spoil it all

в четверг аластор достаёт свежее мясо и всё утро проводит за его разделкой: вдумчиво изучает прослойки жира, следит мышечные перегородки остро заточенным ножом, отделяет мясо от кости, фасует по пакетам. в другой комнате пыльно скрипит под иглой довоенный медленный джаз, и, увлёкшись, он иногда напевает особенно красивые фрагменты себе под нос. винсент наблюдает за ним, облокотившись на дверной проём. медитативность движений, звуков, расслабленность его лопаток, сила, с которой он орудует тесаком, и спокойная уверенность, когда тесак сменяется обвалочным ножом, оставляют в груди пудровую лёгкость, едва заметную теплоту, толкающую в рёбра. винсент ловит себя на улыбке, на чувстве поразительного сытого спокойствия. на чём-то, что в его прошлой жизни называли словом «любовь». во вторник, вернувшись за полночь из паба, чуть размазанные алкоголем, они заговорили про секс. аластор затягивался одной на двоих сигаретой, бросая пепел на остывший город, пока размышлял об эротике, философии обнажённого тела, поцелуя, граничащего с укусом, разница в глубине касания. огонёк сигареты, слишком слабый, чтобы осветить его лицо, оставался торфяным пожаром на краю его глаз. от холодного воздуха винсент мелко дрожал, согреваясь о витальность темы и короткие касания чужих пальцев в момент передачи сигареты. они тогда, как обычно, не сошлись во мнениях. аластор слушал, как приятно вызывать в другом человеке дрожь, с ироничной улыбкой, не отводя от винсента глаз. винсент, распаляясь, увлекался рассказом о наслаждении забирать у другого контроль над его телом, в то же время отпуская его над своим; сколько терпкой, как гнилые яблоки, сладости в неподдельной реакции другого на тебя; сколько в этом искренней, оголённой, первородной любви. — тебе — тебе, ал, понравится, я готов спорить на это, — его смеющиеся глаза закружились звездопадом, внизу живота потянуло, — я готов тебе доказать. — не донимай меня, — отмахнулся аластор. не отвернулся, продолжая смотреть с лаской охотника к зверëнку. позволил ещё поговорить, воссоздать перед глазами воспоминания о любовниках, разделяющих страсть. винсент, согревшись, дрожал уже от желания этих ягодных фантомов, но на прощание аластора отреагировал отрицательно. — я не хочу уходить. — ты же знаешь, — аластор затянулся, — мне всё равно. ты давно ни с кем не встречался. — я не хочу ни с кем встречаться, — он выдохнул в вечерный морозный воздух. ощущение счастья искрилось внутри, — ты говорил, что научишь меня на пианино. аластор засмеялся, стряхивая пепел щелчком. внимательно посмотрел на винсента. — ты слишком пьян, чтобы учиться на пианино. — тогда просто послушаем… что ты там любишь слушать? синатру? — аластор, теряясь взглядом в перспективе города, покачал головой. — правда, ал. я хочу остаться. и он остался. ничего не произошло. ближе к рассвету аластор сварил им кофе, сводящий скулы кислостью, и винсент заснул на диване в его гостиной под тихое, исходящее шипение граммофона. проснулся ближе к началу рабочего дня, укрытый пыльным пледом, со стаканом колы на кофейном столике. аластор к этому моменту уже ушёл. потом была среда, позорный проигрыш в джин-рамми, домашний сазерак, джордж гершвин в четыре руки, потом — в две, у винсента свело с непривычки кисти, и аластор сыграл сам другую мелодию, техничнее, быстрее, свободнее. смотреть на него из удобного кресла было исцелительно. из его квартиры не хочется уходить — и он не гонит. винсент исчезает из своей жизни, не отвечает на звонки друзей. наблюдает, как the man i love — конечно, он узнал ту композицию — исключительно хорош в разделке мяса. лезвие, основание ладони, пальцы. закатанные по локоть рукава. фартук, подвязанный на талии. брюки. винсент, смелея (сходя с ума?), становится за его спиной. видит, что аластор его заметил, но ничего не делает. последние части туши отправляются в пакеты, на доске остаётся только толстый кусок идеального стейка. аластор откладывает нож, косится на винсента через плечо. — что ты делаешь? — просто смотрю, — винсент опускает ладони на его бёдра, впервые прикасается к нему. аластор замирает, скашивая глаза на чужие руки. ничего не говорит. принимается обрабатывать мясо. винсент, задерживая дыхание, медленно скользит рукой за спину, по краю брюк. аластор длинно выдыхает, когда чувствует, как пальцы касаются позвонков через тонкую рубашку, ведут вверх и вниз костяшками, поглаживают самыми подушечками ближе к пояснице. вытягивают рубашку из брюк. — уверен? — переспрашивает он, поворачивая голову. винсент вместо ответа пробирается ладонью под рубашку, касается кожи, проминает по обе стороны от позвоночника. аластор едва заметно подаётся вперёд к столешнице. зажимает нож в кулаке. всё, что видит винсент — его руки и профиль, напряжённые брови, вставшие волоски на шее. чувствует он гораздо больше: жар в собственных пальцах, мелкие удары сердца. скатывающуюся по спине аластора каплю пота. мурашки на его коже. кончиками пальцев он спускается за край брюк, на крестце останавливается и синхронно с аластором задерживает дыхание. кожа становится горячее, пульс подскакивает моментально. хочется что-то сказать, но во рту пересыхает. всё, что он может — проводить большим пальцем по пояснице. они встречаются взглядами, винсент, прижимаясь губами к его плечу, смотрит сверху вниз в его потемневшие глаза, напряжённые брови. желание — узнать, как далеко оба могут зайти. винсент достаёт руку, облизывает средний и указательный пальцы, и, не разрывая зрительного контакта, опускает снова, теперь ниже, проходя между ягодиц. аластор резко отворачивается, подаётся бёдрами вперёд, уходя от касания. задерживает воздух в рёбрах, крепче опирается руками на столешницу. сглатывает, — винсент упирается лбом ему в плечо, чтобы не перегреться раньше времени. спустя время, привыкнув и дав привыкнуть аластору, он погружается глубже, физически ощущая каждую секунду, которой медлит. аластор склоняет голову, кожа натягивается над седьмым шейным позвонком. его напряжение чувствуется в очертившихся лопатках, в побелевших костяшках рук; винсент, переключая его внимание, второй рукой проводит по рёбрам, по ключицам, разминает плечо, не останавливаясь, и постепенно становится легче. винсент растворяется в чужом опыте. не чувствует ни части себя, кроме раскалённой головы и расшатанной грудной клетки; аластор больше не смотрит на него, прячет взгляд в разделочной доске, ноже, который всё ещё сжимает в руке. не допускает ни звука. — всё хорошо? — спрашивает винсент почти не слышно и тут же достает до точки. аластор, взмыкивая, резко дёргается вперед, бьётся бёдрами о столешницу. инстинктивно опирается ладонью на стену перед собой, нож выскальзывает из руки, глухо бьётся о доску. зрение сужается до частей его тела, и винсент видит только подсохшую рыжую кровь, скользящую между пальцев, сбегающую тонкими струйками по фартуку вниз. и это становится щелчком, возвращающим винсента в своё переполненное, перегревшееся тело, реагирующее на эмоции в десять раз ярче, чем на касания. дышать становится тяжело, он делает это через рот. свободной рукой гладит аластора по шее, осторожно запрокидывает его голову, переходит на затылок, оттягивая за волосы себе на плечо. аластор смотрит на него укоризненно, но его тело говорит об обратном. винсент зачесывает назад чёлку, налипшую ему на глаза. — мне не нравится. — уверен? — винсент специально давит на чувствительное место, приходя в восторг от крупной дрожи, проходящей по чужому телу. — извини. аластор, открывая влажно блестящие глаза, отрицательно качает головой. хочет сказать что-то ещё, но задыхается в новой волне тока, снова склоняется над столешницей. винсент пропускает его волосы между пальцев. — пожалуйста, ал, — шепчет на ухо, — тебе нравится. аластор проваливается в лопатки, делает отрицательное движение головой, но не заканчивает его. винсент касается носом его шеи над самым воротником, где волосы сильнее вьются от влаги. прислоняется лбом. замирает, только сейчас улавливая треск закончившейся пластинки в соседней комнате. ему хватает ещё пары движений и крепкого объятия поперёк тела, чтобы аластор промычав, сдался: изломанные напряжением линии смягчаются, он опускает локти на стол и прячет лицо в ладонях. от наступившей тишины — даже пластинка замолчала — становится неуютно, будто винсент забыл сказать что-то важное. чувство вины накатывает неожиданно, одномоментно. даже провести ладонью по пояснице на прощание становится неловко, потому что аластор молчит, и это, наверное, страшнее, чем если бы он злился. винсент делает шаг назад, освобождает его от своих ладоней, своей груди и ног. останавливается, ожидая, когда тот обернётся с тирадой, и винсент будет готов её выстоять и извиниться за всё, объясниться, вернуть спокойствие, которое оба ещё чувствовали двадцать минут назад. аластор, постояв пару минут, проводит ладонями по глазам и тянется за морской солью — для мяса.