A Rivalry Worth Recalling

(3 года назад. Сае: 15 лет, Банни: 16 лет) Прошел год… Целый год я изнурял свое тело и разум до предела, но ничего не изменилось. Когда Сае согласился на участие в беспощадных тренировках Луны, он ожидал, что разрыв в мастерстве между ним и Иглесиасом хотя бы немного сократится к их следующему матчу — так прогресс получил бы видимое подтверждение, став наградой за столь яростное развитие своих способностей. Но когда пришло время решающего противостояния сезона между Реалом и Барчей, Сае даже не представилось возможности попытаться превзойти Иглесиаса. Как и все печально известные столкновения между Реал Мадридом и Барчей, их долгожданная игра активно рекламировалась и была окружена ажиотажем. Луна даже предложил свою помощь в качестве временного тренера на боковой линии, но, к всеобщему шоку, Иглесиас так и не ступил на поле. Поначалу Сае просто предположил, что его странноватый соперник разминается где-то в стороне от основной группы академии Барчи. Но когда Сае закончил невыразительную перепасовку с Луной в рамках разминки, он заметил до ужаса знакомую копну всклокоченных белых волос среди запасных Барчи на скамейке. Сае нашел это зрелище одновременно слишком хорошим, чтобы быть правдой, и абсолютно нелогичным. Даже если бы Иглесиас в одночасье разрушил свою репутацию — чего, на удивление, не произошло — Барча всё равно выставила бы своего нападающего мирового уровня в стартовом составе. И всё же Иглесиас пытался слиться с остальными запасными игроками, кутаясь в огромную куртку и сидя спиной к Сае. Младший нападающий был в полном недоумении: почему его дерзкий соперник, который обычно шел ему навстречу, теперь всячески его избегает? Сае начал мучительно сомневаться: неужели его позорное поражение в прошлой игре привело к тому, что Иглесиас потерял всякий интерес к противостоянию с ним? Но, видя подозрительную картину — Банни в пальто, несмотря на палящую летнюю жару, — Сае, пытаясь успокоиться, предположил, что его соперник просто заболел, и у него нет другого выбора, кроме как просидеть весь матч в стороне. В отчаянной попытке добиться ясности, младший нападающий совершил глупость, решив спросить Луну, знает ли тот что-нибудь. Однако отпрыск благородного семейства, как и ожидалось, разразился приступом неприятного смеха, узнав об отчужденном поведении Иглесиаса. — Похоже, ты наскучил своему сопернику настолько, что он решил не участвовать! Кажется, у тебя нет другого выхода, кроме как тоже просидеть этот матч на скамейке! Если Иглесиас не считает тебя достойным вызова, значит, ты не имеешь права соревноваться~ Даже шесть месяцев спустя Сае помнил каждое слово этой унизительной лекции Луны. Его оставили в запасе на финальную игру второго сезона только потому, что Иглесиас решил пропустить матч по неизвестной причине, которую Луна уверенно списал на слабость самого Сае. Тот утверждал, что победу нужно заслужить. И несмотря на разочарование от прозябания на скамейке, пока Луна насмешливо изводил его на протяжении всего матча, игра без Иглесиаса принесла бы лишь чувство неудовлетворенности. В итоге битва академий Реала и Барчи закончилась вничью, так как оба ведущих нападающих отсутствовали и не могли привести свои команды к победе. Но сегодня Сае надеялся на иную судьбу: наконец настал матч открытия его третьего сезона против Барчи. Выйдя на знаменитое поле своего домашнего стадиона, он первым же делом начал искать глазами своего соперника, в надежде, что тот примет участие в игре. Луна, к счастью, согласился наблюдать за матчем с трибун заполненного до отказа стадиона, избавив Сае от своих оскорбительных рассуждений и лишнего давления, которое подросток просто не смог бы выдержать наряду с колоссальной важностью победы над Иглесиасом. Это дало разуму Сае крупицу ясности, пока он сканировал поле в поисках приметного форварда. Из-за легкого дождя, падающего на блестящую траву, обзор был затруднен, но Сае едва мог различить игроков академии Барчи, проводивших разминочные упражнения на противоположном конце поля. В животе начало зарождаться знакомое чувство тревоги, когда он не обнаружил Иглесиаса в толпе атлетов. Сае уже был готов проклясть собственную никчемность, как вдруг звук мяча, рикошетящего от стены стадиона, вырвал его из пучины самобичевания. Он резко повернул голову на звук, чувствуя смесь облегчения и внутреннего конфликта: его глазам предстало удручающее зрелище — Иглесиас разминался в одиночестве, подавленно пиная мяч в стену каждый раз, когда её бездушная поверхность отбивала его обратно. Позиция нападающего — это сердце любой команды, но энергия Барчи, казалось, расцветала именно тогда, когда их главного форварда не было рядом. Глаза Сае сузились от неопределенности при виде этой печальной картины: его промокший соперник тренировался в одиночестве. Он внутренне ругал себя за жалость к тому самому атлету, который превратил все его собственные усилия на поле в жалкое зрелище. Обычно Сае игнорировал обособленных игроков, особенно если причиной изоляции было «заразное» раздражающее присутствие Банни. Но сейчас Иглесиас не излучал ни капли высокомерия, и это отсутствие попыток досадить злило Сае еще больше. Младший нападающий сжал кулаки от растущего разочарования и скрытой тревоги, направляясь к одиночке. Голова Иглесиаса повернулась в тот самый миг, когда тяжелые шаги Сае достигли его слуха. В глазах Банни промелькнула тень трепета, когда он посмотрел в сторону Сае — будто боялся встретить призрака, которого видит только он. Но его тревога быстро сменилась привычным тусклым безразличием, стоило ему осознать, что гневные шаги принадлежат Сае. Младший нападающий не удивился этой холодности, особенно учитывая, что в их последней схватке он не оправдал ожиданий старшего. Но когда безразличие Иглесиаса переросло в чистую неприязнь, Сае опешил. Это я должен сверлить взглядом этого чертового кролика… Куда, черт возьми, делась его раздражающая легкомысленность?! Сае не находил логического объяснения внезапной ненависти Иглесиаса, поэтому предположил, что соперник просто начал очередную из их психологических игр. Сае не собирался отступать перед этим презрительным взором; он нахмурился в ответ, пока Иглесиас приближался к его растерянной, но всё еще высокомерной фигуре. Но вместо привычной подначки или дерзкого вызова, Иглесиас намеренно задел Сае плечом, проходя мимо. Этот жест отравил решимость Сае горечью. Глаза Сае расширились от крайнего недоумения, пока Иглесиас безучастно шел к скамейке Барчи. Шок юноши только усилился, когда он заметил там знакомую шевелюру желтых волос. В отличие от прошлого матча, где Реал «осчастливили» присутствием Леонардо Луны в тренерском составе, теперь команду академии Барчи сопровождал их лучший профессиональный нападающий. Сае мог бы предположить, что появление двух звезд мирового уровня — это какая-то внутренняя шутка между извечными соперниками Лавиньо и Луной. Но, учитывая их полярную динамику, состоящую лишь из соревновательной ненависти, Сае сомневался, что между ними возможны дружеские шутки. В прошлый раз Луна развалился на скамейке как полноправный хозяин, раздавая приказы и остроумные оскорбления. Лавиньо же, напротив, стоял со скрещенными руками и несвойственным ему осторожным выражением лица, напоминая стража, ищущего нити марионетки, которые нужно обрезать. Если Луна был кукловодом Реала, то Лавиньо был защитником Барчи, сканирующим поле в поисках любых стен, мешающих свободе его игроков. За чем — или за кем он следит? Игра еще даже не началась, а Лавиньо выглядит более сосредоточенным, чем тренеры Барчи. Сае продолжал изучать бдительное поведение Лавиньо, не понимая, почему обычно расслабленная мировая звезда ведет себя как самопровозглашенный охранник. Но его наблюдения прервались, когда пугающий вид мужчины сменился приветливым, стоило Иглесиасу подойти к боковой линии. Сае не слышал, о чем они говорили, но Лавиньо жестикулировал в сторону разминающихся игроков, словно тщетно пытаясь убедить Иглесиаса присоединиться к ним. Однако Банни пренебрежительно отошел от профи, направляясь к позиции форварда. Лицо Лавиньо осунулось; он побежденно опустился на скамью, вновь вернувшись к состоянию боевой готовности. Да что, черт возьми, с этим Кроликом…? Сначала он пропускает прошлый матч, а теперь этот ублюдок отталкивает всех, как бракованный магнит! Сае яростно зашагал к своей позиции, твердо решив выбить всю эту горечь из бессердечного Иглесиаса, что бы ни было причиной его резкости. Неужели наша последняя битва настолько ему наскучила? Не настолько же, чтобы разочарование превратилось в презрение! Сае бросил на Банни требовательный взгляд, встав напротив него. Он безмолвно обещал победу, пока команды готовились к свистку. Эти двое были известны своим взаимным запугиванием перед игрой — это был обмен обещаниями, которые мог выполнить только сильнейший. Но на этот раз Иглесиас не ответил дерзким вызовом. Вместо этого он смерил Сае смертоносным взглядом и прижал мяч ногой так яростно, будто это была голова Сае на серебряном блюде. Он как одержимый… от него исходит жажда убийства, которая ему не принадлежит. Сае никогда не видел Иглесиаса таким пугающим, и ему всё еще было трудно воспринимать всерьез злобное выражение лица обычно несерьезного форварда. Но в тот момент, когда Иглесиас рванул с мячом на бешеной скорости, всё беспокойство Сае сменилось отчаянием. Он бросился в погоню за ядовитым нападающим, используя темп, отточенный суровыми тренировками Луны. Ноги Сае не стали достаточно сильными, чтобы не чувствовать жгучей боли в мышцах — он просто достаточно онемел, чтобы игнорировать её. Презирая собственные пределы, младший нападающий приближался к пугающе молчаливому Банни. Он больше не играет так, будто мы соперники… Для него я — просто очередное препятствие, которое нужно раздавить! Скорость Сае росла, пока Банни полностью игнорировал его приближение. С ужасом Сае наблюдал, как старший нападающий тратит время и силы на то, чтобы выманить защитников Реала, а затем демонстративно уничтожить их. Такой высокомерный стиль игры… это совсем не тот Иглесиас, которого я знаю! Обычно Иглесиас безразлично обходил защиту Реала, не видя смысла в том, чтобы унижать оппонентов, которые и близко не стояли с ним по уровню мастерства. Но сейчас Банни наслаждался тщетной борьбой каждого игрока, преграждавшего ему путь. Он вызывающе приманивал защитников, прежде чем прорваться сквозь них. Ублюдок даже нагло перебросил мяч через игрока, который поскользнулся на грязи, и издевательски перепрыгнул через него. Сволочь… Да что на него нашло?! — Чертов Банни! — яростно крикнул Сае, приближаясь почти на расстояние вытянутой руки. Иглесиас слегка повернул голову, бросив на него безучастный взгляд. Сае стиснул зубы: их взаимное уважение рушилось, обнажая фундамент из необузданной обиды. Я не приму твою ненависть, Банни! Нас связывает не ненависть — каким бы невыносимым противником ты ни был! Наше соперничество строится на раздражении, решимости, конкуренции и, прежде всего, на азарте. Мне не нужен еще один враг, которого я буду презирать… — Я хочу вернуть своего соперника! — потребовал Сае, выбрасывая ногу в отчаянной попытке отобрать мяч. Но вместе с уважением Иглесиас отбросил и честную игру. Когда он вонзил ногу в грязную траву, создавая выбоину, чтобы прервать погоню Сае, глаза младшего расширились от чувства предательства. Сае не успел среагировать на эту подлую уловку: скользкая яма заставила его споткнуться. Юноша вскрикнул, рухнув на промокшую землю. Он лежал, опустошенный, готовясь увидеть, как Иглесиас забьет гол, воспользовавшись обманом. Но когда Сае поднял взгляд на ворота, увиденное повергло его в смесь неверия и тревоги. Нога Иглесиаса не была занесена для удара, чтобы закрепить легко достижимый гол — нападающий замер, а его лицо исказила беспощадная ухмылка. — Соперник? — переспросил Иглесиас с притворной веселостью, стремительно сокращая дистанцию и останавливая мяч прямо перед лицом младшего юноши. Это был безрассудно рискованный и излишне унизительный жест, но на этом высокомерие Иглесиаса не закончилось. Пока защитники Реала с шумом неслись к асу академии Барчи, Банни не терял ни секунды: он отвел ногу назад и нанес удар в опасной близости от незащищенного лица Сае. Тот невольно вздрогнул от оглушительного звука удара — мяч, пущенный с максимальной силой, с невероятной скоростью вонзился в сетку. Впервые сердце Сае бешено заколотилось не от восхищения запредельными навыками Банни, а от шока из-за его полного безразличия к чужой безопасности. Его соперник всегда был невнимателен к нему, но никогда — бесчеловечен. Если бы нога Иглесиаса прошла хоть на дюйм мимо мяча, Сае могла бы ждать катастрофа — сотрясение мозга, ставящее крест на карьере. Но даже после этого безрассудного гола жажда Иглесиаса видеть страдания младшего не утихла. В тот момент, когда Сае услышал, как соперник опустился на колено и прошипел ему в самое ухо ядовитые слова, он понял: их время короткого и безобидного соперничества подошло к концу. — Ты даже не входишь в мой радиус конкуренции. Мы не соперники… ты просто навязчивый фанат, который не справляется без помощи других. У Сае отвисла челюсть от этих предательски жестоких слов. Он посмотрел на него с тенью боли, надеясь узнать в нем прежнего соперника. Но старший нападающий лишь смотрел сверху вниз с унизительным безразличием, не выказывая ни капли раскаяния, прежде чем отвернуться от поверженного Сае и вскинуть руку в праздновании гола. Однако вместо их общего с Сае секретного знака, Иглесиас фальшиво ухмыльнулся и показал «victory» — знак мира. Скорбно расширенные глаза Сае быстро сузились, узнав этот жест; замешательство на мгновение вытеснило печаль. Это же фирменный знак этого отпрыска… Как только Сае собрался сделать внутренний вывод, Иглесиас загнул средний палец, превращая «мир» в высокомерное провозглашение первого места. Подозрения Сае исчезли так же быстро, как и появились, сменившись жгучей завистью и разочарованием от притворства Иглесиаса. Сае поднялся и отряхнул грязь в тщетной попытке избавиться от чувства поражения, но в реальности лишь еще сильнее размазал её по некогда чистой форме. Он горько усмехнулся и отвел взгляд от странно празднующего Банни, переводя глаза на поле, чтобы не видеть еще большего снисхождения. Первой аномалией, за которую зацепился взгляд Сае, был Лавиньо: тот сидел с разочарованным выражением лица, несмотря на то что остальные тренеры и игроки Барчи ликовали. Если не считать отстраненности Иглесиаса, младший юноша никогда не видел, чтобы игрок не радовался забитому голу. Но всегда беззаботный Лавиньо выглядел изможденным. Озадаченный Сае начал искать своего наставника, который обычно заявлял о себе крайне шумно. Как Сае и предсказывал, Луна действительно выделялся в толпе, но совсем не так, как ожидалось. Юноша думал найти его по выражению разочарования и насмешки. Но вопреки ожиданиям, Луна хлопал в ладоши посреди моря удрученных фанатов Реал Мадрида. И он не просто вежливо признавал гол Иглесиаса — Луна выглядел совершенно и искренне заинтригованным, блаженно смеясь над продолжающим праздновать Банни. Какого черта ас Реала хвалит нашего самого опасного врага?! Он что, с ума сошел?! Сае нахмурился, вспомнив, что Луна и так безумен — он с гордостью признавался, что вид отчаявшихся лиц приводит его в восторг. Младший нападающий решил, что его дефектный наставник просто смеется над его собственным жалким состоянием, не находя других причин, по которым Луна мог бы поддерживать форварда противника, которого он никогда не встречал. Подонок… Я докажу этому самодовольному типу, что он ошибается, прямо здесь и сейчас! Сае устал и от постоянного неодобрения наставника, и от того, что Иглесиас невольно копировал унизительные повадки Луны. Юноша поклялся заставить обоих тиранов замолчать контратакой, которая впишет его имя в мировую историю футбола. Даже если всё пойдет не так, как я хотел… Сае рванул к центру поля, вспоминая уроки Луны. Он подал едва заметный сигнал партнерам по команде перед тем, как свисток судьи возвестил о начале розыгрыша Реала. Получив мяч, Сае сорвался с места, сосредоточившись не на собственном голе, а на перемещениях товарищей. Он умело обходил защитников Барчи, уже слыша за спиной характерные рывки, сигнализирующие о приближении Банни. Только подожди, ты, прыгучая обуза, — ты перестанешь смотреть на меня свысока, как только я сравняю счет. Несмотря на разницу в классе, Сае всё еще мог легко предсказать оборонительные маневры и логику Иглесиаса. Он знал, что этот долговязый ждет от него прорыва в штрафную и удара по воротам. Но Сае сейчас играл не ради своего голодного эго — он сражался за победу. А успех иногда требует жертв. Когда Банни настиг его, Сае проглотил свою гордость и расчетливо закрутил мяч в красивейший кросс. Потухшие глаза Иглесиаса слегка расширились от непредвиденного действия: он думал, что Сае нелогично бьет с острого угла, пока не понял, что это был пас. Значит, Сае действительно опустился до методов Луны… Какая посредственная шутка. Рациональные цели младшего были достаточно безупречны, чтобы заставить вялое сердце Иглесиаса биться чаще, но покорность Сае учениям Луны вызывала у него лишь тошноту. Как и всегда, жадность этого отпрыска не знает границ — он полностью уничтожил единственный стиль игры, который меня восхищал. Иглесиас сжал кулаки, глядя, как один из открытых игроков Реала принимает безупречный пас Сае. Он подавил желание поморщиться от отвращения, когда этот незначительный «теневой» нападающий забил посредственный гол. Этот ублюдок мог бы хотя бы завершить идеальный пас Сае достойным ударом… В сознании Иглесиаса каждый игрок, не обладавший виртуозной логикой Сае, был лишь второстепенным персонажем, а теперь и его некогда идеальный соперник начал сливаться с толпой серой посредственности, которую он мог стереть в порошок без всякого труда. Нет, так даже лучше… Я хочу уничтожить решимость Сае. И всё же каждое обескураживающее действие, которое Иглесиас обрушивал на Сае, приносило ему не удовлетворение, а лишь раскаяние. Он был в ярости из-за союза своего соперника с отпрыском Реала, но при этом испытывал жгучий стыд от того, что его собственная контратака не была естественной — она была заученной. Как бы сильно Иглесиас ни чувствовал себя преданным из-за решения Сае, изменившего всё, в его опустошенном теле не было ни одной по-настоящему злой кости — лишь искусственные остатки выученной жестокости, которые отравляли его естество с того момента, как оно было насильственно перестроено. Иглесиас мог притворяться, что хочет разрушить заветную мечту Сае, но единственным существом, которое он на самом деле хотел расчленить, было его собственное безжалостное тело, которое никогда ему не принадлежало. Руки Иглесиаса начали мелко дрожать от отвращения к самому себе; он инстинктивно занес ногти над участком открытой кожи, но свисток на перерыв вырвал его из этого привычного защитного механизма. Так… сейчас не время для саморазрушения. Ты посреди матча, все смотрят — он смотрит. Иглесиас опустил руку и неровно выдохнул, скрывая тревогу за маской поверхностного раздражения. Он направился прочь с поля, но внезапно почувствовал резкий рывок назад. Банни вздрогнул и обернулся с настороженным видом, но неохотно расслабился, осознав, что виновником стал Сае — с его раздражающе знакомым лицом и яростным оскалом. Понимание мгновенно пронеслось по венам Иглесиаса: он точно определил причину этого внезапного контакта. Понятно… он злится, что я не признаю его голевую передачу. Глубоко внутри Банни понимал, что практически идеальный пас Сае заслуживал похвалы, но он отказывался признавать любое мастерство, отточенное эгоистичными руками Луны. И потому Иглесиас лишь безразлично вскинул бровь, глядя на отчаянное разочарование Сае. — И что теперь, коротышка? Ожидаешь, что я буду хвалить гол, который даже не был твоим? — холодно спросил он. Хватка Сае на футболке Иглесиаса только усилилась. — Это был чертовски хороший ассист, и ты это знаешь! Я сравнял счет, и когда начнется второй тайм — я прерву твою незаслуженную победную серию.— Угроза младшего была ядовитой, но безразличие Иглесиаса оказалось невосприимчивым к этому гневному токсину. — Если тебе удастся вырвать победу, я похвалю того нападающего, который забьет решающий гол. Если ты думаешь, что я когда-нибудь стану аплодировать такому недоделанному пасу, пересмотри свои взгляды на то, что значит быть форвардом. Иглесиас не стал дожидаться реакции на ошеломленном лице Сае. Он убрал руку юноши со своей футболки с тенью затаенной нежности, которая контрастировала с его беспощадными словами. Старший нападающий поспешил скрыться, боясь, что раскаяние захлестнет его, если он увидит боль на лице Сае — боль, причиненную его собственным выученным «фирменным стилем». Он с трудом сохранял стоицизм, пока не добрался до боковой линии, надеясь избежать дальнейших расспросов. — Эй, парень… — окликнул его знакомый голос с плохо скрытой тревогой. Иглесиас надолго закрыл глаза, страшась этого разговора, прежде чем неохотно повернуться к обеспокоенному Лавиньо. — Всё в порядке? Ты там был на себя не похож… — мягко спросил мужчина, и от этих слов у подростка снова побежали мурашки по коже — от непривычного чувства и дискомфорта. Похож на себя…? Такой роли не существует — и никогда не существовало. С точки зрения безнадежности Иглесиаса, внутри его сконструированного тела не было никакого «я» — лишь строптивый пес, потерявший волю служить своему неизбежному хозяину. Но Иглесиас не мог рассказать Лавиньо о прошлом, от которого он тщетно бежал; он не желал доверять еще одному наставнику, боясь, что тот тоже окажется бесчеловечным господином. Банни был уверен, что у Лавиньо добрые намерения, но именно эта вера в искренность когда-то завела его на путь ограничений. Поэтому Иглесиас нацепил улыбку, которая обжигала его изнутри, и выдал заученную ложь: — Я всегда остаюсь собой! Довольно бестактный вопрос, не находите? Сердце Лавиньо сжалось от этого уклончивого ответа. Он снова почувствовал беспомощность, не зная, как заслужить доверие Иглесиаса. Он не знал о юном таланте практически ничего, и в то же время — знал всё. Потому что всё, что он видел в первом тайме, был актер, нет — ребенок, исполняющий роль Луны и совершенно не осознающий, что он нечто большее, чем просто роль. Лавиньо понимал, что нельзя делать поспешных выводов, но ему не нужны были ответы, чтобы понять: мальчик сейчас не в порядке. Он, кажется, никогда не бывает в порядке… Я хочу облегчить его боль, но не могу, не зная её источника. Лавиньо тревожно огляделся по сторонам, и в его глазах вспыхнула слабая надежда, когда он заметил куртку Иглесиаса, брошенную на скамье. Он быстро схватил её и протянул Иглесиасу с понимающей улыбкой — он не раз видел, как этот мальчик находил утешение в материале подаренной вещи. — Вот, держи, парень. Хочешь свою куртку? В ней тебе станет... — Мне не нужна твоя чертова помощь! — выпалил Иглесиас прежде, чем успел осознать свои резкие слова, и тут же пожалел о проявленной враждебности к мировой звезде. Он напрягся, ожидая в ответ гневной выволочки — ведь только это он и знал в своей жизни, — но, к его удивлению, улыбка Лавиньо не превратилась в злобный оскал. Лицо мужчины лишь печально осунулось; он был совершенно обескуражен тем, что его заботу так грубо отвергли. Чувство вины разлилось в животе подростка, пока он мучительно пытался оттолкнуть Лавиньо навсегда. — Мне не нужна куртка... Я закажу себе новую, когда игра закончится, — произнес он упавшим голосом, избегая скорбного взгляда мужчины. — Тебе не стоило мне её давать. Она мне не принадлежит. Ничто мне не принадлежит. Иглесиас нетвердо оттолкнул протянутую куртку обратно к Лавиньо и бросился в раздевалку, борясь с непривычным и пугающим желанием разрыдаться. Он только что собственноручно оттолкнул единственную руку, которая тянулась к нему, чтобы наставлять, а не лепить из него послушное орудие. Он не принимал доброту или заботу лишь потому, что не мог принять самого себя — оскверненное существо, которым он себя считал. Но несмотря на то, что он вернул незаслуженный подарок, Иглесиас заскучал по тому почти семейному уюту, который давала куртка, едва она покинула его руки. Несмотря на внутренний жар гнева, ему стало невыносимо холодно без этого защитного слоя. Возьми себя в руки... тебе не нужно, чтобы тебя кто-то обнимал. Тебе просто нужно закончить этот похоронный матч, и тогда ты наконец избавишься от всех этих непрошеных соперников и наставников. Когда перерыв закончился, Иглесиас сдержал внутреннее обещание идти к победе. Он снова забил гол, в котором было больше злого умысла, чем стратегии. Банни даже издевательски пасовал Сае, дойдя до идеальной ударной позиции, только для того, чтобы отобрать мяч в ту же секунду, когда Сае поверил в свою возможность перехватить контроль. Последующий точный удар было невозможно отразить при нынешнем уровне таланта Сае, но упавший духом полузащитник не позволял своему пульсу затихнуть. Еще оставалось время для одной последней, решающей комбинации. Как минимум, Сае мог сравнять счет и довести дело до серии пенальти. Пожертвуй крупицами достоинства, забудь обо всем, лишь бы одержать хоть одну победу над этим соперником, ставшим тираном. Сае рванул по полю, как только началась контратака Реала. Он осторожно вел мяч, анализируя возможные пути к воротам. Заметив товарища по команде, готовящегося к навесу, он ускорился, чтобы выполнить еще один скучный, но эффективный пас... — Снова ассистируешь, «нападающий»? — высокомерно бросил Иглесиас, толкнув его плечом, чтобы сбить равновесие. Это мгновенно разрушило ход мыслей и позицию Сае. — Ценность нападающего определяется только голами, — продолжил Банни с притворной насмешкой, скрывая внутреннее чувство предательства. — Но валяй, позорь свою позицию, помогая партнеру. Я и так чувствовал, что ты не создан для роли форварда. Это была беспощадная ложь, но в глазах Сае вспыхнула боль, потому что он услышал в ней правду — он и сам уже давно начал терять из виду свою мечту. Я уже давно осознаю, что моя мечта недосягаема... но если даже мой соперник больше не тянется ко мне... если Иглесиас действительно считает меня ничем не примечательным конкурентом... ...значит, я не гожусь в нападающие. Сае мотнул головой, отрицая эту невыносимую мысль. Упрямство, к счастью, возобладало над сомнениями, и он отбросил вариант с очередным ассистом. Я тоже заслуживаю быть нападающим — и я это докажу! Я забью и подтвержу свою ценность перед Иглесиасом, моим паршивым наставником... и самим собой. Сае смотрел прямо перед собой, приближаясь к воротам. Он колебался под жесткой опекой Иглесиаса, но продолжал неустойчиво двигаться вперед. Он знал, что пас — самый верный путь к победе, но отказывался пасовать, если это означало окончательный уход с пути форварда. Сае приблизился к штрафной, когда все шансы были против него, надеясь на чудо. Он на мгновение остановился, чтобы пробить. Но удача была не на его стороне: мяч легко выбили у него из-под ног в ту самую секунду, когда он замер для этого безнадежного удара. Юноша застыл в оцепенении, глядя, как Иглесиас переходит в наступление и убегает прочь. Он даже не пытался преследовать того, кто больше не хотел, чтобы за ним гнались. Конечно, я ему больше не интересен... Нельзя двигаться вперед, преследуя того, кто безнадежно отстал. Сае стиснул зубы, когда прозвучал финальный свисток, вновь возвестивший о его неизменном поражении. Колени юноши подогнулись — ни гравитация, ни решимость больше не могли его удерживать. Он тонул в знакомом ощущении пустоты. Если бы он просто отбросил свою гордость — свою мечту, — победа могла бы обнять его так же, как когда-то обнимала вундеркинда, несущего на себе надежды всей страны. Но Сае больше не был «сокровищем Японии». Он стал её разочарованием, потому что его наивные мечты стать лучшим в мире оказались не более чем растраченным потенциалом. Мне плевать, что жадная пресса и дельцы видят во мне лишь неудачника. Но Рин... Ему должно быть стыдно за то, что в нас течет одна кровь. Я не знаю, почему он до сих пор смотрит снизу вверх на такую никчемную шутку, как я... Я даже не в силах удержать нашу общую мечту. Сае закрыл лицо руками, сгорая от унижения из-за неспособности оставаться тем сильным братом, на которого Рин всегда полагался. Реальный мир футбола превратил его мимолетную доброту в горькую обиду, выпил все силы, оставив лишь бессильную зависть, и доказал, что его былая мощь на поле была лишь миражом. Слезы подступили к глазам, но он отказался дать им волю — он не хотел выглядеть еще слабее, чем его уже воспринимал этот мир. Иглесиас стоял поодаль, и его напускное безразличие начало трещать по швам при виде раздавленного Сае. Эту мрачную сцену Банни видел бессчетное количество раз, будучи и побежденным, и тем, кто причиняет отчаяние. Иглесиас был одновременно жертвой и злодеем, но груз собственных ошибок мешал ему замечать свои страдания. Однако он не мог игнорировать боль Сае — не после того, как сам стал её прямой причиной. Я обещал себе никогда больше не прибегать к таким гнусным методам... но на этом проклятом поле я был лишь тенью того отпрыска! Иглесиаса затошнило от раскаяния — его нутро отказывалось принимать старые привычки, к которым он позорно вернулся. Он не мог признать горькую правду: он стал именно тем монстром, которого из него лепил Луна. Пусть Сае и заключил союз с этим отпрыском… он не принял его сторону душой! Луна не причинял Сае боли… это сделал я. Ноги Банни нерешительно двинулись к изнуренной фигуре Сае в отчаянной попытке свернуть с жестокого пути Луны. Даже если Иглесиас и стал точной копией «аристократа», в нем все еще жила одна черта, которой Луна никогда бы не удостоил внимания — раскаяние. Он все еще мог извиниться перед Сае и отделить себя от того бессовестного тирана, которым Луна так гордился. Иглесиас разбил их и без того трещавшее по швам соперничество на острые осколки, но он мог попытаться склеить их, используя собственную вину вместо клея. Дойди до него… спаси ваше противостояние. Иглесиас остановился перед изможденным юношей, который даже не потрудился поднять взгляд. Было очевидно, что Сае не желает тратить ни капли внимания на человека, который его сломал. Но Банни не мог отступить сейчас, каким бы тщетным ни казалось примирение — он должен был исправить мечту, которую не имел права разрушать. Иглесиас сглотнул подступивший страх и заговорил настолько искренне, насколько позволял его выученный, словно для спектакля, голос: — Сае… мне жа… — Оставь свое беспардонное злорадство при себе, — беспощадно перебил его младший. Он смотрел в землю, окончательно отрекаясь от своего соперника-предателя. — Я не хочу слышать ни слова. Я больше никогда не хочу видеть твое безжалостное лицо. Несмотря на то что Иглесиас ожидал отказа, в его глазах все равно вспыхнула боль — он до последнего надеялся, что ему дадут хотя бы озвучить свое раскаяние. Но последние слова Сае окончательно задушили это чувство, заменив его обидой — направленной не на юношу, а на самого себя. — Ты мне не соперник. Ты просто чертов псих. И я докажу твоему сомневающемуся, разрушительному эго, что я все еще ценен как нападающий! Иглесиас замер, не в силах пошевелиться или вымолвить хоть слово, пока жестокие — и заслуженные — слова Сае проникали в самую душу. Он с горечью признал, что от его выученной злобы уже невозможно избавиться. Он не мог больше оставаться рядом, не мог выносить этот груз вины. Развернувшись, чтобы уйти, он прибег к постыдной проекции, чтобы навсегда погасить тот свет, что еще теплился в Сае. Если он уйдет навсегда, может быть, его пламя перестанет угасать. — Мне плевать на твой потенциал… — солгал Иглесиас, и его голос едва заметно дрогнул. — Ты не представляешь для меня никакой ценности — ни как игрок, ни как человек. Банни быстро зашагал к боковой линии, стремясь сбежать от реакции Сае на эти беспощадные слова, но его слух все равно уловил тихий, прерывистый вдох — звук преданных легких противника. Иглесиас ненавидел себя за то, что выплеснул на Сае собственную ненависть к себе, но младший ясно дал понять: их соперничеству конец. И старший нападающий в своем заблуждении верил, что, отдалившись, он спасет тело и разум Сае от окончательного разрушения. Это был исход, который Иглесиас считал лучшим для Сае и худшим для себя. Впрочем, я и не заслуживаю ничего хорошего… не после того, как лишил этого стольких людей. И все же, когда Иглесиас заметил знакомую фигуру у выхода с поля — человека, державшего в руках его куртку, — он не смог удержаться и бросился к своему единственному источнику спасения. Иглесиас быстро догнал Лавиньо и извиняющеся забрал куртку, жалея, что вообще позволил этому неодушевленному источнику комфорта ускользнуть. Подросток натянул огромный капюшон, пытаясь спрятаться в нем, и, не встречаясь взглядом со своим неофициальным наставником, пробормотал почти неслышное: — Простите… Это простое, но пугающее непривычных слово — всё, что Иглесиас смог из себя выдавить, туманно извиняясь и за свою жестокость в сегодняшней игре, и за неспособность измениться. Но, несмотря на его собственный безнадежный настрой, мягкий ответ Лавиньо не содержал и тени осуждения: — Все в порядке, парень. У всех бывают плохие дни… — начал он осторожно, его тон был поучительным, но не строгим. — Но я хочу, чтобы ты понял: Барча не потерпит унизительного поведения ни на поле, ни за его пределами. Наш клуб — символ свободы. Мы не ограничиваем других… и не ограничиваем самих себя. Иглесиас подавил болезненную гримасу, понимая, что Лавиньо намекает на его саморазрушительное поведение. Он сильнее закутался в куртку, пытаясь отгородиться от этого разговора. — Тогда, может быть, такому безумному тирану, как я, здесь не место… — едва слышно произнес подросток, чувствуя себя недостойным носить символ Барча на груди. Но уверенность Лавиньо в будущем Иглесиаса не пошатнулась, как бы мрачно сам подросток на него ни смотрел. — Ты не тиран. Ты ребенок. Заблудший подросток, у которого еще есть время выбрать другой путь — свой собственный путь, — оптимистично подтвердил мужчина. Глаза Иглесиаса слегка расширились. Он давно забыл то щемящее чувство, когда тебя называют ребенком — с ним никогда так не обращались. Но даже так, Банни не мог использовать свой возраст как оправдание для своих поступков. Он не верил, что время что-то исправит. Однако в словах Лавиньо был смысл: Иглесиас должен тратить свои силы на то, чтобы уйти от влияния Луны, а не превращаться в него еще больше. Банни сомневался, что сможет измениться полностью, но, учитывая то убежище, которое предоставила ему Барча, он должен был хотя бы попытаться отойти от старых привычек. В конце концов, мне больше не нужно беспокоиться о соперничестве с Сае — больше нет нужды проявлять злобу по отношению к Реалу. По крайней мере, до тех пор, пока я не попаду в профессиональную лигу. Иглесиас нерешительно кивнул Лавиньо и направился внутрь стадиона вслед за асом Барчи. Он уже готов был скрыться в коридоре, когда звук тихих шагов заставил его обернуться. Банни посмотрел в сторону Сае и увидел группу игроков академии Реала, приближающихся к юноше. Чувство дурного предчувствия вновь наполнило его. Вмешайся… ты же знаешь, на что способны такие самодовольные ублюдки. Ты и сам один из них. Но как только Иглесиас вспомнил их прошлую ссору и тот тошнотворный инцидент с Луной, произошедший, когда он в последний раз бросился на помощь к Сае, он постыдно отвернулся и зашагал внутрь. Банни не мог заставить себя снова бежать навстречу коварному символу Реала, и даже если бы он совершил глупость и вмешался — Сае все равно не принял бы его помощи. Все, что оставалось Иглесиасу — это отступить в раздевалку своей команды, втайне надеясь, что Сае тоже сможет благополучно добраться до внутренних помещений стадиона. … Сае стоял, опустив голову в скорбном молчании; в ушах все еще звенело леденящее душу заявление Иглесиаса, которое сам юноша не мог опровергнуть. Потому что, какими бы жестокими ни были слова Банни, он был прав. Сае не представлял ценности ни как нападающий для Реала, ни как соперник для Иглесиаса, ни как брат для Рина. Он всегда ненавидел проигрывать больше всего на свете, но пугающая реальность того, что он превращается в ничто, начинала казаться более мучительной, чем любое поражение. А ведь я уезжал в Испанию с уверенностью, что стану кем-то… Это были лишь детские мечты. Я не «кто-то» — я никто. Я просто… — Так значит, командная обуза снова решила отлынивать от послематчевого брифинга… — прошипел угрожающий голос, и за пеленой внутреннего отчаяния Сае послышались шаги. Юноша не смел поднять глаз, не желая сегодня больше встречаться с беспощадными лицами тиранических монстров. Но молчание Сае не остановило разгневанного нападающего; отсутствие ответа лишь подстегнуло словесную атаку другого подростка. — Думал, снова сможешь избежать ответственности, Итоши? Ставя на собственную некомпетентность вместо того, чтобы помогать команде? Ты стоил нам еще одной игры! — ядовито бросил старший. Сае продолжал упорно избегать контакта. Другой форвард сжал кулаки, видя отсутствие оборонительного упрямства — подавленный юноша знал, что обвинения товарища по команде справедливы. — Молчишь, значит? Ладно, тогда я найду твоей дурацкой челке лучшее применение! — заявил старший нападающий, прежде чем вцепиться в челку Сае и резко дернуть её на себя. Болезненный вскрик вырвался у Сае, прежде чем он собрал волю, чтобы попытаться оттолкнуть руку обидчика — но его собственные руки тут же были перехвачены двумя союзниками агрессора. Несмотря на безвыходную ситуацию «трое против одного», Сае все еще пытался вырваться, но его лишь грубо потащили за волосы в сторону боковой линии. Разум юноши затуманился, пока его волокли по грязи. Он морщился от беспощадной хватки, пока чудесным образом его внезапно не отпустили по неизвестной причине. Но в тот момент, когда Сае поднял взгляд на выход с поля, его благодарность сменилась ужасом: товарищи прекратили нападение только потому, что у дверей стадиона с плохо скрываемой улыбкой стоял не кто иной, как Луна. Как и всегда, удача существует лишь для того, чтобы издеваться надо мной. Я бы предпочел, чтобы меня дальше волокли по грязи, чем выслушивать очередную унизительную тираду от этого бессовестного мерзавца. — Ну всё, достаточно~ — пропел Луна, беспечно направляясь к месту происшествия. — Если вы позволите асу нашей академии такую роскошь, как поездка внутрь на чужих руках, он пропустит тренировку! Глаза Сае обиженно сузились; он неуверенно сел в грязи, не пропустив мимо ушей выпад Луны в сторону его физических данных. Он тренировался на износ годами, но этого всегда было недостаточно, чтобы достичь недосягаемого уровня Иглесиаса или получить недостижимое признание Луны. Юноша с растущим гневом наблюдал, как его товарищи по академии поспешно скрылись внутри, а затем посмотрел на своего зловещего наставника — тот уже нацепил на лицо притворное выражение жалости. — Бедное дитя… — начал Луна с насмешливым тоном, опускаясь на колено и тщательно следя за тем, чтобы не испачкаться в грязи. — Если бы только Иглесиас не выставил тебя таким дураком… ты мог бы избавить себя от этой унизительной боли. Сае вздрогнул, когда «аристократ» протянул руку и покровительственно похлопал его по голове, даже не потрудившись поправить челку — этот жест был продиктован чистым высокомерием. Сае немедленно оттолкнул руку Луны, чувствуя, как ярость закипает в нем, пока мужчина весело смеялся, прежде чем с брезгливостью вытереть руку о свою форму. Сае лишь горько закатил глаза, прежде чем опровергнуть слова Луны: — Иглесиас, может, и победил меня на поле, но эти ублюдки — те, кто зверски уволок меня с него! — Ой, да брось. Тебе не кажется, что ты драматизируешь? — невежественно возразил Луна. — В конце концов, твоя некомпетентность стоила им матча.. тебе стоит быть благодарным за то, что ты все еще в стартовом составе самого элитного клуба мира. Сае мотнул головой, не принимая нотаций Луны; он знал, что никакая ошибка в игре не должна приводить к физическому насилию. Но прежде всего он знал, что спорить с Луной бесполезно. Заметив раздражение юноши, Луна расчетливо испустил побежденный вздох и заговорил с притворной усталостью: — Если бы ты слушал мои наставления и пасовал, ты мог бы хотя бы закончить эту жалкую игру вничью. Возможно, мне не стоит больше возиться с таким упрямым случаем, как ты… — Нет, — неохотно перебил Сае, и его презрение медленно сменилось отчаянием. — В следующий раз я прислушаюсь. Жертвовать своим эго необходимо для победы, ты говорил мне это миллион раз. Луна одобрительно хмыкнул, видя покорность подопечного, и повернулся, чтобы уйти внутрь, ожидая, что Сае последует за ним. — Тебе не нужно жертвовать идеологией, просто придай ей более реалистичную форму. Думаю, теперь уже очевидно, что твоя мечта — это детская фантазия. Сае нахмурился и поднялся на ноги, подавляя стон от боли — кожа на голове все еще ныла. Юноша попытался поправить совершенно испорченную прическу, пообещав себе больше никогда не носить челку распущенной. Подавленный, он побрел за Луной, все еще отчаянно цепляясь за остатки своей мечты, не желая выпускать её из слабеющих рук. — Я все равно буду бороться за место нападающего… — произнес Сае без особого энтузиазма, на что его наставник лишь раздраженно вздохнул. — Полагаю, твоя заблуждаемость неисцелима. В конце концов, это Иглесиас несколько игр подряд притворялся, что ты достойный соперник. Он — тот безжалостный злодей, которого стоит винить в твоем падении, — произнес Луна с обманчиво доверительным тоном, после чего обернулся и одарил Сае ложной утешительной ухмылкой: — Как только ты выйдешь на мировую арену, я милостиво приму твою помощь в том, чтобы самому раздавить этого фальшивого форварда. (Настоящее время) Сае подсознательно провел пальцами по своей челке, теперь зачесанной назад с помощью геля. Горькие воспоминания оставили неприятный осадок, но теперь его накопившаяся обида больше не была направлена исключительно на Иглесиаса. Раньше он верил заверениям Луны о том, что именно Банни косвенно виноват в поведении его товарищей по команде: признать ужасающую правду о том, что Реал Мадрид просто не принимает его, было куда сложнее, чем переложить вину на соперника, оставившего столько ментальных шрамов в их бурном прошлом. Но даже тогда он не причинил мне физического вреда… И особенно после того, как он увидел Иглесиаса с его внимательной и по-человечески уязвимой стороны, Сае не мог заставить себя полностью ненавидеть этого язвительного подонка, как бы сильно ни ранили его слова соперника. За те пять лет, что они имели несчастье знать друг друга, Иглесиас тревожил его, обескураживал и обличал. Но бывали времена, когда мы тоже зависели друг от друга… Даже сейчас Банни почему-то ставит мое здоровье выше нашей взаимной «ненависти». Руки Сае скользнули по куртке, которой Иглесиас так заботливо его укутал. Теперь он больше, чем когда-либо, сомневался в звании «злодея», которое Луна присвоил его бывшему сопернику. Руки, владеющие лишь холодным равнодушием, никогда не стали бы согревать чужие ладони. Иглесиас всегда замечал физическое состояние Сае, в то время как их наставник находил в этом лишь повод для веселья. Луна смеется над его дискомфортом, но даже шутовской персонаж Иглесиаса знает, когда нужно прекратить спектакль, чтобы предложить пусть сомнительное, но дурманящее утешение. Кроме того случая, когда я нуждался в этом больше всего… Сае поморщился от этого печального факта: Иглесиас бросил его в одиночестве, оставив лишь жестокие слова перед тем, как товарищи по команде нанесли финальный удар по его изношенному эго. Несмотря на то что его так называемые «союзники» по академии перешли к физическому насилию, вербальное отречение Иглесиаса от его ценности ранило сильнее, чем любые их действия — возможно, поэтому он и последовал неверному совету Луны, обвинив Банни. Юноша уныло вздохнул и взглянул на своего бывшего соперника, сразу заметив, что Иглесиас всё еще выглядит таким же раздавленным виной, как и в тот момент, когда Сае упомянул их трагический матч. Выражение лица Иглесиаса излучало несвойственное ему искреннее раскаяние, но брови были нахмурены от внутреннего конфликта — казалось, старший колебался, стоит ли что-то сказать. Сае не стал комментировать его состояние, зная, что его словоохотливый соперник сам нарушит эту тяжелую тишину. В конце концов, именно Банни в тот день терзал Сае жестокими словами и снисходительной игрой. Если кто-то и должен был заговорить первым, так это виновник, нуждающийся в извинении. И, как Сае и предсказывал, после еще пяти минут напряженного молчания Иглесиас задал вопрос, который преследовал его с того самого рокового матча: — Твои товарищи по команде… — начал Банни неуверенно. Глаза Сае расширились от неверия: он понял, о чем тот собирается спросить. Откуда он знает, что произошло в тот день? Иглесиас ушел до того, как они появились… если бы он был там — он бы их остановил! ...Правда ведь? Но вопреки отчаянным внутренним заверениям Сае, Иглесиас подтвердил его худшие опасения: — …Они причинили тебе боль в тот день? Сае даже не пытался скрыть чувство глубокого, болезненного предательства. Он полагал, что какими бы ненавистными словами они ни забрасывали друг друга, Иглесиас всегда вмешается, если истинные злодеи перейдут черту. Но теперь казалось, что нападающий со шрамом опустился до уровня тех парней из академии — виновный не как главный зачинщик, а как бездействующий свидетель. — Ты был там… — едва слышно произнес Сае, от чего чувство безудержного стыда, охватившее Иглесиаса, стало невыносимым. Старший тут же защитным жестом вскинул руки, тщетно пытаясь объясниться: — Сае, я видел только, как они подошли к тебе… Я ушел до того, как что-то случилось… — Ты был там! — сорвался Сае, и в его голосе послышалась дрожь. Ему хотелось проклинать, ударить, кричать на Иглесиаса за то, что тот не изменил его судьбу в тот день — за то, что он не оказался рядом в самый нужный момент. Иглесиас быстро покачал головой с растущей тревогой. Он знал, что не должен был оставлять Сае наедине с этими невежественными задирами. Но в тот день он и сам не мог совладать с собой — он был позорно не в состоянии склеить разбитое сердце Сае. Особенно когда я сам его и разбил. — Мы только что оттолкнули друг друга, как мне казалось, навсегда. Я думал, что мое присутствие сделает только хуже — оно всегда делает только хуже, — лихорадочно признался Иглесиас, встретившись с печальным взглядом Сае с предельной искренностью. — Я не тот человек, на которого можно положиться. Я тот, от кого нужно бежать. Потому что всё, что я делаю — это бегу, Сае… — Он запнулся, и его руки инстинктивно скользнули к запястьям. — Я трусливо ушел по личным, эгоистичным причинам, но даже если бы я остался, чтобы противостоять твоим злобным товарищам… я не знаю, как бороться с враждебностью, когда это единственное, на что меня научили полагаться! — униженно свидетельствовал Иглесиас, пока знакомая рука внезапно не схватила его собственную, заставив его судорожно вздохнуть. Иглесиас всматривался в полные скорби глаза Сае, которые больше не смотрели на него. Он медленно перевел взгляд на руку юноши, и его накрыла еще более сильная волна стыда. Сае крепко сжимал дрожащую ладонь Иглесиаса, который, сам того не замечая, впился ногтями в собственную кожу. Иглесиас неохотно прекратил это самоистязание и вместо этого сжал руку Сае в ответ, извиняюще потирая пальцами его неповрежденную кожу. — Прости… — с раскаянием выдавил Иглесиас. — Я хочу защитить тебя, но я умею только причинять боль. Сердце Сае екнуло от этой неприкрытой честности. Он одновременно презирал и понимал это самобичевание бывшего соперника. Он устало сжал руку Иглесиаса, прежде чем поправить его эмоциональные слова неоспоримой логикой: — Ты причинял мне боль… но жестокость — это не всё, на что ты способен, Банни. Старший хотел было возразить, но Сае продолжал: — Я разочарован тем, что ты не вмешался в тот день, но я не должен ожидать, что ты будешь решать мои проблемы. Тогда я не знал масштабов того, с чем ты борешься. Я и сейчас не знаю, с чем именно ты сражаешься, но я вижу, что ты стараешься. Если бы это было не так, твое раздражающе скрытное «я» не стало бы извиняться. Протесты Иглесиаса стихли. Он почувствовал, как напряженные мышцы расслабляются, и неохотно отпустил руку юноши. Банни посмотрел на свою теперь пустую ладонь, ощущая, как возвращается знакомое чувство пустоты — он начал осознавать, что эта пустота исчезает только при редких прикосновениях Сае. Иглесиас взял еще мгновение, чтобы собраться с духом, прежде чем повторить вопрос, который неизбежно заставил бы его эмоции снова выйти из-под контроля: — Не проходит и дня, чтобы я не думал о том, что эти ублюдки с тобой сделали. Я знаю, что ушел. Знаю, что ты не обязан отвечать, но, пожалуйста… они причинили тебе боль? Сае нахмурился. Иглесиас снова настаивал на унизительных ответах, в которых Сае скорее признался бы кому угодно, но только не самому сильному человеку из всех, кого он знал. Но Банни уже доверил мне то, что он считает своими слабостями… Полузащитник раздраженно вздохнул. Это было паршивое напоминание о том, что если он хочет понять, куда ведет их запутанная связь, в идеале — абсолютно никуда, им обоим придется быть открытыми и честными в отношении их общего прошлого. Сае уже начал подсознательно доверять свои обиды Иглесиасу, когда поделился историей о жестоких тренировках с Луной — он не мог отступить сейчас. На данный момент Иглесиас выигрывал в плане открытости, а Сае предпочел бы победить ценой унижения, чем снова проиграть этому вечно торжествующему наглецу. Полузащитник посмотрел в пол и неохотно признался в тех постыдных вещах, что совершили его товарищи: — Они очень ясно выразили свое презрение ко мне, протащив меня через всё поле за челку… Но я действительно провалил еще один матч, так что их враждебность была отчасти объяснима… — Нихуя она не была объяснима… — тихо перебил Иглесиас, сжимая кулаки от нескрываемого гнева. Он не мог даже представить себе картину, как Сае унизительно тащат по полю, и проклинал себя больше, чем когда-либо, за то, что трусливо сбежал до того, как сцена превратилась в преступление. Глаза Иглесиаса внезапно расширились, когда он вспомнил резкую перемену в Сае на их следующей игре — его внешний вид и ментальное состояние тогда казались гораздо более истощенными. Он даже сменил прическу… стоять. — Так вот почему ты начал зачесывать челку вверх? — устало спросил Иглесиас, и его гнев начал сменяться меланхолией. Полузащитник нерешительно взглянул на бывшего соперника и едва заметно кивнул. Сердце Банни ушло в пятки от этого откровения: он наконец понял истинную причину столь удручающей перемены в облике Сае. Несколько мгновений он колебался, стоит ли делиться постыдной правдой, но в конце концов решил, что после того, как он так позорно подвел Сае в тот день, он обязан ему этим слегка унизительным признанием. — Знаешь… на самом деле мне больше нравится твоя неровная челка, когда она спущена… — пробормотал он с явной неохотой. Но несмотря на едва слышные слова нападающего, ответ Сае был твердым: — Не вешай мне лапшу на уши из жалости, ты, нагло лгущий кролик. Какими бы жестокими ни были действия моих товарищей — в чем-то они были правы. Иглесиас нахмурился, явно не соглашаясь, и заподозрил, что Сае втайне разделяет его мнение: — Ну, раз они тебе так не нравятся, почему ты их просто не отрастил? Даже если ты каждое утро до одури заливаешь челку гелем, ты все равно продолжаешь её подстригать~ — Заткнись, придурок! — огрызнулся Сае. Иглесиасу снова удалось применить ту самую логику, которой обычно славился сам полузащитник. Банни опять видел его насквозь. И Сае снова был готов лгать до последнего, лишь бы не дарить бывшему сопернику роскошь оказаться правым: — Я просто не знаю, что с ней делать… Но вместо того чтобы признать поражение в их бессмысленной битве правды и лжи, Банни коварно ухмыльнулся. Его язвительный тон заставил Сае внутренне содрогнуться от дурного предчувствия: — А я знаю~ — Банни… не смей, — предупредил Сае, когда назойливый нападающий придвинулся ближе, небрежно скользя по полу с глупыми и зловещими намерениями. —«Банни — парикмахер челок». Звучит неплохо, не находишь? — поддразнил он, вызвав раздраженный смешок у младшего, который уже начал защитно вскидывать руки. — Я думаю, тебе пора сдохнуть. — Согласен~ — почти пропел Иглесиас и с дерзкой улыбкой бросился на Сае. Смеясь, он протянул руку и начал взъерошивать уложенную челку, пока полузащитник раздраженно пытался его оттолкнуть: — Прекрати, ты, прыгучий коновал! Ты испачкаешь мне волосы своими потными руками! — Они и так уже все в твоем пижонском геле! — парировал Банни, неосторожно навалившись на Сае всем весом. Глаза обоих расширились, когда старший потерял равновесие — и его долговязая фигура рухнула прямо на Сае. Полузащитник издал раздраженный стон: назойливо теплое тело Банни практически впечатало его в холодный неудобный пол. Он уже собирался яростно потребовать, чтобы Иглесиас слез, но его дыхание внезапно перехватило — он почувствовал еще более горячее дыхание на своей шее. Все тело Сае задеревенело. Он осознал, где именно оказалась голова Иглесиаса, и попытался убедить себя, что ошибся, но снова почувствовал жар чужого дыхания у самого изгиба шеи. Черт… Этого не может быть. Сае мысленно проклинал вселенную за то, что голова Иглесиаса приземлилась именно в это чувствительное место. Он тщетно пытался собраться с духом, чтобы велеть Иглесиасу немедленно убраться — ведь он чувствовал растущее, безумное желание оставить его голову там, чтобы просто наслаждаться этим прискорбным, но вызывающим зависимость теплом, разливающимся в животе. К облегчению Сае, и его невысказанному разочарованию, Иглесиас безмолвно поднял голову — избавляя его от необходимости неловко просить его отодвинуться. Но мимолетное облегчение тут же сменилось еще более манящим напряжением: вид нависшего над ним Иглесиаса с неловким выражением лица, контрастирующим с потемневшими глазами, заставил Сае почувствовать сухость во рту. Полузащитник инстинктивно приоткрыл рот, чтобы прогнать Иглесиаса, но когда взгляд старшего подсознательно опустился на его губы — слова мгновенно застряли в горле. Он не мог заставить себя оттолкнуть этого длинноногого подонка ни словом, ни делом. И как бы позорно это ни было — Сае этого и не хотел. Темные глаза Иглесиаса блуждали по напряженной фигуре Сае. Оба соперника чувствовали взаимное колебание и необузданную нужду, пожирающую их изнутри. Иглесиас знал, что не должен потакать недостойным желаниям, но, черт возьми, как же он хотел этого. Потому что глаза Сае бросали ему вызов — подойти ближе. А приоткрытые губы безмолвно насмехались над трусостью нападающего, которая мешала им обоим с жадностью и унижением поглотить друг друга. Оба атлета истосковались по прикосновениям и вкусу друг друга, но были слишком полны взаимного отвращения, чтобы позволить себе этот предательский пир. Иглесиас судорожно выдохнул и попытался разбить напряжение, закончив то, что изначально должно было быть шуткой. Он напряженно протянул руку к волосам Сае и осторожно уложил его челку в прежнем, ностальгическом стиле. Его затуманенные, полные влечения глаза смягчились при виде Сае с опущенными, по-человечески чуть неровными прядями. Он даже смог выдавить слабую улыбку, нарушив тяжелую тишину: — Вот… так гораздо лучше, — пробормотал Иглесиас с гордостью, после чего — с облегчением и неохотой одновременно — встал и отошел от все еще шокированного Сае. В голове полузащитника кружился вихрь эмоций, о которых он скорее умрет, чем заговорит. Он попытался сосредоточиться на забытом ощущении волос, касающихся лба. К своему удивлению, Сае не возненавидел это чувство, но все еще ненавидел Иглесиаса за то, что тот это сделал. Он нацепил маску упрямого раздражения, отказываясь проявлять благодарность и не желая признавать, что ему тоже больше нравится так. — Я выгляжу глупо… Переделаю прическу, как только мы выйдем из этой чертовой тюрьмы, — проворчал Сае, но Иглесиас лишь беззаботно закатил глаза в ответ. — Ой, да ладно тебе. Твоя элитарная укладка тебе ни капли не шла, — бесстыдно признался Банни. — Я имею в виду, ты всегда был снобом, но тогда тебя волновал только футбол. А теперь ты просто работаешь на публику, и внешне, и внутренне. Глаза Сае обиженно сузились от пугающе точного замечания Иглесиаса. Он предпочел проигнорировать язвительного соперника, отступив на ближайшую скамью в раздевалке и скрестив руки на груди — понимая, что против аргумента, с которым он втайне согласен, контратаки не существует. Иглесиас заставил себя усмехнуться над этой мелочной демонстрацией обиды и, не давая полузащитнику возможности уйти в себя, подсел к нему на скамью: — Даже спасибо не скажешь? По крайней мере, считай мою помощь с твоими катастрофическими волосами извинением за тот наш кошмарный матч~ Как и восемьдесят процентов слов, вылетающих из болтливого рта Банни, эта подначка была лишь бестактной шуткой. Но Сае все равно почувствовал укол горечи и отвел взгляд: — Новая прическа не исправит того вреда, что ты причинил… — твердо произнес юноша. Легкомыслие Иглесиаса мгновенно испарилось. Он мысленно проклял себя за попытку разрядить атмосферу беспросветного мрака, в котором они оба тонули. Он начал понимать: что бы он ни сказал или ни сделал, этого никогда не будет достаточно, чтобы зажечь свет в их погасшей связи. Но несмотря на осознание тщетности ситуации, Иглесиас был достаточно глуп, чтобы предложить утешение — зная, что это меньшее, что он может сделать, чтобы загладить свои неискупимые поступки. — …Хоть что-нибудь могло бы исправить мои ошибки? На этот безнадежный вопрос Сае, к удивлению Иглесиаса, ответил довольно открыто. Вместо того чтобы сразу закрыть тему, полузащитник задумчиво нахмурился, обдумывая это корыстное предложение. Что нибудь…? У меня накопилась уйма вопросов об этом аномальном сопернике, за ответы на которые я готов убить… Сае пугающе мало знал о странном парне рядом с собой, и за годы знакомства вопросов становилось только больше. Однако самый насущный вопрос созрел именно за то короткое время, что они провели взаперти в раздевалке Blue Lock. Вряд ли он получит на него честный ответ, но другой возможности спросить этого редко открывающегося нападающего у него может и не быть. И Сае решил рискнуть, предпочтя поставить на призрачный шанс, чем уйти ни с чем. — Ну, раз уж я разоткровенничался о том случае с волосами… — начал Сае скептически, и Иглесиас уже понял, к чему клонит его любопытный соперник. — Если ты ответишь на один мой вопрос… честно, тогда, возможно, та обида, что я затаил на тебя после той игры, немного поутихнет. Иглесиас тут же оживился, готовый на любые условия ради частичного прощения: — Спрашивай о чем угодно! — заявил он с многообещающей улыбкой и картинно поднял руку, словно готовясь принести присягу. — Торжественно клянусь ответить на любой твой вопрос со всей искренностью. Глаза Сае слегка расширились от такой покладистости нападающего, и он не стал терять ни секунды, задавая тот самый роковой вопрос, который мучил его последние несколько часов. — Я знаю, что раньше ты ответил нет на этот вопрос, но… на этот раз я хочу, чтобы ты ответил честно… — начал полузащитник осторожно, и в животе Иглесиаса уже начал скапливаться липкий страх. Пожалуйста, только не о нем… — …Ты знаешь Луну? Будь ты проклят, Сае. Я могу ответить на любой вопрос, кроме этого. Иглесиас неестественно улыбнулся, предсказуемо пытаясь уйти от навязчивого вопроса с помощью своего обычного ребячества: — Конечно, я знаю звезду мирового масштаба, а кто его не знает? — выдавил он шутку, за которой последовала защитная ложь. — Но лично я с этим снобом-нападающим не знаком! Сае раздраженно сузил глаза. Он почти не сомневался, что этот несерьезный ответ — чистейшая ложь. Но он не собирался упускать уникальную возможность получить от Иглесиаса хоть какие-то подлинные ответы, поэтому неохотно прибег к запасному — и довольно бестактному — вопросу, который держал в уме. Неправильно даже спрашивать об этом, но раз уж он не ответил на первый вопрос… — Тогда твой шрам… — произнес Сае с оттенком неловкости, уже чувствуя себя последним подлецом на земле за то, что затронул столь деликатную тему. — Откуда он у тебя? Сае ожидал, что Иглесиас напряжется и полностью уйдет от ответа или даже отругает его за саму попытку спросить. Но Иглесиас снова обманул все ожидания: он пугающе дерзко ухмыльнулся, словно эта тема была для него сущим пустяком. — Хмм… угадай~ — пропел старший нападающий, превращая разговор о своем рваном крестообразном шраме в простую игру. Сае вздохнул — одновременно от раздражения и чувства поражения, — но подыграл, понимая, что для Иглесиаса это, видимо, самый комфортный способ обсуждать шрам, какой бы странной ни казалась эта игра в «угадайку». — Ну, очевидно, он у тебя уже много лет… он был там, когда мы впервые встретились… — начал Сае задумчиво, сомневаясь, что сможет когда-либо разгадать причину столь жестокой отметины. — Это травма, полученная во время матча? Иглесиас неуместно рассмеялся над ошибочным выводом Сае и поднес руку к глубокому шраму: — Это похоже на случайность? — спросил он шутливо, снова ведя этот тяжелый разговор так, будто это обычная светская беседа. Сае внимательно изучил отчетливую форму отметины, с горечью отмечая, что очертания креста и глубина шрама, к сожалению, указывали на его преднамеренность. В голове Сае пронеслось миллион жутких вариантов, и его следующая догадка прозвучала пугающе: — Это… кто-то из членов семьи? — О, у меня нет семьи! — жутко весело отозвался Иглесиас, по-прежнему сохраняя жизнерадостную улыбку, несмотря на очередную сброшенную им тяжелую бомбу. Сае замер с открытым ртом, не зная, как реагировать на такое изнурительное откровение. Его собственные страдания из-за разрушенной связи с Рином и многолетняя тоска по дому внезапно показались мелкими. Потому что, несмотря на все мучительные ночи в одиночестве в Реале, у него хотя бы была семья, по которой можно скучать. — Ты хочешь рассказать об этом подробнее? — тихо спросил Сае, и в его голосе явственно слышался дискомфорт. Глаз Иглесиаса едва заметно дернулся от этого проявления жалости; он снова прибег к юмору, чтобы увести разговор от еще более тяжелой темы: — Хочешь сменить вопрос? — дразняще спросил Банни, заставив Сае устало покачать головой. Он и так с трудом выносил это мрачное обсуждение шрама; Сае не хотел усугублять мастерски скрываемое смятение Банни, копаясь в темах, в которые тот явно не хотел погружаться. — Как хочешь~ — просиял Иглесиас и бросил на Сае предвкушающий взгляд. — В таком случае, я избавлю тебя от хлопот и раскрою долгожданный ответ! Мог бы сказать это до того, как заставил меня тратить время на догадки, придурок… Сае внутренне содрогнулся от несерьезности своего бывшего соперника, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза, и нетерпеливо спросил этого пугающе причудливого нападающего: — Кто, черт возьми, оставил тебе этот шрам? Улыбка Иглесиаса стала еще шире, и он выпалил свою оглушающую правду так, будто сообщал благую весть: — Я сам, конечно же~ Глаза Сае мгновенно смягчились от скорби, когда он осознал это душераздирающее признание. Сердце сжалось еще сильнее, когда он заметил, что притворная улыбка нападающего совершенно не вяжется с тенью муки в его глазах. Мысль о том, что шрам Иглесиаса мог быть нанесен им самим, мелькала на задворках сознания Сае, но он не мог заставить себя всерьез обдумывать столь печальную возможность. И все же, эта печальная вероятность оказалась мрачной реальностью Иглесиаса. Сае разрывался между желанием лихорадочно расспрашивать соперника о его саморазрушительных наклонностях и признанием того, что они находят в нем отклик. Сае мучительно раздумывал над ответом еще мгновение, прежде чем решил придвинуться ближе, чтобы лучше рассмотреть шрам. Он скользнул по скамье, пока его плечо почти не коснулось руки Иглесиаса, намеренно оставив пару дюймов дистанции, и без осуждения всмотрелся в отметину. Вблизи рана выглядела еще более ужасающе: глубина и явный умысел служили символом всего того гнева и отчаяния, направленных на самого себя, которые Иглесиас, вероятно, испытывал, нанося эту неизгладимую рану на свое лицо. Ему было всего четырнадцать, когда я его встретил, а значит… Черт возьми, Иглесиас… Редко проявляемая скорбь Сае теперь была видна Иглесиасу во всей красе, и полузащитник смог выдавить лишь два отчаянных слова: — Банни… почему? Иглесиас издал пугающий смешок, снова пытаясь спрятаться от страданий за сатирой. Но серьезный, почти умоляющий взгляд в глазах полузащитника заставил Банни неохотно прекратить смех. Теперь он со стыдом признавал свою жуткую логику: — Ты видел, как я вел себя в том жестоком матче… ты видел, каким безжалостным я могу стать, — неровно пробормотал Иглесиас, указывая сначала на шрам на лице, а затем переводя жест на рваный след на шее. — Я бы предпочел не вдаваться в подробности поступков, которые привели к этим шрамам, но могу заверить тебя: я заслужил каждый из них. Сердце Сае сжалось от напоминания о том, что у Иглесиаса больше одной отметины; он подсознательно пришел к выводу, что под скрывающей одеждой нападающего, вероятно, еще больше ран. Полузащитник хотел выплеснуть весь гнев, вызванный алогичными рассуждениями Иглесиаса, но он понимал, насколько глубоко ментально ранен его бывший соперник — даже если он оставался в неведении относительно того, какие монстры его преследуют. Сае подавил в себе все остатки неадресованного раздражения, оставив лишь искреннюю заботу, и начал тщательно подбирать следующие слова; — Я знаю, что порой ты прибегал к жестокости... — начал Сае с несвойственной ему нежностью в голосе. — Но твои ошибки не должны лишать тебя права на милосердие, черт возьми... особенно в таком юном возрасте! Иглесиас быстро покачал головой, отрицая попытку Сае успокоить его, и по привычке попытался снова впиться ногтями в свое обнаженное запястье. Но полузащитник среагировал быстрее и перехватил дрожащую руку старшего. Сае крепко держал его до тех пор, пока пальцы Иглесиаса, нацеленные на причинение боли, не обмякли и не переплелись с пальцами Сае. Иглесиас сжал его руку — крепко, но осторожно, пытаясь обрести через это прикосновение почву под ногами. — Сае... Ты не знаешь, что я натворил... — выговорил Иглесиас надрывным голосом, на что полузащитник лишь сильнее сжал его ладонь. — Зато я знаю, кто ты такой, — искренне поправил его Сае, медленно придвигаясь так близко, чтобы их плечи соприкоснулись, надеясь еще больше унять тревогу Иглесиаса. — Какие бы жестокие, злобные поступки ты ни совершал до того, как наказал себя этими шрамами, — они не вяжутся с тем раздражающе добрым и по-человечески чувствительным человеком, которым ты показал себя в этой комнате. Сае продолжал говорить, и когда Иглесиас уже был готов сжаться и отстраниться, полузащитник импульсивно протянул руку и коснулся его шрамированной щеки, отчаянно пытаясь пробиться сквозь его неприятие заботы. Старший судорожно выдохнул от этого контакта; его затрясло еще сильнее, а дыхание участилось. — Иглесиас... — с растущим беспокойством произнес Сае, осознав, что шрам может быть болезненным. — Я причиняю тебе боль? Но, вопреки опасениям Сае, Иглесиас едва заметно, но искренне покачал головой: — Когда это делаешь ты — всё нормально... — признался он сбивчиво, заставив полузащитника оставить руку на месте. Сае экспериментально провел пальцем по шраму. Он был напряжен до предела, пока не заметил, что этот рискованный жест медленно, но чудесным образом начинает успокаивать Иглесиаса. — Просто выслушай меня... — тихо продолжил Сае, не прекращая успокаивающих движений, пока нападающий медленно не встретился с ним взглядом. — Я знаю тебя пять лет, в горе и в радости... — Полузащитник попытался слабо пошутить, что, казалось, немного подняло дух Иглесиаса. — И хотя я знаю далеко не всё, я могу с уверенностью предположить: даже если ты совершал зверства — не ты был их вдохновителем. Глаза Иглесиаса расширились — Сае безошибочно считал его прошлое подневольное положение. Тревога в его облике начала медленно сменяться всепоглощающим чувством облегчения от того, что его наконец-то увидели. Иглесиас пристыженно кивнул, подтверждая подозрения Сае, и почувствовал, как груз вины, давивший на его плечи, начинает становиться чуть легче. Иглесиас наказывал себя за каждый ужасный поступок, совершенный до вступления в милосердную команду Барчи, но, возможно, логике Сае стоило довериться: возможно, за выученное зло должен отвечать не ученик, а тот, кто его этому научил. И всё же... даже когда я сбежал от него... ...я всё равно причинил боль Сае. — Я не заслуживаю твоих прикосновений... — скорбно произнес Иглесиас, хотя втайне эгоистично надеялся, что рука Сае останется на его щеке вечно — пока он не запечатлеет в памяти это холодное, но такое утешительное ощущение. К счастью для тайных желаний Иглесиаса, рука Сае упрямо оставалась на месте — его решимость перевесила самобичевание старшего. — Ты можешь позволить себе пять минут утешения? — устало спросил Сае. — Если хочешь, чтобы я убрал руку, я уберу... — Нет... — выпалил Иглесиас с расширенными глазами, тут же мысленно проклиная себя за столь явную нужду в ласке. Он робко прижался щекой к ладони полузащитника, не в силах сдержать прерывистый вздох, когда его лицо коснулось этой притягательной, нежной кожи. — Пять минут — это нормально... — пробормотал он неловко, и тревога Сае улеглась десятикратно. Уговорить его не прибегать к злобе было бы уже достаточно... но он действительно принимает мое утешение. Сае был удивлен тому, насколько эффективным оказалось его прикосновение. Он сам был совершенно не знаком с тем, как нужно кого-то утешать — особенно Иглесиаса. По правде говоря, он просто пытался повторить те нежные жесты, которые Банни показывал ему ранее. Сае внутренне поморщился, осознав: Иглесиас может принять комфорт, похожий на его собственные неосознанные жесты сострадания, но не может принять тот факт, что он и сам по природе своей добр. Или, может быть, он принимает утешение только от меня... Не уверен, что Иглесиас когда-либо открывался кому-то еще. Я точно не открывался — по крайней мере, так. Следующие пять минут бывшие соперники провели в тишине, наслаждаясь присутствием друг друга. Иглесиас забыл об оговоренном лимите времени, продолжая прижиматься к руке Сае еще несколько минут. А узнав о происхождении его шрамов, Сае был совсем не прочь держать руку столько, сколько Иглесиасу потребуется — молча принимая ту уязвимость, которую они оба сейчас излучали. Сае всегда чувствовал необходимость быть сильным — для родителей, брата и страны, которая возлагала на него такие давящие надежды. Но здесь, рядом с Иглесиасом, он мог быть просто человеком. Впервые за долгое время ни один из них не пытался скрыть свои слабости. Они утешали друг друга вместо того, чтобы соревноваться, и то, что обычно казалось постыдным изъяном, теперь ощущалось как понятая обоими беда. Сае доверил Банни свои неуверенные прикосновения. А Иглесиас в ответ вложил свое ложное искупление в облегчающие ладони Сае.