A Rivalry Worth Recalling

Иглесиас подсознательно поднес руку к внезапно разболевшемуся животу, все еще чувствуя отголоски той тошноты, которую вызывал в нем леденящий душу взгляд Луны. Он так и не обрел достаточного иммунитета, чтобы кишечник не скручивало от одной только мысли о наследнике, но Иглесиас научился скрывать свои слабости от посторонних глаз — и особенно от взгляда Сае. Но, увы, сокрытие страданий не исцеляло их — Иглесиасу оставалось лишь мучиться в тишине, не надеясь на излечение. Ведь когда сталкиваешься с аморальным уравнением Луны, решения не существует. Это делало проблему Иглесиаса неразрешимой, а его прошлое — не подлежащим спасению. Но, будучи ужасной дилеммой в жизни Банни, Луна парадоксальным образом стал решением для Сае, чьей главной проблемой был сам Иглесиас. Разум Банни содрогался при воспоминании о том, как его соперник добровольно принял помощь из опасных рук их общего мучителя. Тот момент предательства навсегда врезался в память Иглесиаса: именно в тот день он перестал соревноваться с Сае как с соперником и начал уничтожать его как врага. Обман Сае стоил ему мечты… У меня нет причин чувствовать вину… Однако с тех пор как они оказались заперты вместе в этой неизбежной комнате, Иглесиас ностальгически поддразнивал бывшего соперника, словно пытаясь возродить связь, которая изначально так и не сложилась. Несмотря на всепоглощающее чувство предательства из-за связи Сае с Луной, Иглесиасу было до крайности трудно отпустить человека, который на мгновение научил его быть человеком. Даже став холоднее по отношению к младшему подростку, Банни не переставал тянуться к этим морозно-неприветливым рукам Сае — тем самым, что хватали, издевались и ненавидели его с такой силой. Неудивительно, что Иглесиаса так тянуло к нему, ведь единственный спутник одиночества — это тишина, а Сае, к прискорбию, был той самой тишиной в камере изоляции Иглесиаса. Последние двадцать минут «немого статического электричества» в раздевалке лишь подтверждали внутренние мысли Иглесиаса: оба подростка молча размышляли о том катастрофическом дне, когда их ускользающее соперничество начало разлетаться вдребезги. И несмотря на то, что он всегда первым пускал в ход язык, Иглесиас отказывался говорить, пока Сае не признает свои предательские ошибки. Нападающий упрямо отводил взгляд от застывшего полузащитника, но шло время, и неловкость нарастала — Иглесиас жаждал увидеть на лице Сае выражение, полное сожаления. Хотя сомневаюсь, что он когда-нибудь извинится… Не тогда, когда он полагается на того, кто ни разу в жизни не просил прощения. И когда взгляд Банни метнулся к погруженному в раздумья Сае, увиденное лишь подтвердило его подозрения. Полузащитник вовсе не выглядел виноватым; напротив, на его лице читалось лишь разочаровывающее выражение бесчувственного недоумения. Как он может не замечать злобы Луны? Этот наследник выставляет свою порочность напоказ, он слишком бесстыден, чтобы скрывать её! Иглесиас полагал, что достиг пика своего недоумения по поводу либо неосведомленности, либо безразличия Сае. Но когда полузащитник наконец набрался решимости прервать их напряженное молчание, Банни был поражен дерзостью бывшего соперника еще сильнее. Ибо те четыре простых слова, что произнес Сае, были настолько невежественны, что Иглесиасу захотелось вернуться в прошлое, лишь бы не дать своему истерзанному разуму когда-либо встретить этого предателя. — Это из-за Луны? Глаза Иглесиаса округлились от смеси недоверия и разочарования из-за вопроса, ответ на который не знал только стоящий перед ним близорукий полузащитник. Это всегда из-за Луны. Иглесиас мог бы написать целый роман обо всех бедах и несчастьях, инициатором которых с гордостью выступал Луна. Этот наследник был паразитом, который проникал в каждую трещину слабости, надеясь превратить их в пропасти. Он был полтергейстом, преследовавшим разум Иглесиаса — настолько, что единственным фактором, удерживавшим подростка от объятий смерти, был страх, что Луна и есть сама смерть: прожорливый призрак, ждущий возможности вечно истязать его. Иглесиас мог днями напролет ломать голову, воскрешая каждое тягостное воспоминание о Луне, но он бы ни за что не признался в этом вслух. Единственный ответ, который он мог дать Сае, был расплывчатой правдой, которая неизбежно привела бы их туда же, где они оказывались всегда — абсолютно никуда. — Я ненавижу «Реал Мадрид» во всех его проявлениях... — осторожно начал Иглесиас, стараясь сохранять достаточное безразличие, чтобы скрыть свое смятение, и достаточную серьезность, чтобы его туманное объяснение выглядело убедительно. — Видеть, как ты беспечно тренируешься под руководством их ведущего нападающего, было не самым приятным зрелищем, но мне нет дела до твоих глупых решений... — Вот как? — прервал его Сае, и его тон становился все более раздраженным. Ему до смерти надоели паршивые оправдания лжеца, стоящего перед ним. — Значит, швырнуть в меня куртку моей команды — это «нет дела»? Я не идиот, безмозглый Банни. После того матча ты ведешь себя совсем по-другому. Иглесиас покачал головой на заявление Сае, зная, что его перемена в поведении была более чем оправдана после того, как он узнал об ужасающем союзе своего соперника. — Если бы ты не был идиотом, ты бы никогда не принял помощь от этого невыносимого тирана! — огрызнулся он, чувствуя, как закипает его собственный гнев. Оба подростка становились всё более раздраженными, а Сае лишь сильнее уходил в глухую оборону, реагируя на осуждение Иглесиаса. — Ты бы отказался от наставничества атлета мирового уровня?! Ты даже не знаешь Луну! — полузащитник подошел ближе к Иглесиасу, яростно защищая то самое копье, которое без колебаний пронзило бы его собственное хрупкое чувство безопасности. Гнев Банни начал сменяться отвращением к словам Сае. Он подавлял каждый инстинкт, кричавший о необходимости признать правду — то бездонное прошлое, которое очернил сам Луна. Но Иглесиас прикусил язык, чувствуя, как пугающая аура наследника всё еще сжимает его горло мертвой хваткой, лишая возможности произнести хоть слово правды или мольбы, которая могла бы его спасти. Физически на шее Иглесиаса не было ошейника. Но он всё равно чувствовал себя псом на поводке у наследника — псом, который отошел достаточно далеко, чтобы не быть схваченным физически, но не мог заставить себя уйти на ментальном уровне. Луна всё еще распоряжался разумом Иглесиаса, обладая достаточным влиянием, чтобы не дать подростку разорвать эту невидимую цепь, как бы тщетно тот её ни тянул. Иглесиас опустил взгляд, изучая яростный блеск в глазах Сае, и мысленно приготовился задать вопрос, на который наверняка получит обесценивающий ответ. — Просвети меня в таком случае... — пробормотал Банни с оттенком тревоги. — Чего же я не знаю об этом самовлюбленном нарциссе, которым Леонардо Луна так гордо себя выставляет? Сае подавил невольную гримасу от этого неоспоримого утверждения. Он понимал, как глупо выглядит, выступая от имени высокомерного подонка, который никогда бы не замолвил словечко ни за кого, кроме себя. Но, в конце концов, Луна принес Сае больше пользы, чем вреда — несмотря на то, что полузащитнику было противно признавать этот омерзительный факт. — Я знаю, что Луна — невыносимый кусок дерьма, поверь мне... — начал Сае раздраженным тоном, наконец облекая свое неохотное оправдание в слова. — Но он помог мне, когда никто другой не осмелился. В итоге он спас мою карьеру... — Оставь это бредовое дерьмо, в которое заставил тебя поверить твой наставник-манипулятор, — твердо перебил его Банни, не желая больше ни секунды слушать о «человечности» этого монстра, не знающего чувства вины. Иглесиас прошел мимо Сае, увеличивая дистанцию между ними. Всем сердцем он жаждал выломать дверь раздевалки, чтобы избавиться от своего величайшего сожаления — и в то же время он до боли хотел броситься обратно к Сае и выплеснуть все свои долго скрываемые секреты. Чтобы младший подросток подтвердил: у Иглесиаса есть сердце, этот «человеческий орган», несмотря на все его бесконечные дефекты. — Я не хочу больше слышать оправданий... — произнес Иглесиас с редким оттенком поражения в голосе.— Мне не нужно знать Луну, чтобы сделать вывод: такому эгоцентричному наследнику, как он, ты не нужен. Это было частичной ложью, но истина, которую несли слова Иглесиаса, стоила этого обмана. Банни хотел бы, чтобы его ложь о том, что он никогда не встречал Луну, была правдой. Он хотел бы не знать намерения Луны так хорошо... О, как бы я хотел его не знать... Но, увы, безмолвная мольба Иглесиаса наткнулась на презрительную контратаку, которая лишь доказала наличие у него сердца тем, что окончательно его разбила. Ибо слова Сае не были полны понимания или принятия. И что больнее всего — они не были ложью. — Иронично, что ты так низко отзываешься о моем «порочном» наставнике... — холодно выплюнул Сае, прежде чем нанести решающий удар. — Ведь ты точно такой же, как он. Тело Иглесиаса словно парализовало. Каждая отчаянная попытка побега, попытка доказать, что Луна был неправ — всё только что оказалось до смешного бесполезным. И, что самое жалкое, Иглесиас даже не мог опровергнуть обвинение Сае, потому что не мог говорить от имени «оригинала», которого не существовало. Каждая частица человечности Иглесиаса была бесчеловечной. Он был не личностью, а персоной, маской. А шрамы, усеивающие его тело, были лишь безмолвной критикой персонажа, которого он сам ненавидел. Шутки Банни, его отвратительное отражение в зеркале, его доминирование на поле — всё это вызывало у него желание закричать от тошноты точно так же, как это делало присутствие наследника. И теперь Сае тоже указал на этот очевидный спектакль, даже не осознавая, что Иглесиас играл роль. Роль, которую мне назначили... Роль, из которой мне не сбежать... Банни был в ужасе не от того, что кто-то подтвердил сходство его манер с манерами Луны. Его сердце сжималось от того, что это заявил именно Сае. Если кто-то и мог заметить проблеск подлинной индивидуальности Иглесиаса в существование которой он сам не верил, то это был Сае. Полузащитник был единственным человеком, кому удавалось наполнить тусклое существование Иглесиаса обжигающим, очеловечивающим светом. Сае каким-то необъяснимым образом пробуждал в Иглесиасе эмоции, которые тот до сих пор не мог до конца осознать. Когда-то младший подросток заставлял Иглесиаса чувствовать себя — неохотно, но неоспоримо — живым. Но, несмотря на каждое мимолетное мгновение искренности, которое проявлял Иглесиас, — всё, что видел Сае, был этот проклятый наследник. Неужели и мои чистые эмоции были навязаны? Неужели этот отвратительный спектакль — всё, чем я когда-либо буду? ...Если даже Сае не видит моей подлинности, значит, её действительно не существует. Иглесиас хотел сжаться в комок, надеясь исчезнуть вовсе, но глаза полузащитника оставались прикованы к его спине — его последней линии обороны, которая из рук вон плохо скрывала отравляющее его растущее беспокойство. Иглесиас издал дрожащий вздох, отчаянно пытаясь собраться — или, вернее, признать отсутствие своего «я», оседая на пол. Банни понимал, что выглядит крайне нелепо, но единственное утешение, которое он находил в том, чтобы беспомощно сидеть на полу с дрожащим телом, заключалось в одном: столь слабое проявление чувств никак не могло напоминать величественный образ Луны. Я не он... Я не могу им быть... Только не для Сае... Сае с широко раскрытыми глазами наблюдал за нехарактерно тревожным поведением Иглесиаса, никогда прежде не видя его таким уязвимым. Полузащитник бесчисленное количество раз мечтал увидеть своего соперника побежденным и поверженным, но теперь, когда этот унизительный образ Банни стал реальностью, фантазия Сае больше походила на кошмар. Ему, как ни странно, не хотелось смотреть на то, как воплощение силы рушится на глазах, потому что Сае не победил Иглесиаса в футболе — он разрушил его собственными словами. Я всего лишь сравнил его с подонком, которого он даже не встречал... почему Иглесиас так выбит из колеи? Сае легко мог догадаться, что Банни что-то скрывает — что его неприязнь к Луне выходит далеко за рамки поверхностных догадок. Но как бы Сае ни пытался проанализировать разум своего аномального противника, логика подбрасывала лишь предположения, но не ответы. И тогда у полузащитника осталась одна-единственная альтернатива — действие. Сае скорее бы удалось стать настоящим нападающим, чем преуспеть в утешении или конфронтации с Банни Иглесиасом, но меньшее, что он мог сделать, — это попытаться понять редкое проявление того, что казалось страданиями его соперника. Сае осторожно сделал шаг вперед; его сердце подсознательно екнуло, когда дрожь Иглесиаса стала более явной. Полузащитник с неохотой подавил гнев и обратился к старшему подростку с запинкой и остатками раздражения: — Иглесиас?.. Несмотря на то, что Сае смягчил голос, нападающий остался безучастным и неподвижным. Полузащитник снова оказался на опасном перепутье, не зная, какой путь приведет к невозможному сценарию — получению ответов от своего изолированного противника. Нет... одно слово уже привлекало его внимание раньше. Сае вспомнил их недавнюю встречу после матча молодежного чемпионата мира между Японией и Испанией, когда Иглесиас дразняще игнорировал его, пока он неохотно не произнес детское прозвище из их прошлого. Сае не мог взять в толк, почему Иглесиасу так нравится этот нелепый и в чем-то унизительный титул, но сейчас было не время ставить под сомнение необъяснимое — требовались куда более насущные ответы. Итак, Сае постарался унять раздражение еще сильнее, прежде чем пробормотать прозвище, о котором он, на удивление, не жалел: — Банни? Дрожь нападающего никуда не делась, но Иглесиасу удалось украдкой взглянуть на Сае: один из его пугающе тусклых глаз теперь впился в полузащитника. Это было удручающее зрелище, к которому Сае никогда бы не смог привыкнуть, что заставило его с еще большей решимостью захотеть исправить ситуацию. Любые версии Иглесиаса были для Сае невыносимы, но он предпочел бы терпеть выходки Банни, чем его пустоту. Полузащитник напряженно вздохнул, раздумывая, как подступиться к такому «неприступному случаю», как Иглесиас, и в итоге решил просто констатировать очевидное: — Ты дрожишь... — начал Сае с оттенком неловкости, вызвав у другого подростка бессильный смешок. Иглесиас пренебрежительно отвернулся от бывшего соперника, и его защитная реакция возросла вдесятеро. — Мне просто холодно, — тихо настоял он, но Сае мгновенно раскусил эту уловку. Он знал, что этот ублюдок из «Барчи» всегда был «горячим» — Банни хвастливо сделал этот факт неоспоримо очевидным во время их пустякового инцидента с курткой. Сае подавил нервный тик, вспомнив, как Иглесиас с гордостью натягивал свою форму «Барчи», и на мгновение пожалел, что вообще подошел к этому отстраненному парню. Но Сае уже зашел так далеко, а он был не из тех, кто легко признает поражение — особенно перед Иглесиасом. — Даже в этой душной куртке? Если уж на то пошло, такой самодельный обогреватель, как ты, сейчас должен обливаться потом. За годы их споров Иглесиас часто разряжал обстановку раздражающей шуткой, превращая их ссору в безобидную перепалку. Сае не был любителем шутить и уж точно не был самым веселым человеком. Но отчаянные времена требовали решительных мер, что заставило Сае вырвать страницу из почти пустой книги Иглесиаса. Однако, несмотря на эту редкую попытку пошутить, Иглесиас выглядел еще более опечаленным. Банни никогда не упускал возможности обменяться колкими шутками с Сае, но сейчас нападающий лишь смотрел в пол, вцепившись в эмблему своего клуба на куртке. Черт, неужели я действительно настолько не смешной? Полузащитник изучал отстраненную фигуру Иглесиаса, совершенно теряясь перед этим нечитаемым зрелищем. Сае начал с ужасом предполагать, что он сделал всё только хуже, совершенно не подозревая, что его слова на самом деле немного облегчили страдания Банни. Это произошло не так, как планировал Сае, но упоминание куртки пробудило в нападающем забытое чувство комфорта. Банни крепче вцепился в логотип «Барчи», словно пытаясь ухватиться за саму свободу, хотя и знал, что такой дар недосягаем для кого-то столь оскверненного, как он. Но даже так Иглесиас находил едва уловимое утешение в материале куртки. Не потому, что она была доказательством его подлинности — ведь он еще не обрел статуса, позволяющего утвердить собственное «я». И не гордость за команду приносила ему покой — честно говоря, Иглесиасу было плевать на футбол, за исключением тех яростных матчей, что он когда-то делил с Сае. Иглесиас искал убежища в своей куртке, потому что, по правде говоря, она ему не принадлежала. Её истинный владелец был самим воплощением свободы, и Иглесиас не мог не цепляться за эту невозможность в надежде, что когда-нибудь суверенитет примет и его в свои объятия. ... (6 лет назад, Иглесиасу 13 лет) Если бы Иглесиасу пришлось выбрать одно слово, чтобы описать знаменитый клуб «ФК Барча», он бы без труда выбрал то чувство, которое наполняло его вены с тех пор, как неделю назад он присоединился к их академии: «ошеломляющий». Несмотря на то, что первые несколько дней в академии «Барчи» не предполагали особого общения, сегодняшний день сулил менее удачный исход. Команде Иглесиаса должны были выдать официальную экипировку, и когда он побрел внутрь одного из тренировочных залов, там присутствовала вся академия и профессиональный состав клуба. Глаза Иглесиаса тут же ослепило обилие разноцветных волос, но зрение было не единственным чувством, подвергшимся испытанию. Большинство атлетов «Барчи» хаотично переговаривались друг с другом, невольно атакуя уши понурого мальчика своими полными оптимизма дискуссиями. Иглесиас устало вздохнул, прежде чем принять беззаботный вид. Его дерзкая ухмылка никак не вязалась с явной тусклостью в глазах, когда он зашагал к ожидающим спортсменам. Иглесиас полагал, что его самообладание уже испытано на прочность до предела, но, к его разочарованию, почти все взгляды обратились на него в тот момент, когда он присоединился к товарищам по команде. Черт... неужели я пришел последним. С ужасом взглянув на настенные часы, Иглесиас понял, что его нежелание идти на собрание «Барчи» привело к десятиминутному опозданию. Великолепно... они все ждали меня. Ты пришел в этот клуб ради нового старта и уже облажался с первым впечатлением. Иглесиас опустил взгляд в пол, отчаянно пытаясь сохранить свою фальшивую улыбку и мысленно проклиная себя за опоздание. Да чтоб тебя... почему именно я должен был прийти последним... — Эй вы, новички «Барчи»! Мне стоит переговорить с тем, кто назначает эти встречи в такую рань... — непринужденный голос прервал внутреннее самобичевание Иглесиаса, когда говоривший с шумом ворвался в здание. Внешность мужчины была, мягко говоря, эпатажной: ярко-желтый ирокез и экспрессивные манеры мгновенно сделали его центром внимания в тесном тренировочном зале. Цветные волосы и восторженное поведение мужчины были худшим кошмаром Иглесиаса, но он подсознательно поблагодарил незнакомца за то, что тот переключил внимание атлетов на себя. Теперь взгляды всей академии и профи были прикованы к таинственной фигуре, словно к какой-то знаменитости. Это навело Иглесиаса на мысль, что этот человек — важная фигура в мире футбола. На нем форма «Барчи»... он из профи? — Ты как всегда опаздываешь, Лавиньо... Помоги нам раздать форму новичкам, — распорядился один из тренеров с ленивым смешком. Глаза Иглесиаса округлились, когда он осознал имя незнакомца. Лавиньо?.. Тот самый Лавиньо?! Когда-то Иглесиасу довелось пережить бесчисленное множество яростных тирад из обычно невозмутимых уст Луны — и все они были направлены в адрес его главного соперника: Лавиньо. И вот этот парень представляет угрозу для наследника? Иглесиас в оцепенении наблюдал, как все еще сонный мужчина небрежно раздает футболки и куртки игрокам академии «Барчи», изредка переговариваясь с будущими вундеркиндами — причем довольно громко. Невыносимо беззаботный и расслабленный… Этот парень — полная противоположность Луны. Наследник был печально известен своим высокомерием и скованными манерами, в то время как Лавиньо излучал уверенность без тени снисходительности, а также непоколебимую ауру свободы. Лица его товарищей по академии светились от счастья, когда Лавиньо шел вдоль строя с экипировкой, но единственной эмоцией, которую смог выдавить из себя Иглесиас, была зависть. Как он может так беспечно улыбаться? Как вообще кто-то может?! Тревога Иглесиаса только росла по мере того, как жизнерадостная обстановка вокруг становилась всё более невыносимой. Ему приходилось незаметно теребить пальцы, чтобы хоть как-то отвлечься от восторженной атмосферы «Барчи». Они не наследник… Луна не достанет тебя здесь. Но когда Лавиньо подошел к Иглесиасу, желудок мальчика скрутило: его глаза буквально обжигала эта пугающе лучезарная улыбка профессионального атлета. Иглесиас попытался скрыть отвращение за собственной принужденной ухмылкой, излучая напускное высокомерие — ведь в лицах окружающих он мог видеть лишь зловещий оскал Луны. Но, несмотря на мастерскую игру мальчика, Лавиньо мгновенно уловил его дискомфорт — словно он мог отличить истинное блаженство Луны от притворной радости Иглесиаса. — Всё в порядке, пацан? Этот лишенный осуждения, участливый тон прозвучал для Иглесиаса как скрежет ногтей по классной доске. Для большинства мягкость была облегчением, но измученному разуму мальчика комфорт мог принести лишь явный дискомфорт — ведь он был запрограммирован отвергать всё, кроме враждебности. Иглесиас просиял, глядя на всё еще улыбающегося мужчину. Он больше не мог сдерживать рвущуюся наружу пугающую правду и выпалил этот жуткий факт так, словно это было в порядке вещей: — Лучше не бывает! Просто такие радостные люди, как ты, заставляют меня желать смерти~ Глаза Лавиньо округлились от недоумения: мальчик практически пропел эти страшные слова. Тревога за Иглесиаса возросла вдесятеро. Обычно Лавиньо не возился с учениками академии, просто плывя по течению своего клуба. Он ценил свободный дух игры «Барчи», дающий каждому атлету возможность идти по любому выбранному пути. Вот только у этого мальчика пути нет… Или, возможно, путь был, но явно не выбранный им самим. Очевидное отсутствие оригинальности в Иглесиасе вызвало у Лавиньо беспокойство, ведь для него не было ничего важнее права человека на индивидуальность. Но мальчик перед ним не проявлял свою личность, а скорее играл роль — ту самую, которую Лавиньо имел несчастье знать. Он сразу заметил, что манеры Иглесиаса до жути напоминали позорные эксцентричные замашки Луны. Но, несмотря на всю свою неприязнь к асу «Реал Мадрида», единственной эмоцией, которую он испытывал к этому мрачному мальчишке, было сострадание. Лавиньо не знал ситуации Иглесиаса, но проклинал себя за то, что чудесным образом не нашел этого ребенка раньше и не увел его с той темной тропы, по которой тот в итоге побрел. И то, что мальчик так буднично признался в желании умереть, еще сильнее ранило сердце старшего нападающего. Тревога нарастала: Лавиньо отметил, что именно ликующие люди вызывают у Иглесиаса приступ беспокойства. В этой пугающей ситуации явно прослеживался след Луны, что наполняло Лавиньо одновременно скорбью и гневом. Этот малец слишком молод, чтобы умирать… Улыбка Лавиньо погасла; он постарался выглядеть менее угрожающе, протягивая Иглесиасу футболку и куртку академии: — Не думаю, что ты хочешь смерти. Уверен, что ты не просто ищешь побега? — начал он осторожно, от чего глаза Иглесиаса слегка расширились. Понимая, что попал в точку, Лавиньо расценил молчаливое согласие мальчика как сигнал дать совет: — Это нормально — не знать, чего ты хочешь, но я готов поспорить, что ты найдешь это до конца пути. Так что постарайся задержаться здесь до тех пор, а там посмотрим, докажешь ты мою неправоту или нет. Идет, пацан? Несмотря на вызов Лавиньо, который явно был лишь тщетной тактикой, призванной удержать мальчика в живых, глаза Иглесиаса остались неизменно тусклыми. Юный нападающий просто молча взял вещи, ища спасения от участия Лавиньо, и попытался надеть куртку. Но, к ужасу Иглесиаса, рукава и общий размер куртки оказались слишком малы для такого высокого игрока, как он. И эта возня лишь привлекла к нему еще больше нежелательного внимания. Иглесиас подавил желание бросить свою роль и выбежать из комнаты под давящими взглядами товарищей по команде — ведь это только испортило бы и без того плохое первое впечатление. Надо было бросать футбол, пока была возможность… Я не создан для мести Луне, особенно ценой того, что снова окажусь под прицелом сотен глаз. Сердце Лавиньо сжалось от чувства вины, когда он заметил едва уловимое, но явное смущение мальчика. Он без колебаний забрал неподходящую по размеру вещь, сбросил собственную куртку и осторожно накинул её на плечи Иглесиаса. — Видимо, в академии «Барчи» не ожидали такого высокого рекрута, извини, пацан, — извинился мужчина с сочувственной улыбкой, которая грозила лишь усилить печаль Иглесиаса. Но вместо того чтобы позволить мыслям вернуться к преследующему его оскалу Луны, Иглесиас просунул руки в рукава в отчаянной попытке отгородиться от собственных воспоминаний. Куртка почти поглотила его целиком, но в этой огромной вещи Иглесиас почувствовал себя в странной безопасности — это было защищенное чувство, которого он никогда не испытывал прежде. Мальчику казалось, что он может спрятаться в складках ткани, пока его восторженные товарищи по команде обменивались неуверенными взглядами и шептались по поводу «главной странности» их состава. Иглесиас был изгоем для игроков и идеологии «Барчи», но огромная куртка Лавиньо, казалось, по крайней мере, принимала его. Иглесиас взглянул на добросердечную улыбку мужчины, всё еще чувствуя желание умереть от этой жизнерадостности, но теперь его дискомфорт перекрывало странно терпимое тепло куртки. — Она немного великовата, но я уверен, что такой высокий атлет, как ты, дорастет до нее, — заверил Лавиньо с оттенком извинения. — Или кто-то из тренеров может заказать новую… — Эта сойдет, — тут же перебил его Иглесиас, предпочитая большую куртку, в которой можно было исчезнуть при необходимости. Он всё равно пока не хотел свою собственную — не раньше, чем сможет нащупать свое истинное «я» внутри персонажа, который так властно его поглотил. Иглесиас в последний раз осмотрел детали материала, полагая, что его наконец оставят в привычном состоянии изоляции, пока вездесущий голос снова не доказал обратное: — Видишь этот знак, пацан? — спросил Лавиньо с гордой улыбкой, указывая на логотип команды «Барча» на новой куртке Иглесиаса. — Это символ твоего нового дома. Носи его у самого сердца с гордостью. Тусклые глаза Иглесиаса опустились к заметному символу на куртке; в них промелькнуло любопытство, когда он слегка сжал логотип пальцами. — Потому что он олицетворяет свободу?.. — тихо спросил он, и в его тоне просочилась легкая тревога при упоминании слова, которое так резко контрастировало с его прошлым. Лавиньо, казалось, уловил опасения мальчика, снова одарив его сочувственным взглядом, который безмолвно сообщал о том, что он понимает: прошлое Иглесиаса было далеко не радужным. — Именно так! — подтвердил он с ободряющей усмешкой. — Когда бы ты ни усомнился в собственной свободе, просто держись за этот символ, ладно? Он всегда будет рядом — как доказательство твоей подлинности. Взгляд Иглесиаса стал еще более усталым от оптимистичного наставления Лавиньо; он всё еще не мог доверять многообещающему свету, когда всё, что он знал до этого, было тьмой. Но он сумел выдавить едва заметный кивок, чувствуя непривычное чувство благодарности за то, что мировая звезда так просто отдала ему свою куртку. Иглесиас никогда не заставил бы себя искренне улыбнуться Лавиньо или обнять его в знак благодарности, но подсознательно он всё же крепче обхватил руками свою куртку. Иглесиас одновременно наслаждался и боялся того утешительного ощущения, которое приносила эта безразмерная вещь, не зная, радоваться ему или печалиться от того, что единственное утешение он может принять только от неодушевленного предмета. Но, как бы то ни было, Иглесиас сохранил эту почти детскую привычку и месяцы спустя, часто ловя себя на том, что натягивает куртку всякий раз, когда чувствовал себя не на своем месте или был подавлен оживленной обстановкой. После встречи с Сае потребность в ней возникала всё реже и реже. Но подаренная вещь всегда оставалась под рукой — для случаев, когда ему требовалось напоминание о словах Лавиньо и теплилась глупая надежда, что его не пробужденная оригинальность однажды всё же проявится. ... (Настоящее время) Банни издал запоздалый вздох, отпуская логотип «Барчи», чтобы обнять самого себя в успокаивающих границах куртки. Это было похоже на косвенное объятие от неофициального наставника, который раз за разом пытался прорваться в жизнь Иглесиаса. И хотя Банни не мог довериться настолько, чтобы полностью впустить Лавиньо в свою судьбу, он всегда без колебаний принимал утешение, которое дарила его куртка. Иглесиас годами не прибегал к этому несколько детскому методу успокоения, но тот же вопрос всё еще таился в его сознании, пока он сжимал мягкую ткань. В жизни Банни никогда не было домашнего уюта или семьи, что заставляло его гадать: не похоже ли прикосновение к куртке Лавиньо на те поддерживающие объятия, которые дети получают от своих отцов? Иглесиас не считал Лавиньо отцом — он даже не позволял ему стать своим ментором. Но Банни всё равно связывал это чувство комфорта с отцовской защищенностью. Сае смотрел сверху вниз на непривычно уязвимого Иглесиаса, только сейчас замечая, как сильно тот дорожит этой «безвкусной» командной одеждой «Барчи». Полузащитник почувствовал укол вины при этом озарении, вспомнив, как грубо он отверг предложение Иглесиаса надеть эту куртку ранее. Банни, не раздумывая, предложил мне свою явно дорогую его сердцу куртку... Сае не мог понять, был ли бескорыстный поступок Иглесиаса следствием неуместного доверия или рождался из прискорбного чувства вины, но он в любом случае ненавидел этот неподобающий жест щедрости своего бывшего соперника. Ни один из этих двоих затворников не был склонен к сентиментальности, но пребывание в замкнутом пространстве постепенно распутывало узлы их застарелых обид и невысказанных признаний. Признаний в негодовании, предательстве и теперь — в чем-то, что очень походило на доверие. Мои неосторожные слова довели Иглесиаса до такого состояния… и всё же он позволяет мне видеть свою уязвимость. Неожиданное решение Банни ослабить бдительность заставляло Сае сделать то же самое — хотя бы пойти сопернику навстречу. Он убеждал себя, что это просто очередное соревнование, игра на то, кто первым переступит через свое упрямство и откроется другому. Но в глубине души полузащитник хотел просто сесть рядом с Иглесиасом на пол — ведь он тоже слишком хорошо понимал эту ноющую пустоту одиночества, которую излучал его бывший соперник. Сае нерешительно сел рядом с закрывшейся фигурой Банни, оставив между ними достаточно места, чтобы можно было дышать, но оставаясь в пределах досягаемости тепла Иглесиаса. На случай, если мне всё-таки придется придушить этого приставучего кролика, разумеется. Глаза Иглесиаса оставались прикованы к куртке; он всё еще был заметно напряжен после того, как Сае сравнил его с Луной. Полузащитнику нужно было растопить лед между ними, пока температура в комнате не упала до совсем уж невыносимой отметки. — Похоже, тебе очень нравится эта огромная хреновина… — нерешительно начал Сае, пытаясь разрядить обстановку привычным тоном легкой иронии. Банни всё еще был не в своей тарелке, но оценил редкую попытку Сае первым прервать их удушающее молчание. Он что, пытается завязать со мной разговор? Иглесиас никогда не думал, что доживет до дня, когда его упрямый соперник сам открыто к нему подойдет, и, честно говоря, он этого и не хотел. Он хотел оставаться в стороне от всех людей — существ, которые постоянно крали его доверие и подменяли его своей порочностью. Он хотел и дальше доверяться неодушевленным предметам, вроде этой куртки Лавиньо, вместо того чтобы опираться на это маняще знакомое плечо Сае. Но мне это нужно. Ненавижу то, что он мне нужен. Иглесиас нерешительно посмотрел в сторону полузащитника; его дыхание чуть не сбилось, когда он заметил, что привычное выражение раздражения и неохоты исчезло с лица Сае. Иглесиас никогда не видел этого логически запрограммированного игрока таким неуверенным — это было пугающе человечное зрелище, которое Банни одновременно хотел стереть из своей памяти и в то же время навечно в ней запечатлеть. Иглесиас не должен был открываться человеку, который полагался на его разрушителя, но чутье громко подсказывало ему: Сае сделан из того же изношенного полотна, что и он сам. Они могли бы найти общий язык, если бы доверились друг другу достаточно, чтобы разделить это тесное пространство. Не сдавайся… Доверие ведет только к предательству… Но пока любопытные глаза Сае оставались прикованы к его собственным неразрешимым зрачкам, Иглесиас не мог удержаться от этого манящего диалога. — Это куртка моего ментора… — ответил Банни с редким тоном абсолютной честности, идущей вразрез со всеми полуправдами и откровенной ложью, что он наговорил Сае за время их заточения. Иглесиас заметил, что внимательный взгляд Сае, к его удивлению, остался сосредоточенным, что побудило нападающего, преодолевая неловкость, продолжить: — У меня теперь есть своя куртка, но… эта дает мне опору. Помогает «заземлиться». Несмотря на получение именной формы после перехода в профессиональную команду «Барчи», Иглесиас всё равно носил подаренную Лавиньо куртку и полагался на неё ради чувства безопасности. Ему было плевать, мешает ли это поиску его собственной индивидуальности — Иглесиас всё еще не чувствовал себя уверенно в собственном теле, которое существовало лишь для того, чтобы подражать другим. Но прямо сейчас он говорил с Сае не как персонаж — он пытался довериться ему как человеку. И хотя Иглесиас еще не знал, кто он такой без своей маски, Сае необъяснимым образом хотел его понять. Иглесиас ожидал простого кивка в знак подтверждения своих слов, но встретил странную, почти мрачную перемену в поведении Сае. Полузащитник отвел взгляд прежде, чем успела проявиться зависть; он не мог подавить горькое чувство, шевельнувшееся в груди при осознании того, что у Иглесиаса был кто-то вроде наставника, в то время как Сае пришлось довольствоваться жестокими уроками Луны. «Руководство» наследника никогда не давало ему опоры, заставляя Сае искать мимолетные мгновения уединения в далеких источниках. — Чай из соленой ламинарии… — пробормотал полузащитник себе под нос, не заметив, как сорвалось слово. Но Сае не стал прекращать объяснение, решив, что задолжал Иглесиасу признание после того, как сам получил его от этого обычно закрытого парня. — Я тоже пью его, чтобы прийти в себя. Родители присылают мне его оптом из Японии, потому что в Испании он не продается… Взгляд Иглесиаса смягчился: он уловил плохо скрываемую тоску Сае по дому. Он не ожидал, что суровая среда «Реал Мадрида» будет комфортной для младшего подростка, но всё равно почувствовал уныние, узнав, как далеко находится единственный источник утешения для Сае. — И в «Реале» нет ничего, чему ты мог бы довериться? Никаких курток от того ненадежного блондинистого ублюдка? Это было шутливое замечание, призванное поднять настроение, но Сае лишь горько усмехнулся в ответ. Несмотря на то, что слова Иглесиаса были несерьезными, он попал в самую точку, воскресив неприятное воспоминание, о котором Сае предпочел бы не вспоминать. — Никогда… — тихо признался полузащитник. — Однажды он и вовсе бросил меня на холоде. Сае ожидал от Иглесиаса недоуменной реакции, но когда он взглянул на старшего подростка, на лице Банни не было ни капли удивления. Напротив, Иглесиас казался взбешенным этим откровением и из последних сил старался подавить гнев за маской безразличия. — Не хочешь уточнить? — глухо пробормотал Банни. В его голове проносились самые худшие варианты развития событий. Иглесиас не мог вынести даже мысли о том, что Сае пережил те же ужасы, что и он сам, но, похоже, его опасения начинали обретать реальные очертания. Но тогда, в тот день, Сае так спокойно тренировался с Луной… Глаза Иглесиаса сузились, когда он напомнил себе: он видел ровно то, что Луна хотел ему показать. Наследник был расчетлив, манипулятивен и, прежде всего, лжив. Если Сае страдал под влиянием Луны, то было до омерзения закономерно, что Иглесиас об этом даже не догадывался. Точно так же, как Сае не обращает внимания на мою собственную ситуацию в прошлом... Сае не хотел вдаваться в подробности своих суровых тренировок с Луной, но явно встревоженное выражение лица Иглесиаса безмолвно подталкивало его к этому. Это была унизительная история, но Банни уже видел его в самом раздавленном состоянии — и Сае позволил себе рассказать эту скверную повесть, которую сам хотел бы считать вымыслом. — Вскоре после того, как я согласился тренироваться под началом Луны, он начал назначать всё более изнурительные сессии... Я и так тренировался часами напролет, но он вдобавок заставлял делать это на улице, невзирая на условия, — начал Сае с явным дискомфортом, а Иглесиас уже понимал, к чему клонит младший подросток.— Всем игрокам «Реала» дали короткие зимние каникулы, но Луна считал отдых проявлением слабости. Поэтому каждый мой выходной состоял из тренировок на морозе. Сае надолго закрыл глаза, вспоминая ледяной воздух, окутывавший поле, словно тот существовал лишь для того, чтобы отвлекать его от бессердечия самого Луны. Он тренировался часами, и большая часть времени уходила на бессмысленные пасы Луне. Решение наследника по «уничтожению» Иглесиаса заключалось в том, чтобы Сае полагался на товарищей по команде; Луна настаивал, что победить такого сильного противника в одиночку Сае не под силу. Для Сае это было позорной реальностью, но его серия поражений против «Барчи» подтверждала жестокую правоту Луны. И он приспособился полагаться на других в роли плеймейкера — в надежде, что это чудесным образом поможет ему вырасти как нападающему. Но в итоге это лишь превратило меня в ту самую деталь, которую Луна и ожидал увидеть: в того, кто будет ему ассистировать. — В один из дней температура была ниже нуля, но мне велели адаптироваться к суровым условиям поля. Меня хватило на час игры в одной футболке и шортах, прежде чем ледяной воздух лишил меня возможности продолжать... — Сае неохотно продолжал рассказ, изучая реакцию Иглесиаса. Глаза старшего подростка не округлились от шока или отвращения, но в его зрачках бушевала смесь гнева и того, что походило на понимание. К удивлению Сае, он не чувствовал осуждения со стороны обычно насмешливого нападающего; напротив, благодаря взгляду Иглесиаса его подавленная боль впервые показалась «увиденной». Сае всё еще верил, что жестокие тренировки Луны пошли ему на пользу — ведь в конце концов он смог стать полузащитником мирового уровня. Но сострадание на лице Иглесиаса заставляло его пересмотреть свои убеждения... свою преданность. Стоили ли мои страдания того успеха, к которому привели? ...Действительно ли Луна принес больше пользы, чем вреда? Сае нахмурился, заканчивая воспоминание и больше не пытаясь его оправдать. — Когда я достиг предела... я нехотя попросил наставника о помощи, — пробормотал полузащитник, жалея, что признался в таком постыдном поступке. Сае никогда не просил о помощи, но тот морозный день сделал его почти неподвижным из-за невыносимого холода. Его кости словно одеревенели, он почти не чувствовал конечностей. У Сае не было выбора, кроме как обратиться к Луне, но наследник ответил лишь враждебностью. — Луна настоял на том, что если я не могу выносить холод, то никогда не стану достаточно сильным, чтобы победить тебя... или кого-либо еще. Я потратил почти десять минут на то, чтобы, прихрамывая, дойти до помещения, и всё это время Луна с усмешкой наблюдал за мной, кутаясь в теплую куртку и перчатки. Сае отвел взгляд от Иглесиаса, когда эти позорные слова сорвались с его губ. Он чувствовал себя совершенно униженным из-за того, что признался в такой слабости человеку, который был для него воплощением силы. Даже сейчас на коже Сае была видна гусиная кожа от прохлады раздевалки — немое свидетельство его плохой переносимости экстремальных условий. Сае всегда считал условия Луны «экстремальными», но теперь, произнеся это вслух, он начал задаваться вопросом: не были ли они на самом деле бесчеловечными? — Только не говори мне, что мой выбор тренироваться у Луны был ошибкой, — выпалил Сае с оттенком отчаяния. Меньше всего ему сейчас нужно было напоминание о мрачной реальности, которую он не хотел принимать: о том, что его преданность была глупой и неуместной. Но, к удивлению полузащитника, он не услышал яростного осуждения. Единственным звуком, который донесся до Сае, был хруст сжимающихся кулаков Иглесиаса. Младший подросток не мог заставить себя посмотреть на Банни, но он чувствовал, как тот борется с потоком невысказанных слов. Иглесиас и раньше не скрывал ненависти к Луне, но тот едва уловимый, яростный звук, исходивший от обычно «пустого» нападающего, заставил Сае задуматься: не планирует ли его бывший соперник убить наследника? Пока Сае напряженно избегал его взгляда, разум Иглесиаса разрывался от сожаления, скорби и, прежде всего, ярости. Сае ненавидит холод... И этот ублюдок бросил его страдать в одиночестве! Образ дрожащего Сае, которому негде искать спасения, промелькнул в сознании Иглесиаса, разбивая его вдребезги. Он проклинал себя за то, что вообще считал Сае союзником Луны. Он — еще одна невольная пешка... Сае сделан не из того же теста, что наследник, — он из того же теста, что и я. И единственное, что их разделяло, — это то, что Сае всё еще заблуждался, веря, будто жестокость Луны была направлена ему во благо. Но Иглесиас знал: страдания Сае служили лишь развлечением для наследника, ведь ничто не тешило Луну больше, чем слабость, вызванная его собственной безжалостной рукой. Иглесиас хотел продолжать обличать Луну, умолять Сае сменить объект преданности. Но он знал, что переубедить бывшего соперника уже слишком поздно — особенно после того, каким холодным стал он сам, увидев, как Сае принимает помощь от наследника. Я должен был помочь ему спасти его мечту, но позволил предвзятым догадкам разрушить её. Вина терзала Иглесиаса, пока он смотрел на всё еще дрожащего Сае. Больше всего на свете он хотел вернуться в прошлое и защитить мальчика от леденящей душу злобы Луны. Меньшее, что я могу сделать, — это защитить его сейчас... даже если для него я навсегда останусь копьем, которое его сломало. Иглесиас не мог сказать Сае, что понимает его чувство стыда, не мог предупредить, насколько опасен наследник. Но он мог поддаться единственному порыву, который облегчил бы муку Сае, не раскрывая его собственного темного прошлого: унять дрожь полузащитника. Иглесиас сбросил свою заветную куртку, игнорируя собственную тревогу, нерешительно придвинулся к Сае и набросил ее на его напряженные плечи. Снова Иглесиас позволил своим теплым рукам предательски задержаться на плечах полузащитника, и снова Сае не решился его оттолкнуть. Полузащитник ждал, что нехарактерный гнев Банни вот-вот взорвется; он ожидал очередной лекции о методах манипуляции Луны, но вместо этого встретил человечное, нежное тепло, которое мог дать только Иглесиас. Сае взглянул на бывшего соперника в тот момент, когда почувствовал мягкую ткань на своих плечах, но выражение лица Иглесиаса заставило его гусиную кожу появиться вновь. Глаза Иглесиаса выглядели невыносимо печальными, но не из-за привычной тусклости — в них горел редкий проблеск света. Казалось, Сае впервые видит того, кто скрывается за эксцентричным образом «Банни». Вопреки ожиданиям увидеть расчетливое и холодное поведение, Сае увидел растерянность, раскаяние и всепоглощающую уязвимость. Это зрелище разрывало сердце не потому, что Банни никогда раньше не испытывал этих чувств, а потому, что он их испытывал — и никто этого не замечал. Или, вернее, никому не доверяли настолько, чтобы это показать. — Иглесиас... — прошептал Сае, не пытаясь скрыть недоумение и растущую печаль. Боль Иглесиаса была осязаема и так поразительно похожа на его собственную подавленную боль. Он почувствовал странное желание потянуться к страдающему подростку, почувствовать тепло Иглесиаса и напомнить ему о том, что он существует. Но, к удивлению обоих, Иглесиас опередил его. Дыхание Сае на мгновение перехватило, когда нежные руки другого подростка скользнули по его плечам, осторожно поглаживая нетронутую кожу, словно это было хрупкое стекло. Но, несмотря на ледяную температуру полузащитника, Иглесиас начал отдергивать руки, будто прикоснулся к огню. Его лицо исказилось от сожаления. — Прости... — пристыженно выдохнул старший подросток. — Я не должен был этого делать... Редкое извинение Иглесиаса было прервано резким, крепким захватом: Сае импульсивно потянулся и сжал его запястье. В отличие от нежного прикосновения Иглесиаса, хватка Сае была отчаянной — и поразительно лишенной всякой логики, которой он обычно клялся. Потому что не было рациональной причины, заставившей Сае схватить Иглесиаса за руку — только чистая и не находящая ответа потребность. Оба подростка истосковались по утешению, но оба смертельно боялись насытиться им через предательское прикосновение друг друга. Сердце Иглесиаса забилось чаще; пульс невыносимо напоминал ему о собственной человечности. Его полные смятения глаза расширились от нарастающей тревоги: он не знал, какому чувству довериться. Он хотел позволить руке Сае вести свою собственную, чтобы согреть полузащитника. Но в то же время Банни чувствовал себя невыносимо «человечным» — слишком много эмоций бушевало внутри. Он боялся своего гибельного прикосновения, ненавидел свое бешеное сердцебиение и, прежде всего, терзался тем, что не смог спасти Сае из рук его собственного кукловода. — Ты холодный... — прерывисто прошептал Иглесиас, заметно теряя самообладание. — Это он сделал тебя таким... Глаза Сае расширились при виде растущей нестабильности Иглесиаса; он не упустил двойного смысла, скрытого в его словах. Он знал, что они оба ожесточились после того, как Сае принял помощь Луны, но сейчас его разум не мог зацикливаться на позорном багаже их соперничества. У Иглесиаса начиналась паника, и хотя Сае не знал, как остановить обычно закрытый разум от падения в бездну, он не собирался позволять сопернику самоликвидироваться. Может, поэтому я и не смог уничтожить его тогда... он сам себя истязает. Но бушующие эмоции Иглесиаса также доказывали, что внутри него всё еще теплится человечность, и Сае не собирался позволять доведенному до предела подростку разрушить и это. Если остаткам человечности Иглесиаса и суждено когда-либо быть уничтоженными, то это должно произойти только от рук Сае. Как соперники, мы должны быть квиты. Не зная, какой путь выбрать, Сае порывисто схватил Иглесиаса за запястье и прижал его ладонь к своему быстро бьющемуся сердцу, надеясь, что тот успокоится, почувствовав пульс. Но тактика Сае произвела обратный эффект: Иглесиас затревожился еще сильнее, ощутив это тошнотворное биение — он не желал новых доказательств своей нежеланной человечности. — Сае… — прерывисто взмолился Иглесиас, заставив полузащитника немедленно убрать его руку от своей груди. — Хочешь, чтобы я отпустил? — осторожно спросил Сае, всё еще неуверенно сжимая запястье нападающего. — Я не знаю… — ответил Иглесиас с плохо скрываемой паникой, озираясь по сторонам в поисках мстительных призраков своего прошлого. — Я не понимаю, что происходит… — Посмотри на меня, — твердо попытался успокоить его Сае. Усталые глаза Иглесиаса нерешительно встретились с его настойчивым взглядом. — Ничего не происходит, Банни. Мы всё еще заперты в раздевалке, здесь больше никого нет. Иглесиас попытался выровнять дыхание, всё больше раздражаясь из-за своей неспособности успокоиться. Он видит, какой я жалкий, но всё равно смотрит на меня так знакомо… Ненавижу это! — Ты слышишь меня, Банни? Отпусти… — Тебе нужно дышать… Я не знаю как! На этот раз Сае решительно направил руку Иглесиаса к его собственной груди, внимательно наблюдая за тем, как расширяются глаза нападающего, когда тот чувствует его ровное сердцебиение. Старший подросток посмотрел вниз, на свою ладонь, и почувствовал, как вихрь в его голове постепенно утихает. Он сосредоточился на виде осторожной руки Сае, обхватившей его запястье и направляющей его руку к единственному сердцебиению, которое он когда-либо мог выносить. Иглесиас пытался подстроить свое дыхание под вздохи Сае, вздрагивая, когда полузащитник начал нерешительно и успокаивающе поглаживать его запястье пальцем. Иглесиас импульсивно перехватил руку Сае, отчаянно переплетая их пальцы и прижимая их общие руки к груди полузащитника. Это было нехарактерно интимное действие, которое позже несомненно заставило бы обоих отшатнуться с отвращением, но сейчас Иглесиасу было жизненно важно «заземлиться» — и Сае, как ни странно, разделял эту необходимость. Иглесиас сжал ледяную руку бывшего соперника так, словно от этого зависела его жизнь, будто пытаясь передать свое изнуряющее тепло тому, кто заслуживал его больше. К удивлению Банни, Сае не отверг его тепло — напротив, он позволил старшему подростку держать себя за руку, пока тот не обрел прежнее самообладание. Иглесиас хотел бы полностью избавить свое тело от этого жара, но переплетение пальцев не заставило Сае «украсть» его тепло. Соперники разделили это жгучее ощущение: руки Сае согрелись достаточно, чтобы он снова мог ими двигать, а жар внутри Иглесиаса утих настолько, что он смог дышать. Бесшовная совместимость их тел была для Иглесиаса одновременно омерзительной и пугающей, но он не разжимал хватки. Сосредоточься на его сердцебиении… на том самом, которое ты сам когда-то замедлил своими поступками. Иглесиас подавил гримасу боли, когда вина снова пригрозила поглотить его, но непоколебимый взгляд Сае удержал его ускользающий разум. Иглесиас отсек все тени своего печального прошлого, сосредоточившись исключительно на бирюзовых глазах полузащитника, напоминавших спокойную воду, и на сердцебиении, которое никогда не подводило, запуская его собственный дефектный пульс. Иглесиас издал долгожданный вздох — он наконец-то мог дышать свободно. Его тревога медленно сменялась неловкостью из-за той странной близости, которую они с Сае только что разделили. Полузащитник мгновенно заметил, что Иглесиас пришел в норму и больше не нуждается в поддержке, и без колебаний начал убирать свою руку… — Подожди, — невольно выпалил Иглесиас, крепче сжимая руку Сае. Ему нужно было озвучить последнюю просьбу, прежде чем их кратковременная связь оборвется. Полузащитник вскинул бровь на эту необычную просьбу Банни; в нем начало нарастать легкое раздражение от затянувшегося контакта. Сае одновременно жаждал прикосновений и испытывал к ним отвращение — и теперь, когда паника Иглесиаса больше не служила оправданием для утешения, полузащитник колебался и боялся проявлять инициативу без какой-либо причины, кроме эгоистичного желания. Потребности… Сае нетерпеливо посмотрел на старшего подростка, собираясь выдернуть руку, но следующие слова Иглесиаса вдребезги разнесли его самообладание. — Я бы утешил тебя в тот день… — тихо признался нападающий, и образ Сае, тренирующегося под манипулятивным руководством Луны, снова ярко всплыл в его памяти. — Тебе не нужно было принимать помощь Луны… ты мог бы прийти ко мне… — Не начинай это снова… — удрученно перебил его Сае, расцепляя руки и отстраняясь. — Выбор в пользу Луны означал принятие всех благ и всех трудностей, которые давала его помощь. Не тебе решать, были мои решения ошибками или нет. В словах полузащитника больше не было ярости; оба игрока были эмоционально истощены. Он не хотел продолжать копаться в своих тренировках с Луной, не желая признавать прискорбный факт: роковой выбор пойти по стопам наследника мог оказаться пагубным. Но даже если путь Луны не был верным, путь Иглесиаса был не лучше. Наследник был не единственным, кто причинил ему боль тогда — Банни совершил несколько жестоких ошибок после того, как Сае принял испорченное учение Луны. И, к несчастью для полузащитника, тем единственным, кто в итоге помог ему выжить, был Луна. — Эта раздевалка нас обоих с ума сведет... — Сае издал изнуренный смешок. — Я мог бы прийти к тебе за помощью? Ты только что унизил меня хет-триком, с какой стати я стал бы на тебя полагаться? Иглесиас пристыженно опустил взгляд, понимая логику Сае, но в то же время зная о его неосведомленности. — Потому что я сам пришел к тебе... — тихо признался Банни, от чего глаза Сае расширились в полном недоумении. — Я ввалился на твою режущую глаза тренировку с Луной только потому, что искал тебя. В голове Сае зароились десятки вопросов, но его замешательство по поводу того, зачем Иглесиас вернулся на стадион после матча, исчезло. Полузащитник полагал, что это была какая-то мелочь — вроде забытой экипировки, — но этот «головная боль на ножках» искал именно его. Сае смог придумать лишь одно логическое объяснение такому странному поступку: — И что, ты вернулся, чтобы позлорадствовать? Чтобы ткнуть мне в лицо своей бесячей победой? — допытывался полузащитник с горькой усмешкой. Но Иглесиас, к его шоку, не признался в своих обычных выходках. Напротив, он выглядел каким-то... нерешительным? Колеблющимся? Пристыженным. — Я подслушал, как некоторые из моих товарищей по команде делились весьма... неодобрительным мнением обо мне, — начал Иглесиас с невеселым смешком. — Они сказали, что я жуткий. Что внутри меня на самом деле ничего нет. Он попытался съязвить, указывая на свое сердце, но Сае не нашел в этой попытке юмора ни капли комичного. Напротив, полузащитник был ошеломлен тем, что в такой гостеприимной команде, как «Барча», не любили своего звездного игрока. У Иглесиаса было всё, о чем только мог мечтать атлет: признанный статус, идеальное телосложение и запредельный талант на поле. Конечно, этот долговязый парень был невыносимым ублюдком, но мрачный характер и пугающие черты Иглесиаса не перевешивали его уникальных способностей. По крайней мере, для меня. В этом влиятельном стиле игры этого засранца раздражающе легко потеряться. Несмотря на отвращение к напускному высокомерию своего бывшего соперника, Сае не мог оставить слова игроков «Барчи» без ответа. После того как он увидел проблеск израненного человеческого существа, скрывающегося под эксцентричной маской, его ненависть медленно превращалась в понимание. Полузащитник бросил на Иглесиаса притворно-сердитый взгляд, пытаясь скрыть искренность за раздражением: — Ты далеко не «ничто». В конце концов, нужно очень постараться, чтобы вывести меня из себя. В тебе слишком много невыносимости, чтобы ты был пустым. Взгляд Иглесиаса немного смягчился, и на этот раз в его смешке прозвучало искреннее веселье. — То есть, по твоей логике, я слишком несносен, чтобы быть бесчеловечным? — устало поддразнил он, на что Сае согласно пожал плечами. — Именно так... — подтвердил полузащитник, прежде чем отвернуться и неохотно выдавить почти неслышное признание: — И некоторые твои черты... не так уж плохи. Он пробормотал это себе под нос, раздосадованный тем, что в Иглесиасе иногда проскакивали притягательные качества. — Ты высокомерен, невыносим, бесцеремонен, временами жесток, незрел... — Ты клонишь к чему-то конкретному? — с усмешкой перебил его Иглесиас, вызвав у Сае обреченный вздох. Тот заставил себя произнести следующие слова, не смея встретиться взглядом с бывшим соперником: — Но ты одолжил мне свою куртку... — произнес он искренне. — Один этот жест отличает тебя от моего дерьмового наставника. Я был неправ... ты не Луна. Сае чувствовал вину за сравнение Иглесиаса с наследником с тех пор, как увидел его неожиданный срыв. Теперь он понимал, насколько болезненной темой был Луна для нападающего «Барчи». По какой-то причине... За этой враждой Иглесиаса к асу «Реала» должно стоять более глубокое объяснение. Но есть еще более веская причина, мешающая ему рассказать об этом мне... Сае нерешительно взглянул на Банни. Его сердце слегка сжалось: он не почувствовал ни капли облегчения в теперь уже мрачном поведении нападающего. Даже после того как Сае отказался от своего прежнего сравнения, Иглесиас всё еще всем сердцем верил в это обвинение — он точно знал, на кого похож. Кого я воплощаю... От этой мимолетной мысли у Иглесиаса скрутило живот. Он не смог полностью подавить тревогу и возразил Сае упавшим голосом: — Но я такой же, как он. Сае почувствовал, как атмосфера в комнате стала еще более тяжелой. Он ненавидел то, что и сам не мог отрицать очевидного сходства между Луной и Банни. Но даже так... он, черт возьми, отдельный человек. Только не говорите мне, что Банни этого не осознает... Тон Сае стал более твердым; он пытался утвердить то, что было очевидно для всех, кроме самого нападающего: — Иглесиас... ты не Луна. Банни почувствовал, как его тусклые глаза стали еще более бездонными от попытки Сае его успокоить. Нападающий понимал, что глубоко внутри, под этой похожей на наследника маской, от которой он позорно зависел, скрывается человек. Но ношение этой неподходящей роли стирало его индивидуальность до тех пор, пока от того человека, которым он был до того, как Луна начал его «лепить», не осталось и следа. Не то чтобы я вообще когда-либо по-настоящему существовал... — Нет... но я и не сам по себе, — наконец уныло произнес Банни, заставив Сае замолчать. Полузащитник не мог отрицать, насколько потерянным выглядел человек, живущий под личиной его бывшего соперника — настолько не на своем месте, что Сае с грустью задался вопросом: можно ли когда-нибудь снова найти настоящего Иглесиаса? Если бы их соперничество тогда расцвело, а не завяло, и если бы оба атлета лучше знали о похожих ситуациях друг друга — возможно, Сае мог бы стать тем компасом, который вывел бы Иглесиаса из этого привычного образа, за который тот цеплялся. Но, увы, от их прошлого остались лишь осколки. И даже если бы Сае и Иглесиас собрали каждое ностальгическое воспоминание, склеивание этих черепков не дало бы полной картины. Потому что после того, как Сае последовал за Луной, их соперничество осталось навсегда незаконченным. И уже слишком поздно возобновлять нашу отброшенную вражду. Не после того ущерба, который был нанесен в тот миг, когда наши беззаботные поддразнивания стали бессердечными. ...Верно? Каждая крупица логики в мозгу Сае твердила, что их соперничество разрушено и не подлежит восстановлению. Но его сердце всё еще помнило обжигающее ощущение руки Иглесиаса на груди. Он всё еще чувствовал, как это прикосновение необъяснимым образом уняло его дрожь. И несмотря на то, что за те несколько часов, что они провели взаперти в раздевалке Blue Lock, они успели несколько раз яростно поссориться, та легкая перепалка, что была между ними когда-то, чудесным образом вернулась. Не пытайся спасти эту необратимую трагедию... Оставь всё остальное невысказанным. Мы оба и так наговорили лишнего. И всё же ни их порой смелых слов, ни поступков было недостаточно, чтобы утолить давнюю жажду Сае заглянуть глубже поверхности их общей истории. Мне нужно знать, действительно ли нет будущего у этой необъяснимой связи, которую мы так извращенно создали. Сае внутренне убеждал себя, что хочет раскрыть правду об их участи лишь в надежде подтвердить, что будущее для них невозможно. Он не принимал никаких других причин для общения с Иглесиасом, независимо от того, было ли правдой его утверждение, что он не надеется на возрождение их соперничества. И я знаю, какой инцидент нужно разобрать первым... Это была, пожалуй, их самая худшая встреча — та разрушительная игра, которая началась после того, как Иглесиас узнал о предательском соглашении Сае с Луной. Младший подросток никогда не видел, чтобы его соперник проявлял такую жестокость до того рокового матча, и Иглесиас больше никогда не вел себя так злобно после него. Значит, он наверняка жалеет о том дне... Если бы Сае и Иглесиас смогли пережить свой самый темный час, возможно, они нашли бы свет в конце своего оборванного пути — даже если ни один из них больше не хотел быть ослепленным оптимизмом. Но если Сае чему-то и научился за это неудобное время, проведенное взаперти с Иглесиасом, так это тому, что один разговор может изменить всё. Сае сжал кулаки, готовясь задать этот роковой вопрос. На этот раз он не боялся, что разговор закончится плохо — скорее, он опасался того многообещающего исхода, к которому это могло привести. — Банни... — произнес Сае с леденящей серьезностью в голосе. — Ты помнишь первый матч нашего третьего сезона? Всё тело Иглесиаса напряглось от вопроса, который начал казаться больше похожим на допрос. Он закрыл глаза, чувствуя, как водоворот раскаяния грозит его поглотить. — Да... — глухо ответил Банни, и направленная на самого себя ярость начала делать его голос неустойчивым. — Я проклинаю ту трагедию каждый чертов день.