себя и на мою хорошую девочку. Сравни. Рыжая прелесть с идеальной укладкой и ровными ножками, идеально закидывающимися на плечи.       Весь из себя правильный, пунктуальный, а тут вдруг так соскучился по своей сучке, что готов перенести репетицию, готов смотреть какие-нибудь сопли, лишь бы загладить вину перед ней.       А ведь ещё в пятницу он назвал его прекрасным.       Джон жил этим все выходные. Честно. Даже ни разу не поцапался с Мими – она просто не могла раздражать его в полной мере, когда большая часть его мыслей витала где-то вокруг Пола. Он был уверен, совершенно убеждён, что что-то изменилось. Что они сблизились. Это казалось очевидным – все разговоры, все взгляды, то невыносимое присутствие в прокуренной гримёрке. То, как они замерли друг напротив друга в арке – Джон почти скручивался от внутреннего мандража, вспоминая это. Вспоминая глаза Пола, огромные, с этими почти нереальными ресницами. Его губы, прикусившие сигарету. Всё его тело, внезапно представшее перед ним в практически его, Джона, стиле – в обтягивающей водолазке и косухе, в узких брюках, с зачесанными назад волосами.       И зачем нужно было устраивать этот цирк, если в конце концов он всё равно, видимо, не видит в Джоне... даже друга? Не то что чего-то большего.       Джон шагал – не в Мендипс, нет. Меньше всего ему сейчас хотелось бы оказаться где-то запертым, в четырёх стенах, лицом к лицу с Мими и её неизбежными вопросами. Он ведь опять придёт ощутимо раньше конца последнего урока. Внутри он всегда понимал, что запертым оказаться, возможно, было бы и полезно. Потому что когда он испытывает такие всплески эмоций, то обязательно огребает проблем, становясь совсем уж прямолинейным и борзым. Но сегодня плевать. Сегодня он имеет право.       Он вспомнил внезапное лицо Пола, когда случайно ляпнул про Стюарта и любовь. Джон тогда не стал уточнять, что одно время действительно подозревал: Стю к нему неровно дышит. Но этого и не понадобилось. Полу, чтобы скривиться, хватило и одной неоднозначной фразы. Отреагировал он на это моментально, как обученный пёс, услышавший свист.       Ну конечно. Приличный, милый мальчик, гордость школы и любимчик девчонок, перетрахавший, наверное, как минимум половину дозревшей части студенток. Один из тех, кто ни за что не перепачкает свою драгоценную репутацию, связываясь и даже просто дружа с педиком.       Хотя Джон себя таковым не считал. Ему нравилась Синтия, ему нравились другие девчонки, что кидались на шею. Любил веселиться с ними в кабинках и коридорах клубов. С этим проблем не возникало никогда. Но и парней он никогда не переставал замечать. Одно время не понимал, а потом вырос, оброс определёнными, удачно просвещёнными знакомыми, что объяснили ему, как это работает на самом деле, – не так, как об этом трещат в новостях. Что это, в общем-то, ничем почти не отличается. Просто если тебя это заводит, то в этом нет ничего такого.       Так что когда Джон стал думать о том, что ему, возможно, небезразличен Стюарт, единственной его досадой стало только то, что у Стю была Астрид. Стю очень уважал Джона, но просто крышесносно любил Астрид, свою девушку, что училась с ним в одном колледже, на курс старше.       Но Астрид нравилась и Джону. Как подруга. Она здорово фотографировала и часто кормила его и ребят из группы какими-то вычурными высокими бутербродами по рецептам своей семьи – те все были приезжими из Германии. Он не мог представить, чтобы ненавидел её. Тем более так, как ненавидел Джейн. У него не вызывало обиды то, что Стюарт проводит время с Астрид.       А сейчас, когда появился Пол, когда он теперь собрался идти со своей рыжей в кино, Джона прямо-таки распирало. От злости, от обиды, от отчаяния. За эти недели ему показалось, что Пол целиком и полностью его. Он даже перестал тусоваться со своим мелким приятелем, с этим Джорджем. Джон не расспрашивал, но видел, как Пол, с улыбкой вспоминая друга, сразу мерк. Поссорились, наверное. Не важно.       Важно было то, что Пол чем-то запал ему в душу. Прямо-таки впечатался везде, где только мог. Этим своим смехом, своей правильностью, что часто – только в присутствии Джона – рушилась, обнажая такого живого, такого настоящего, такого дышащего Маккартни. А ещё он был красивым. Таким красивым, просто до боли, до дрожи, до моментального вскипания крови. Почти ангельски нежным – большущие, невинные телячьи глаза, длинные ресницы, округлое лицо, гладкая, светлая кожа, тёмные, такие мягкие на вид волосы, маленький рот, компенсируемый пухлыми губами.       И за всей этой невинностью скрывался демонёнок. Острый, самолюбивый, до жути капризный. Тоже почти женственный – Пол часто дул губы, топал ногой и почти истерил, совсем напоминая строптивую дамочку.       И при всей своей прекрасности – такой недосягаемый. Всеми любимый.       Джону было важно быть единственным. Он до паники боялся, когда у близких людей появлялись потенциально лучшие люди, чем он сам. Даже когда Мими вдруг решила подселить в соседнюю комнату какого-то студента-квартиранта. Джон тогда через время заметил, что те стали пить чай вместе, да и сам этот студент был весь из себя порядочный мальчик, будущий врач. Тогда он его изжил – долбил по гитаре по ночам, съедал еду с его полки на кухне, оставлял в раковине горы грязной посуды, «случайно» опрокинул на его библиотечный учебник по анатомии бутылку пива. И Джон знал, что этим обрекает и без того одинокую, гордую Мими на продолжение одиночества. Ему было стыдно. Но так было спокойнее.       Он знал, знал насколько плох, и был уверен, что независимо от ситуации, все его поступки будут явно перевешивать на чаше весов сторону того, что его хорошо бы сместить на более приятный глазу вариант.       И сейчас он ткнулся в то же самое. Пол, видимо, действительно не стал пачкаться в луже грязи под названием «Джон Леннон». Высоко вздёрнул нос, перешагнул её и направился к своей чистенькой и капризной девочке.       Джон зашёл в какой-то случайный двор, сел на холодную скамейку и уставился в серое небо. В груди горело, ныло, пульсировало. И он не знал, как это выключить. Не знал, как перестать чувствовать то, что чувствовал.       Потому что правда была проста и ужасна одновременно: Пол Маккартни от чего-то стал ему нужен. По-настоящему. Не как друг, не как напарник. Как воздух. Как наркотик.       А Пол выбрал репутацию и пятничное кино с рыжей стервой.