Сыновняя благодарность

Подвал пахнет сыростью, железом и чем-то сладковато-гнилым, старыми винами, которые Бартемиус-старший когда-то держал для важных гостей. Теперь здесь только один гость. Барти стоит в дверях, опираясь плечом о косяк. Свет единственной лампы падает косо, выхватывая из темноты цепи на запястьях отца — не слишком короткие, чтобы он мог сидеть, но достаточно тугие, чтобы не дотянуться до двери. Отец сидит на старом матрасе, спина прямая, как на допросе, мантия разорвана на плече, воротник в крови, но взгляд всё тот же. Глупый старик, все еще смотрит на него так оценивающе, как будто это не плен, а очередной зал суда. Только теперь вместо судьи, Визенгамота и Азкабана — он сам, Барти Крауч-младший, в одном лице, и от этого его еле ощутимо трясет и подташнивает от предвкушения. Дверь закрывается с тяжёлым лязгом, и Барти пританцовывая заходит внутрь. — Ах, отец… — говорит он почти ласково, но голос дрожит, а сам он скалится своей коронной ухмылкой. — Империо нашего Лорда перенести не так-то просто, — он позволяет себе мерзко усмехнуться. — Тебе нужно будет хорошо, очень хорошо отдохнуть… Отец поднимает голову медленно. В запавших глазах его сквозит только глубокая, до костей, усталось, и Барти сдерживает себя, чтобы не наброситься на него прямо сейчас. — Ты мог меня убить в лесу, — произносит он ровно. — Зачем ты меня сюда притащил? Барти улыбается уголком рта почти по-детски, язык рефлекторно скользит по губам, и он выдыхает. Подходит ближе, присаживается на корточки прямо перед отцом, чтобы их лица оказались на одном уровне. Он протягивает руку и проводит пальцем по щеке отца, там, где ещё не высохла кровь от падения, и запускает пальцы в волосы, заставляя смотреть на него, только на него. Не в отчеты, не на Министерство, нет, только на него, своего собственного сына. — Потому что убить — это слишком быстро, — мурлычет Барти. — А я хочу, чтобы ты видел меня. Чтобы ты наконец-то понял, что у тебя был сын, и теперь он вернулся. Жаль только, что это уже не твой послушный мальчик, которого ты держал под Империусом, правда? Отец не отводит взгляд. Только зрачки расширяются от едва скрываемого страха. — Ты думаешь, это месть? — спрашивает он тихо. — Ты болен, Бартемиус. Их дыхание смешивается. Барти скалится, демонстративно проводя пальцем по нижней губе отца, потом облизываясь. — Может быть, — он приподнимает брови. — Но эта болезнь от тебя, отец. Никогда от гнилого дерева не родятся здоровые плоды. Так и ты прогнил изнутри. Глава отдела международного сотрудничества, а ведь отказываешься признаться, что ты хочешь своего сына… — Я не…! — Отец резко дёргается, пытается отстраниться, но Барти рывком хватает его за подбородок. — Не дёргайся, — тянет он ласково, опять облизывая губу и выдыхая. — Ты же знаешь, как я злюсь, когда ты сопротивляешься. Он наклоняется и целует отца, пробует на вкус совершенно не по-сыновьему, язык скользит по губам, но отец держит зубы крепко сжатыми, замирает, будто парализованный, только дыхание становится тяжелее. Барти отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза, и прижимается лбом к его лбу. — Видишь? — шепчет он, поигрывая значком на мантии отца, но голос быстро срывается в шипение. — Теперь ты видишь во что превратился твой любимый сын? Подумай только, что могло бы случиться, если бы ты хоть раз повел себя, как отец, а не как сраная канцелярская крыса. Отец закрывает глаза. — Ты не сын мне больше. Барти улыбается — широко, счастливо. — Отлично. Значит, я с чистой совестью могу сделать то, что хочу. Это ведь ее будет… аморально? — он снова разводит губы в безумной улыбке, не может удержаться от того, чтобы не облизнуться, шумно сглатывает поступившую слюну, и отстраняется, чтобы посмотреть на результаты своей работы. Легендарный Бартемиус Крауч, глава черт знает скольки магических инстанций и по совместительству его родной отец, сейчас сидит на матрасе, спина всё ещё прямая, но он уже устал дёргаться. Мантия разорвана на груди, воротник в пятнах крови и пота, дыхание тяжёлое, и выглядит он сейчас лет на десять старше. Он смотрит вверх, в глаза сыну, и в этом взгляде нет ничего, кроме бесконечной усталости. Барти хватает отца за подбородок двумя пальцами, заставляет запрокинуть голову, и ему абсолютно сносит голову от вида. Жалкий, жалкий старик. Кожа отца под пальцами горячая, щетина успела отрасти за несколько дней, что он тут его держит. Подумать только, великий Бартемиус Крауч, и небритый! Барти выдыхает почти завороженно, хватая его за шею. Кадык ходит под большим пальцем, когда отец сглатывает. — Ты всегда смотрел на меня сверху вниз, — улыбается Барти. — Теперь посмотри снизу вверх. Тебе идёт. Отец пытается отвести взгляд, но Барти сжимает сильнее, ногти впиваются в кожу. — Нет, не отворачивайся. Ты же меня учил смотреть в глаза, когда говоришь правду. Вот и смотри. Он отпускает подбородок, но тут же хватает за короткие волосы, тянет голову назад, почти прижимая к стене. Отец шипит сквозь зубы, но Барти не даёт ему и слова вставить, опуская руку ему на грудь и с силой сжимая, из-за чего отец морщится едва заметно. — Я чувствую, как бьётся твоё сердце, отец, — смеется Барти, проводя большим пальцем по коже, слегка царапая. — Ты боишься? Или просто стареешь, хмм? Старик молчит. Только дыхание становится чаще. Барти опускается на колени между раздвинутых ног отца. Цепи позволяют ему сидеть, но встать или развернуться он при всем желании не сможет. Барти кладёт ладони на его бёдра, сжимает ткань мантии, тянет вверх, оголяя ноги до колен, бледные, в синяках от цепей, вены проступают синими нитями. Барти проводит пальцами по внутренней стороне бедра вверх, почти до паха, и довершает легким, но звучным шлепком. — Ты всегда говорил, что я должен быть послушным. Что мужчина должен контролировать себя. А теперь посмотри на себя, отец, — Барти закусывает язык, как будто это может унять шум крови в ушах. — Ты уже не контролируешь ничего. Он наклоняется, прижимается губами, там, где кожа тонкая, почти прозрачная. Целует коротко, потом дольше, оставляет влажный след языком. Отец напрягается, лицо каменеет, дыхание срывается. Он делает попытку оттолкнуть Барти, но цепи держат крепко, и его запястье застревает в наручнике под неестественным углом. — Бартемиус! Прекрати немедленно, — хрипит отец сквозь зубы, но видно уже, как медленно, но верно Железный Барти начинает сдаваться. — Это отвратительно! Барти поднимает голову, смотрит снизу вверх — глаза блестят, губы влажные. — Отвратительно? — переспрашивает он с истерическим весельем. — А держать собственного сына под Империусом двенадцать лет не отвратительно? Ты считаешь, это было правильно? Это было отцовской любовью? Он снова наклоняется, кусает кожу — не сильно, но достаточно, чтобы отец дёрнулся. Потом лижет то же место, как будто извиняется. Руки скользят выше, расстёгивают остатки мантии на груди, и отец резко отшатывается назад, ударяясь головой о холодную стену. — Аккуратнее, отец, — шепчет Барти, проводя языком по ключице, поднимаясь к шее. — Ты же не хочешь, чтобы я остался сиротой в таком юном возрасте? Он прижимается всем телом — грудь к груди, бедра к бёдрам. Отец пытается оттолкнуть, но цепи коротки, а сил уже нет. Барти опускается перед отцом на колени, между его раздвинутых ног, цепи слегка позвякивают, когда старик пытается рефлекторно сжать бёдра. Лампа сверху бьёт прямым светом, выхватывает каждую каплю пота на висках. Отец дышит тяжело, грудь ходит ходуном, но он не сводит глаз с Барти, который возится с его мантией и наконец откидывает ее, открывая бедра. Барти ухмыляется, доставая отцовский член — мягкий, сморщенный, кожа почти прозрачная, вены проступают синими нитями. Ни малейшего намёка на эрекцию, ни капли крови, которая могла бы прилить. Барти застывает надолго, разглядывая это неожиданное зрелище. Губы растягиваются в издевательской умильной улыбке, и он невольно облизывает нижнюю губу. — Это возраст? — спрашивает он, щелкая большим пальцем по головке. — Старый стал. Устал. Или ты просто не хочешь меня, отец? Отец сглатывает, кадык дёргается. — Отпусти, — приказывает он, но Барти не обращает на него внимания. — Не встаёт, — произносит он с лёгким удивлением в голосе. — Совсем. Даже не шевельнулся. Он кладёт ладонь на вялую плоть, медленно проводит вверх-вниз — раз, второй, третий. Ничего, только тихий шорох кожи о кожу. Барти наклоняется ближе, что нос почти касается основания. Запах, кисловатый с примесью пота и чего-то металлического, заполняет ноздри, заставляя поморщиться. Барти выдыхает прямо на кожу, смотрит, как мошонка чуть морщится от тепла, но больше ничего не происходит. Он проводит языком по всей длине от основания до головки, цепляет редкие седые волоски на лобке, оставляя влажный, блестящий след, а затем берет в рот целиком. Соленый, старческий привкус отзывается на языке, и Барти едва ли не давится подступающей волной тошноты. Даже сейчас тело предает его. Губы Барти смыкаются вокруг мягкой кожи, язык обводит головку круговыми движениями, пытаясь вытянуть хоть каплю жизни. Ничего. Только тихий, влажный звук и тяжёлое дыхание старика. Барти наконец отпускает свои тщетные попытки, смотрит вверх. Глаза отца закрыты, щёки пылают от жгучего, невыносимого стыда. Слёзы скатываются по вискам, тонкие, почти незаметные. — Плачешь? — Барти приподнимается на колени чуть выше, приближаясь губами к его уху, но отец немедленно отшатывается, как от прокаженного. — Уйди… Нет, уйди! Ты же этими губами только что... Теперь Барти Крауч-старший смотрит на него с нескрываемым отвращением, и, кажется, от его манипуляций отца тоже начинает мутить. Барти игнорирует его, оставляет мокрую дорожку на щеке отца, слизывает соль языком. Отец вновь делает тщетную попытку оттолкнуть его, тяжелая цепь бьётся о стену с оглушительным грохотом, заставляя взвинченного до предела Барти вздрогнуть. Барти наклоняется, прижимается губами к уху отца, шепчет прямо в слуховой проход: — Совсем не хочет просыпаться, да? — шепчет он похотливо, потираясь своим уже твердым до боли членом о бедро отца. — Даже когда я трогаю… Барти сжимает пальцами вялую плоть, тянет, но член остаётся мягким, безвольным, только дыхание отца сбивается, как будто ему больно даже сделать вдох. Отец закрывает глаза, сжимает губы в тонкую линию. Голос выходит хрипло, почти беззвучно: — Прекрати. Барти не прекращает. Он вновь целует отца, впиваясь в губы, и вновь тот не отвечает, просто терпит, как терпел всё это время. Барти отстраняется, слизывает кровь с губ отца: тот, похоже, прокусил себе губу, пока Барти возился с его вялым членом. Зато у самого Барти всё обстоит иначе. Его член стоит твёрдо, болезненно напряжённый, головка уже влажная, капля смазки проступает на кончике. Он обхватывает горячий, пульсирующий ствол ладонью, ощущая под пальцами выступающие вены. Барти дрочит медленно, глядя на отца широко распахнутыми глазами, в которых не осталось ничего, кроме того, пожирательского безумия. Вот, смотри, у меня получается. У меня встаёт. У меня всё работает. Он ускоряет руку, сжимает сильнее, головка скользит в кулаке, дыхание сбивается. Отец пытается отвернуться, но Барти видит слёзы, стыд, отвращение и что-то ещё, от чего у него внутри всё сжимается сладко: бессилие. Полное, абсолютное бессилие. Он кончает резко, с рваным выдохом, семя выстреливает горячими толчками на мантию отца. Барти прижимается лбом к виску старика и содрогается всем телом, выдавливая последние капли, потом также резко отшатывается все с той же маниакальной улыбкой. Он наконец отпускает несчастного Барти-старшего, поправляет брюки, смотрит сверху вниз: член отца по-прежнему мягкий, даже не дрогнул. — Видишь, отец? — шепчет он. — Я всё ещё могу, потому что я живой. А ты — уже нет. Барти смотрит вниз с торжествующей улыбкой, готовый сказать ещё одну колкость, ещё раз ткнуть в эту беспомощную мягкость, но отец вдруг удостаивает его взглядом, ясным, как в лучшие годы в зале суда. Он поднимает голову, насколько позволяют цепи, и произносит только: — Ты всё ещё ждёшь, что я тебя полюблю, Бартемиус. Барти замирает. Улыбка сползает с лица. Глаза расширяются, зрачки сужаются до точек. Он хочет что-то сказать, но выходит только короткий, сдавленный звук, будто воздух застрял в горле. Кулаки сжимает так, что костяшки белеют. — Что ты сказал? — голос Барти срывается, становится выше, почти детский. — Что ты… сказал? Отец откидывает голову назад, упирается затылком в стену и больше не говорит ни слова. Барти стоит ещё мгновение, потом дёргается как от пощечины и практически выбегает из камеры. Дверь хлопает за ним с оглушительным гулом. — Уходи, — цедит ему вслед отец, и Барти на секунду видит, как желваки играют на скулах. — Я устал от тебя. Уходи и не возвращайся.